You are the Heart

Уилл пробудился в белой комнате, наполненной больничным запахом. Капельница в его руке тихонько пульсировала. Он пошевелился на узкой, жесткой койке, вдыхая полную грудью ноющую болью воздух, пытаясь сориентироваться. Он был не дома, это точно. Но и не в лаборатории Хокинса, потолки здесь были слишком высокими, а воздух слишком чистым и свежим. Тонкая синяя шторка опоясывала его кровать, и там, где два края не смыкались до конца, виднелись другие койки, столь же укрытые от посторонних глаз. В палате (или может в отделении?) царила тишина, нарушаемая лишь далеким писком и жужжанием аппаратов у других, невидимых постелей. Уилл поискал взглядом часы, но увидел лишь бледный круг высоко на одной из стен, будто те, что были здесь, недавно сняли. — Уилл? — Джонатан, до этого дремавший в кресле рядом, развернулся к нему. Он, должно быть, спал плохо, судя по фиолетовым кругам под глазами. — Привет. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — кивнул Уилл, не задумываясь. На задворках сознания таилось какое-то чувство неотложности, которое он пока не мог сформулировать, но знал, это связано с партией. — А остальные? — Они в порядке. Стабильно. Ты первый, кто проснулся, кроме меня и мамы. А мы только несколько часов как не спим, — он усмехнулся, — Наша семья никогда не отличалась хорошим сном, да? — Пожалуй… — Уилл попытался потереть переносицу, но вена от капельницы неприятно натянулась. В голове оставалось отчетливое, тягучее оцепенение, будто последние остатки похмелья или… или… — Постой. Джонатан, меня… меня что, усыпили? Рот Джонатана искривился. — Мы в больнице Хокинса. Похоже, сегодня утром, когда мы все сюда прибыли, санитары… Стив говорил, что не мог их остановить. А ты… — он немного сник, — Думаю, так было лучше. — Лучше? — Его недоумение переросло в гнев. — Что было лучше? — Уилл… — Что, Джонатан?! Джонатан очень осторожно взял его за руку. — Ты пытался уйти, Уилл, — сказал он. — Твои показатели были ужасны, но ты не давал себя лечить, потому что хотел… хотел найти Майка. Глаза Уилла расширились. Майк. У Векны Майк. Воспоминания сваливались в единую, самую ужасную цепь событий, будто в машине Голдберга. Он вспомнил, как несся обратно в библиотеку, как вскрывал уже разоренные книжные полки, как звал и бежал, звал и бежал, пока Стив и Аргайл не оттащили его обратно к фургону. —Нет времени на это, Байерс! Нужно доставить всех в больницу! —МАЙК! Он вспомнил, как Аргайл усадил его на переднее сиденье, почти себе на колени. Он вспомнил, как уткнулся лицом в яркую рубашку Аргайла и издал что-то среднее между стоном, криком и воем, вырвавшееся из самой глубины души. Он вспомнил, как Аргайл крепко держал его, неожиданно сильно, пока они не выехали из центра города, и паника уступила место отстраненности. Всю остальную дорогу всё проплывало мимо, как вода, его чувства были снижены до минимума. «Майк? Где Майк?» Какое-то время спустя яркий больничный свет вернул его к реальности. Он вспомнил шипение дверей, сотни незнакомцев, оборачивающихся, чтобы уставиться на него, сухой кондиционированный воздух, пот и запах чистящего средства для пола. Крики. Падение на колени в вестибюле, пол, твердый под коленями. Крики. Поднявшие его, волочащие через хлопающие двери конечности. Крики. Его ногти, впивающиеся в белые халаты, горло, охрипшее от крика. Крики. —Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Майк! МАЙК! Я должен его найти. Это моя вина. Я не могу без него. Не могу, не могу. Отпустите меня, отпустите, отпустите, отпустите, отпустите, отпустите… — Уилл. — Ногти Джонатана слегка впились в руку Уилла и боль вернула его, лишь настолько, чтобы осознать. — Уилл, ты должен успокоиться, иначе кто-нибудь вернется и сделает это снова. Ты понимаешь? — Я… — Уилл на секунду уставился сквозь него, затем снова откинулся на кровать. — Понимаю. — Хорошо. Уилл кивнул. Мир вокруг него отступил, оставив лишь отзвуки и размытые очертания. Когда он заговорил, его голос звучал издалека, будто принадлежал кому-то