You are the Heart

— Хочешь включить радио? — спрашивает Джойс, кивая на потрёпанную приборную панель своей машины, когда они выезжают с территории мемориальной больницы Хокинса. — Нет, спасибо. Уилл ещё плотнее вжимается в дверь со стороны пассажирского сиденья и смотрит, как улицы Хокинса расплываются за окном в полосах коричневого, зелёного и бежевого. День серый, тяжёлые брюха туч нависли низко-низко, набухшие дождём. Осенний ветер настиг их ещё на парковке, заставив обоих поёжиться и Уилл убеждает себя, что именно поэтому он кутается в слишком большой для него плащ (Хоппера), найденный на заднем сиденье, с ощущением, будто согреться ему уже никогда не удастся. Чуть позже девяти утра. Партия начала просыпаться ещё несколько часов назад, но только сейчас всех успели осмотреть и в большинстве случаев отпустить. Оуэнс восстанавливается после сломанного ребра, полученного во время атаки Векны, поэтому остаётся в больнице для дальнейшего лечения. Медсёстры также согласились оставить Лукаса ещё на одну ночь для общего наблюдения, хотя это скорее из сострадания к его горю по Макс, чем по медицинским показаниям. Остальные постепенно разъезжаются. Стив заехал час назад, чтобы отвезти Викки и Робин по домам в Новый Хокинс. Нэнси и Джонатан поехали с ним, решив пожить пару ночей у Уилеров. По легенде Майк всё ещё на карантине, гостей к нему не пускают, и Нэнси считает, что так ей будет проще удержать Карен от лишних расспросов, если она вернётся под её крышу. Эрика, разумеется, у себя дома, рассказывая семье похожую историю про Лукаса, Дастин с мамой. Уилл знает, что с ним всё в порядке, потому что с рассвета тот демонстративно игнорирует его вызовы по суперкомму. И наконец, Хоппер везёт Оди обратно в лабораторию (она ещё не до конца восстановилась, но Мюррей провернул очередное административное чудо, добившись разрешения лечения на дому) и собирается остаться там на ночь, чтобы помочь ей снова освоиться. Наверное, были какие-то планы встретиться на следующий день или вечером, или хотя бы устроить общее обсуждение по суперкомму, но Уилл не уверен. Он едва задержался достаточно долго, чтобы получить справку о хорошем состоянии здоровья, и даже не вернулся в палату, чтобы попрощаться. Джойс медленно въезжает во двор, минуя тот самый побитый сторожевой пост, мимо которого Уилл раньше проезжал «Неужели это было всего несколько недель назад?» и останавливается у обветшавшего крыльца. Уилл чувствует взгляд матери у себя между лопаток, пока он достаёт сумку из багажника (в ней почти ничего, только вещи, оставленные в лаборатории Хокинса). Она не настаивает на разговоре, впуская их в дом, и не идёт за ним, когда он делает вид, что не слышит её предложения выпить кофе, и сразу поднимается к себе. Его комната немного несвежая после нескольких дней без него. Уилл вываливает содержимое сумки на стол, не заботясь о том, что вещи падают на пол, и валится на кровать. Всё кажется каким-то уменьшившимся, будто его не было дома годами и он вырос на целых три фута. Он теребит клетчатые простыни и вдыхает запахи дома. Это должно бы утешать, быть