другому. — Сколько времени прошло? Я помню фургон и как мы сюда приехали, а потом… — Около двенадцати часов, — Джонатан еще раз сжал его руку, затем отпустил. — По словам Стива, они с Аргайлом привезли нас всех сюда на «Пиццамобиле» около четырех утра, и приемный покой больницы был в двух секундах от вызова 911, но тут появился Мюррей и до полусмерти напугал всех, пока мы не получили собственную палату. Он был здесь, когда я проснулся, тебе бы его видеть. На нем был этот огромный оранжевый вязаный свитер и какая-то сумасшедшая шляпа из фольги, но все его до чертиков боялись. Он выдумал целую историю про утечку газа в лаборатории и как нам всем нужна изоляция и чтобы нас обслуживали только специалисты из его команды. Куча мигающих удостоверений, которые, я думаю, он подделал у Оуэнса. Мы должны благодарить его за это место и за приватность. Уилл попытался улыбнуться ему в ответ, но не был уверен, удалось ли. — Где сейчас Стив и Аргайл? — Они поехали в лабораторию поспать около полудня. Скоро вернутся. Мамы Дастина и Эрики тоже приехали и забрали их, эти двое всю ночь следили, чтобы все были в безопасности, я не виню их за то, что им нужно было домой после такого. — А мама? — Она с Мюрреем. Они ждут, пока Оди выйдет из операции. Игла беспокойства пронзила туман. — Оди… она будет в порядке? — Да. Да, думаю, будет. Как я уже сказал, я проснулся всего пару часов назад и мало что помню после… всего. — Он опустил взгляд, теребя свободную нитку на простыне Уилла. — Все в порядке, если ты пока не хочешь об этом говорить, но… никто другой мне не расскажет, поэтому я должен спросить. Уилл… что там произошло? Последнее, что я помню, это как я раскачивал колонки, и разлом сотрясался, и казалось, что вот-вот произойдет что-то хорошее, потом все стало прерывистым и черным, и я проснулся здесь. — Я… — Уилл не мог смотреть на Джонатана. Шторы пульсировали и искажались по краям его зрения. Он спрятал руки под одеяло, чтобы скрыть дрожь. — Я не… — Перед его глазами вспыхнула картина: тела всех, разбросанные в разных оттенках грязи, их глаза широко раскрыты и пусты, кулаки сжаты. Он взглянул на руки Джонатана, одна ладонь была видна, и на ней были четыре свежих полумесяца, впившихся в плоть, по одному от каждого ногтя. — Ты больше ничего не помнишь? — Нет, — Джонатан покачал головой и издал нервный, прерывистый смешок. Еще одна ужасная ложь. — Нет, только странные сны. — Какие странные сны? — Под одеялом он отрывал заусенец, пока тот не начал кровоточить и жечь. Теперь он вспомнил, он знал, что Векна сделал с его друзьями, что провал Уилла позволил ему сделать с ними. «Я запер каждого из них в их собственных личных кошмарах», — сказал Векна. — «И здесь снова я должен благодарить тебя». — Это неважно. — Это важно, — Уилл жалел, что они не ведут этот разговор не в больничной палате. Это было похоже на то, как в детстве, когда Истязатель Разума завладел им, и все, что он мог делать, это сидеть в постели, а на него смотрели, осматривали и беспокоились. Чудак, каким он всегда себя знал, на всеобщем обозрении. Только в тот раз это была не его вина. В этот раз… — То, что я видел, было нереальным, Уилл. Я это знаю. Мама тоже это знает. И когда остальные проснутся, с ними будет то же самое. Возможно, потребуется некоторое время, но… мы будем в порядке. — Но это моя вина, — Уилл задыхался. Его руки теперь дрожали под простыней. Джонатан осторожно освободил их и крепко сжал, раздвигая пальцы Уилла, чтобы тот не смог снова ковырять свою кожу. — Это моя вина. — Что именно, Уилл? Как что-либо из этого может быть твоей виной? Это был Векна. Он это сделал. — Нет, — Уилл покачал головой, его лицо исказилось от слез. — Нет, ты не понимаешь. Это был я. Это была моя ошибка. Прости, Джонатан. Мне так, так, так жаль. Это он отправился в лодочный домик, он выболтал все их секреты незнакомцу, он был так наивен, что позволил всем использовать план этого незнакомца и выдал его за свой собственный. И ради чего? Улыбки, внимательного слушателя и шанса, всего на несколько часов, перестать чувствовать себя таким одиноким? Как он мог предать всех, кого когда-либо любил, в обмен на столь малое? Джонатан притянул его к себе и крепко обнял, держа до тех пор, пока дрожь не утихла. Его рука гладит спину Уилла вверх и вниз, пока дыхание младшего брата не выровнялось. — Это моя вина, — снова произнес Уилл, закрыв глаза и уткнувшись в мокрое от слез место на свитере Джонатана. — Я думал, я особенный, что смогу сделать это, как Оди. Я ошибался. Я был недостаточно силен и… я предал всех. — Предал? Уилл, мы проиграли битву. Никто никого не предавал. —Ты не понимаешь. —Тогда помоги мне понять. — Я не могу. Джонатан… — он отстраняется и смотрит на своего старшего брата, на человека, который знает больше его секретов, чем кто-либо другой на свете, кто был рядом с ним с тех пор, как Уилл был крошечным недоношенным ребенком в больнице Хокинса, а Джонатан был серьезным малышом, склонившимся над колыбелью и обещавшим держать его в безопасности. Уилл видит всю эту безусловную любовь в глазах Джонатана и слова застревают у него в горле. Если он раскроется, то знает, что Джонатан не сможет простить его, по-настоящему, а Уилл не сможет вынести этой утраты взгляда любви. Это слишком драгоценно, слишком редко. Поэтому он проглатывает правду и качает головой, повторяя:  —Я не могу. И тихо, Джонатан уступает.  — Хорошо. Уилл снова прислоняется к объятиям и они немного ворочаются, чтобы устроиться поудобнее. Это напоминает ему те ночи, много лет назад, когда Лонни кричал, а Джонатан позволял Уиллу пользоваться его большими наушниками, включая музыку так громко, что все, что Уилл мог слышать, это Джо Страммер, поющий в ухо, и чувствовать, как Джонатан мурлычет рядом с ним. — Я все еще серьезно говорю, знаешь ли, — бормочет Джонатан. — То, что я сказал в пиццерии. — Что? — голос Уилла приглушен. — Что я здесь и я всегда буду здесь, — рука Джонатана чуть сильнее обхватывает плечи Уилла. — Что я люблю тебя и ничто в этом мире никогда этого не изменит. — Но… — Ничто, Уилл. Хорошо? Уилл тяжело сглатывает, смахивая новые слезы. Все, чего он хочет прямо сейчас, это извиниться, плакать и желать, чтобы все было по-другому, но Джонатан теплый, твердый и знакомый, и с течением минут все становится хоть на минуту более терпимым. — Даже Лего в носу? Джонатан смеется, крепче обнимая его.  —Особенно Лего в носу. Уилл тоже смеется и на мгновение все кажется легким, почти нормальным. Он немного глубже утыкается головой в плечо брата.  —Я тоже тебя люблю, Джонатан, — говорит он. Они сидят там какое-то время, пока не появляется медсестра и не провожает их обратно к их отдельным кроватям. Усталость и остаточное действие лекарств медленно уносят Уилла в дремоту. Как тело в зыбучих песках, он снова погружается в сон.

***

Ранний вечер. Уилл лежит на кровати, глаза закрыты, лицо спокойно. Однако за этим внешним фасадом его разум работает на пределе. Капельницу сняли час назад и с тех пор он не спит, внимательно прислушиваясь ко всему, что происходит вокруг, главным образом чтобы составить картину своего окружения и, самое главное, найти выход. К счастью, палата небольшая (десять кроватей) и узкая, что означает, что звук отчетливо доносится из любого угла комнаты. Пару сотрудников недавно делали обход и из этого Уилл знает, что Оуэнс, Робин, Джонатан, Нэнси и Викки занимают ряд прямо напротив его кровати. Лукас справа от Уилла, а слева теперь пустая кровать Джойс, затем Хоппер, затем Оди. Двойные выходные двери находятся за Оди, и, судя по количеству нажатий на кодовую панель, они довольно сильно защищены от проникновения извне. Он отчаянно надеется, что это не так для того, кто хочет выбраться. Уилл открывает глаза и садится, опуская босые ноги на пол. Двигаясь как можно тише, он снимает больничную рубашку, находит свою одежду за прошлую ночь в аккуратной стопке в изножье кровати и натягивает её. Она выстирана и пахнет дешевым стиральным порошком, но, по крайней мере, она чистая. Лучше всего надеть обувь. Холодный, гладкий пол палаты слишком похож на влажную черноту пустоты, чтобы чувствовать себя комфортно. Помимо одежды, для него оставлены только обычный набор для умывания, расческа, мыло и мочалка. Он игнорирует все это, осматривая пространство в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать для самозащиты, например, ножницы или какой-нибудь хирургический инструмент. К сожалению, это компетентная больница и они не оставили ему даже ручки. (Хотя, если честно, даже если бы он нашел острый скальпель, мысль об использовании его против Векны смешна.) Осторожно Уилл раздвигает шторы вокруг своей кровати и крадется по центральному проходу палаты. Он осматривает другие кровати, проходя мимо, но сопротивляется желанию заглянуть внутрь. За этими шторами не было голосов, что должно быть означает, что остальные еще не проснулись, но не было ни кричащих аппаратов, ни суеты персонала, как он надеется означает, что все еще стабильны. Он должен верить этому предположению, он должен верить, что все будет в порядке. Вспышка света между шторами вокруг кровати его мамы заставляет его замереть.  Собравшись с духом, он заглядывает в щель и видит ее спящей, книга «Белый шум ДеЛилло» лежит, неустойчиво балансируя, на простыне рядом с ней, лампа для чтения все еще включена. Она, должно быть, вернулась после операции Оди, чтобы немного отдохнуть и в итоге задремала. Уилл останавливается в изножье кровати. Он не помнит, когда в последний раз видел свою маму такой. Ее волосы распущены и мягко лежат на подушке и она лежит на боку, подложив руки под подбородок, точно так же, как он сам часто делает. Он поражен, насколько она мала. Это зрелище заставляет что-то уязвимое скрутиться внутри него. Осторожно подойдя, Уилл аккуратно кладет книгу на прикроватную тумбочку, затем поворачивается к двери. Уилл заставляет себя не спеша идти по проходу, стараясь не скрипеть кроссовками по полированному полу. Он должен все исправить. Только он. Он тот, кого хочет Векна. Никто другой не должен пострадать из-за его ошибок. Он сбежит, найдет Майка и вернет его домой. Чего бы это ни стоило. Его пульс начинает учащаться по мере приближения к выходу. Вот оно. Дверные ручки блестят в приглушенном свете и… — Уилл. Он вздрогнул всем телом, сдерживая крик. Голос доносился из кровати Оди, в двух шагах влево от него и за больничной шторой. На мгновение он не двинулся с места, надеясь, что она спит, но затем она снова позвала, и ее голос звучал так тихо, надломленно и устало, что он не мог не ответить. Осторожно он отодвинул штору и проскользнул внутрь. Оди лежала совершенно прямо и неподвижно, ее одна видимая рука была истыкана трубками от капельниц, а указательный палец заключен в пульсоксиметр. Простыни едва скрывали объемные повязки, опоясывающие её живот, множество пластырей покрывали мелкие ожоги на её руках и ногах, а по линии роста волос тянулся свежий, только что зашитый порез. Её кожа была бледной, едва освещенной скудными бликами от экранов, мерцающих вокруг. Однако её взгляд был прикован к его лицу, неподвижный и проникновенный. — Привет, Оди, — Уилл присел на краешек кровати, понизив голос, чтобы не быть услышанным. — Как ты себя чувствуешь? — Плохо, — она поморщилась, — Но уже лучше. Благодаря тебе. — Её улыбка померкла. — Ты собирался уйти. Это был не вопрос и Уилл на сегодня уже был сыт ложью. — Да. — Куда? — Ты знаешь куда. — Он не хотел произносить это вслух. — Я должен всё исправить. — Да, но не один. Тебе нужны друзья. Тебе нужна я. — Мы уже делали это в первый раз, Оди. А теперь посмотри на всех. Они все в коме. Мама и Джонатан — единственные, кто проснулся, а ты… ты… — он крепко прикусил губу, пока желание рыдать не отступило. — Я ненавижу видеть тебя такой. Это всё из-за меня. — Нет. — Оди приподнялась, чтобы лучше его видеть. Она осторожно двинулась, бережно оберегая швы, но выражение её лица было решительным. — Останься здесь. Уилл вздрогнул, когда что-то ударило его по голове сзади. Это был сэндвич из больничного автомата, из белого хлеба с какой-то неопознанной, тонкой начинкой. Кто-то оставил поднос для Оди на стуле для посетителей и она притянула сэндвич своей силой. Он шлепнулся на колени Уилла с сухим треском. — Ешь, — сказала она. Затем, когда он не пошевелился: — Ешь или я позову медсестру. — Взгляд Уилла метнулся к двери. Хмурое выражение на лице Оди усилилось. — Уйдешь и я тоже позову медсестру. Она уставилась на него тем же взглядом, который изгонял чудовищ, переворачивал фургоны и разрывал порталы между мирами. Уилл вздохнул, отправил сэндвич в рот, откусил и жевал, пока тот не исчез. — М-м-м, вкуснятина, — произнес он безжизненным голосом. — Тебе нужно поесть. — Я в порядке. — Я ненавижу это слово, — Оди поморщила нос. — «В порядке». Люди говорят так, только когда им на самом деле плохо, но это должно означать, что им не плохо. — Люди глупы. — Ага, — она поймала его взгляд. — Действительно глупы. Уилл откусил еще кусочек сэндвича. Ему казалось, что это сыр, но сейчас всё было на вкус как пыль. — Я знаю, почему ты хочешь уйти, — снова произнесла Оди, выводя его из оцепенения. — Но нам нужно сначала отдохнуть и восстановиться. Иначе мы просто снова окажемся здесь. Возможно, станет еще хуже. Уилл покачал головой. — Я могу всё исправить, Оди, — сказал он. — Но я должен идти сейчас. Каждую секунду, что мы сидим здесь, Векна на свободе. Он держит наших друзей, и кто знает, что он может с ними… — он осекся, уставившись в пол, пока мир не перестал расплываться перед глазами. Он никогда не видел других жертв Векны, но он видел Макс. Даже мысль о том, что Майк лежит так же, опустошенный и отчаявшийся, заставляла его желать разорвать себя на части. — Нет, — пальцы Оди коснулись его руки, заставив вздрогнуть. — Они живы, мы оба это чувствуем. — Нехотя он кивнул. Она была права, нечто среднее между предчувствием и догадкой подсказывало ему, что Майк Уилер дышит и стабилен, где бы он ни находился. — Мы всё исправим вместе, — снова сказала Оди. Уилл не осознавал, что плачет, пока первая слеза не упала на простыню. — Как ты можешь так говорить? Ты знаешь, что я сделал. Векна обманул меня. Я предал вас всех. Оди нахмурилась. — Векна умеет лгать. Он солгал нам всем. — Не так, как он солгал мне. — Почему ты был другим? — Оди нахмурилась. — Он сделал что-то еще? —Я не могу тебе сказать… Я… Подобно Джонатану, Уилл видел открытость в глазах Оди, веру в то, что он хороший человек, достойный доверия. Он не мог заставить себя показать ей, что она ошибается. Оди протянула руку, давая ему возможность сказать всё без слов, но он отдернул свою. — Я не могу, Оди. — Ты хочешь уйти один, сегодня вечером…— она сделала долгую паузу, наблюдая за его лицом своими глубокими, пронзительными глазами. — …потому что ты поверил лжи Векны в большей степени, чем мы. Поэтому? — Отчасти.  Он вытер слезы рукавом. — Но не всё.  Снова это был не вопрос. Уилл кивнул, горло сдавило.  —Другая часть… она связана с Майком, не так ли? Что-то в том, как она это произнесла, заставило Уилла замереть. Он знал, что должен ответить: «Конечно, он мой друг» или «Я просто волнуюсь» или «Прости, что думаю о нем все время, когда другим нужна помощь», но он не мог. Больше не мог. Да, другие ранены. Да, это включает его семью. Да, всё, о чем он мог думать, это Майк, и да, ему, наверное, следовало бы чувствовать себя плохо из-за этого. Беда в том, что сейчас он не мог чувствовать ничего другого. Притворяться обратным — это еще одна ложь. — Я должен пойти к нему. Это убивает меня, Оди. Мне нужно вернуть его домой. — Как он тебя вернул, — пробормотала Оди. В тишине, в безмолвии и легком касании их кончиков пальцев, между ними пролетали образы: двое мальчишек в костюмах Охотников за привидениями, обнявшись. «Я отвезу его домой». А позже, когда одна маленькая рука крепко сжимает другую, влажная, но полная уверенности. «Сумасшедшие вместе, верно?» Оди приблизилась к нему. Он вздрогнул, но она всё равно положила руки ему на плечи, мягко заставляя взглянуть ей в глаза. — Уилл. — Что? — Я люблю тебя. Он нахмурился.  — Что? — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — уклончиво ответил он, всё ещё сбитый с толку. —Я знаю. Уилл? — Её глаза пригвоздили его. —Да, Оди? — Ведь существуют разные виды любви, не так ли? — Я… я думаю, да. Куда она клонит? — Мне потребовалось много времени, чтобы это понять. О любви. — Руки Оди соскользнули с его плеч, но она не отодвинулась. — Сначала я думала, что есть только один вид, а потом я подумала, что их так много, что найдется свой для каждой комбинации любого человека где угодно. Возможно, это по-прежнему верно, но ведь есть типы, не так ли? Они ощущаются по-разному и означают разное. — Лицо Оди было сосредоточенным, но когда она сделала еще один вдох, он задрожал. Уилл взял её руку и бережно сложил её между своих, как раненую птицу. —Что ты имеешь в виду?— тихо спросил он. — Я думаю, первая любовь, которую я по-настоящему поняла, была любовь к вещам. Таким, как вафли. — На ее лице мелькает легкая улыбка. — И теплым кроватям и тому, как пахнет торговый центр, и когда вещи просто красивые. Потом есть любовь к друзьям, к ней было страшнее учиться, потому что нужно еще и доверять, нужно выбирать, заботиться о ком-то, а иногда можно ошибиться, и они могут оказаться плохими или пугающими. Как Генри.  Она немного пожимает плечами, отбрасывая воспоминание.  — В прошлом году я узнала о самой лучшей, или лучшей для меня прямо сейчас, о той любви, что означает семью, как у меня с Хоппером, Джойс, Джонатаном и тобой.  Она сжимает его руку.  — А потом есть последний вид и я думаю, я все еще пытаюсь понять его. Любовь, как у Джонатана и Нэнси. Как у Хоппера и Джойс. Как у Лукаса и Макс. — И ты и Майк, — добавляет Уилл, потому что должен. Потому что он не может задаться вопросом, даже на секунду, почему Оди не поставила себя и Майка на первое место в этом последнем списке. Но потом Оди качает головой.  — Не знаю. Я больше не уверена. — Нет, Оди, это неправда. Майк любит тебя, он сказал это, когда ты была с Векной, помнишь? И раньше, когда думал, что ты не слышишь. Вы любите друг друга, и это спасло тебя. Ваши сердца.  Уилл напряжен так, что его мышцы кричат.  Он не знал, хватит ли у него сил сделать это снова, прямо сейчас и без картины, чтобы спрятаться за ней, но он должен был найти способ. Должен. Потому что Оди нуждается в Майке, потому что Майк нуждается в Оди, и потому что Уилл больше не мог подвести никого. —Сердца, — промурлыкала Оди, повторяя за ним. — Уилл, пожалуйста, послушай. Мне нужно сказать тебе, что Майк… он рассказал мне о картине. Он сказал… он сказал, что я сказала тебе, что рисовать. Он сказал, что ты сказал ему, что я это сделала.  Уилл кивает, совсем чуть-чуть. Достаточно. Оди наклоняется ближе. — Почему ты солгал? Уилл не ответил. Он даже дышать не мог. Он пытался произнести слова, но мог лишь формировать их губами. Они поднимались по его горлу, как крик, как последний вздох умирающего животного. Глаза Оди смягчились. Когда она заговорила, ее голос был настолько нежным, что разбивал ему сердце.  —Потому что ты его любишь, — сказала она. — Это не имеет значения. Он любит тебя, Оди. Он любит. Очень сильно. Обещаю тебе, что любит.  — Я знаю.  Она перевернула руки и взяла его за запястья, нежно, но твердо, не давая отстраниться. — Я знаю, что любит. И я тоже люблю его, но… я не думаю, что у нас правильная любовь. Я думаю, я бы… чувствовала себя по-другому… если бы это было правильно. И… и я думаю, что твоя любовь, возможно, и есть правильная. Ее слова звучали странно отрывисто, еще больше, чем обычно. Она посмотрела на него и в ее глазах тоже были слезы. Это ощущалось, будто они вырывали длинные осколки стекла откуда-то из груди, по одному. Это была глубокая, пронзительная боль, но единственный способ исцелиться. —Это не та любовь, — прошептал Уилл, раздавленный стыдом. — Я не должен любить его, не так. Это не разрешено, Оди. Я неправильный, что чувствую так. —Почему? — просто спросила Оди. — Любовь — это прекрасно. — Нет, ты не понимаешь. Это не нормально, не для того, чтобы парень и парень… были так. — Но… — большие пальцы Оди гладили ладони Уилла, пока она думала. — Но разве не важнее, чтобы это была правильная любовь, а не то, между парнем и девушкой, или парнем и парнем? Уилл плакал в открытую. Он свернулся так сильно, что наклонился вперед, положив лоб на плечо Оди. — Я… я не знаю, — прошептал он так тихо, что едва слышал сам себя. — Я… если бы я мог решать такие вещи, тогда… тогда да. Думаю, так. — Уилл закрыл глаза, одновременно готовясь к ее словам и впитывая их. — Майк думает, что любит меня, как Лукас любит Макс, — говорит Оди, — и, может быть, любит. Но иногда я думаю… может, он тоже запутался? Может, поэтому он так долго не мог сказать, потому что сам не был уверен. — Он был уверен, когда спас тебя от Векны. Он верит, что любит тебя так, и в конце концов это главное.  Уилл снова издает дрожащий вздох. В этом месте нет лжи, нет границы между ними, только истина, только честность.  — Он любит тебя так, правильно, обычным способом. И он любит тебя больше, чем меня. — Может быть, — говорит Оди и от того, что она не отрицает этого, становится так больно, но в то же время это именно то, что нужно здесь, потому что это правда. Она не знает. Она не может дать ему счастливый конец. Она не может распутать реальность для него больше, чем кто-либо из них может изменить то, что у них в сердцах. Оди обнимает его, неуклюже, из-за капельниц. Она пахнет больницей и немного так, будто ей нужен душ, но Уиллу всё равно. В её объятиях темно и безопасно, и это держит его крепко.  — Я не знаю этого наверняка, Уилл, и я еще мало знаю о любви, как я уже сказала, но… я хочу сказать тебе кое-что, что я чувствую. Я чувствую это, как мы иногда чувствуем вещи из Изнанки.  Она ждет, пока Уилл кивнет: понимание, принятие, разрешение.  —Уилл, я думаю, Майк действительно любит меня. Но его любовь ко мне — не навечно. Не навсегда. —Я не понимаю. — Он такой же, как я. Он не знает о любви. Пока нет. Он не готов для тебя. — Он никогда не будет готов, Оди. — Думаю, ты ошибаешься. Думаю, ему нужно время. Очень сильно. Уилл смотрит на нее. Его глаза щиплет.  — Но у нас нет времени. Оди касается его лица и от его слов по ее щекам стекают две идеальные слезы, по одной на каждой.  —Нет, — говорит она с большей нежностью, чем кто-либо из них может вынести. — Нет, нет. Они движутся как одно целое, обнимая друг друга и крепко держась. Лицо Оди болезненно вжимается в его плечо, ногти впиваются в его спину. Трудно дышать. Невыносимо. Он чувствует себя самым любимым в своей жизни. — Ты — сердце, Уилл, — говорит ему Одиннадцатая, ее пульс сильный и уверенный, бьющийся в унисон с его. — Ты всегда был сердцем. Уилл дрожит от всхлипа и обнимает ее крепче.  —Как мне это исправить, Оди? Я не знаю, как это исправить. — Я тоже, — Оди кладет одну руку на грудь Уилла. — Но ответ у тебя. Там. Мы должны найти его. — Я не могу. Я… я ошибка. Я бракованный. Я впустил тень, а потом Векну, и… — Нет. Ты не ошибка. Ты никогда не был. — Ее глаза были свирепыми, прикосновение — нежным. Она не позволит ему отвести взгляд. — Единственное, что ты сделал неправильно, это не доверился нам с правдой. Ты скрывал вещи, потому что тебе было стыдно, потому что думал, что мы больше не будем тебя любить. Но я люблю тебя, мы любим тебя, несмотря ни на что. —Она улыбается, совсем как Джонатан, и это причиняет боль лучшим образом. —Хорошо? Он кивает, выдавливая ответ сквозь дрожащие, мокрые от слез губы.   — Хорошо. — Хорошо, — снова говорит Оди. — А теперь останься со мной сегодня ночью и расскажи мне всё. Всё. Доверься мне и мы найдем ответы вместе. Обещаешь? Что-то внутри Уилла треснуло, глубоко там, где боль была сладкой, как сжатый узел мышц или сустав, вставший на место. Он обхватил щеку Оди одной рукой. Он любил ее. Боже, он любил ее. Он любил их обоих, но так по-разному. Она зеркально отразила его жест и от ее прикосновения он знал, что она чувствует то же самое. — Обещаю. Он начал говорить. Он рассказал ей всё, с самого начала. Из Хоукинса, Индиана, 1983 года.

***

Оди и Уилл говорили весь вечер и к тому времени, как Уилл заполз обратно в постель, он был так измотан, что заснул тут же и крепко. Казалось, прошла едва секунда, прежде чем кто-то начал его трясти, будя. Сначала он протестовал, потом уловил срочность. Тот, кто будил его, был в отчаянии, его хватка на плече была тисками. Его будили так, будто мир вот-вот рухнет. Он открыл глаза. Оди стояла над ним. Ее лицо было белым от боли, а свободная рука цеплялась за стойку для капельницы, единственное, что удерживало ее вертикально. — Проснись, — прошипела она. — Уилл, проснись. Что-то случилось. — Случилось? — Уилл моргнул, оглядываясь. В комнате было тихо и неподвижно, как весь день. Ничего не изменилось. — Что случилось? С Майком? — Нет. С Макс, — ее глаза были широко раскрыты. — Мы должны поговорить с Макс. —Как? — Нам нужно сделать NINA. — Она тяжело опустилась на его кровать, морщась. Ее швы определенно кровоточили. — Мне нужно поговорить с ней в пустоте. — Хорошо. Мне найти воду? Повязку на глаза? — Уилл уже оглядывался вокруг, надеясь на вспышку вдохновения. Он ничего не нашел и Оди уже качала головой. — Нет времени. Я могу пойти в своем сознании, но… не одна. Я слишком ранена. Но мы можем пойти вместе, если ты поможешь мне, как раньше. — Что угодно, — Уилл уже протягивал руки. — Что угодно, Оди. Бери, что нужно. —Спасибо.  Она забралась на кровать и он подал ей подушку, чтобы поддержать ее спину. Пока она устраивалась, Уилл схватил свою футболку и скрутил ее в повязку на глаза. Оди опустила голову и он завязал ее. Его пальцы неуклюже двигались и он был почти уверен, что она тоже дрожит. Они были так уставши. Пока он работал, он начал чувствовать то же самое, что описывала Оди, что-то кроваво-больное и срочное, что-то о Макс. Оди выпрямилась и протянула руки. Уилл немедленно взял их, образуя круг между ними. — Готова? — спросил он. — Готова, — сказала Оди. Ему хватило времени лишь закрыть глаза, когда его охватил холод. Как и тень, он был бесконечным, разрывающим и ледяным. Частично это была все еще Оди, все еще знакомая, но он также чувствовал отсутствие ее энергии, пробелы, которые нужно было заполнить, как молочную кислоту в мышцах после долгого бега. Он сосредоточился на пробелах и начал лить, отправляя каждый кусочек энергии и тепла, которые дали ему последние несколько часов, чтобы заполнить эту ревущую пустоту. Это было труднее без тени, но постепенно, как свет спички в убежище от шторма, что-то разгорелось, росло, оживало между ними. Уилл не знал точного момента, когда они пересекли порог. Все, что он чувствовал, это новую глубину тьмы за веками. Он сжал руки Оди, дождался ее ответного сжатия, и они вместе открыли глаза. Пустота простиралась вокруг них, бесконечная, скользкая, черная. Инстинктивно он потянулся к тени и внезапная тошнотворная пустота охватила его. Где бы ни была тень, она больше не ждала его и не присматривала за ним. Эта мысль сделала его еще печальнее, чем он ожидал. Уилл встал на ноги и помог встать Оди. Стоя, он почувствовал легкое головокружение, как будто кровь еще не дошла до головы. Его глаза встретились с глазами Оди и он понял, что она чувствует то же самое. Она подошла немного ближе к Уиллу. — Что-то… Прежде чем она успевает сделать хоть шаг вперёд, из темноты что-то вспыхивает и несётся на них волной ослепительных вспышек и треска. Это не Векна и не тень, но от этого не меньше страшно. Уилл и Оди прижимаются друг к другу, когда пустота растворяется и вспыхивает ярким светом. Они спотыкаются по мягкому ковру, заходя в маленькое, тихое пространство, от которого веет слабым запахом лака для ногтей, солнцезащитного крема и масла лаванды. Они открывают глаза. Уилл не узнаёт мягкое, розоватое сияние абажура из ракушки, потёртый лоскутный пуховый плед или яркий плакат «Бесконечное лето», приколотый рядом с кроватью, но Оди узнаёт. Она осторожно приближается к Уиллу, чтобы их плечи коснулись друг друга. — Это комната Макс, — говорит она. — Из старого дома. Они вместе обводят взглядом солнечно-жёлтые стены, воздушные занавески и небрежную книжную полку, заваленную безделушками. — Это не Векна, — говорит Уилл, — но всё равно ощущается как… — Странно, — заканчивает Оди. — Печально? — Ну это уж совсем грубо, — раздаётся новый голос сзади, со стороны кровати. Они резко оборачиваются, глаза широко раскрыты и видят Макс, сидящую по-турецки в центре кровати. На ней любимая ярко-полосатая футболка, волосы распущены и сияют как всегда. Единственный знак того, что они не вернулись в прошлое, плеер, свисающий с шеи, и тёмный, немного тревожный взгляд в её ярко-голубых глазах. — Макс… — Оди делает полшага вперёд, задыхаясь от облегчения, а потом замирает. — Это правда ты? — Да, это я, — отвечает она, бросая Оди дерзкую полуулыбку, которая говорит больше всяких слов. — Интересно, когда вы, наконец, заглянете. Кто-нибудь собирается рассказать мне, что, чёрт возьми, это за штука? На мгновение она мерцает, перемещаясь с центра кровати к краю, словно вспыхнув вспышкой цвета. Её руки, прежде пустые, поднимаются к ним. В её ладонях липкая чёрная масса жил, стекающая между пальцами. И там, в самом центре, сидит Глаз.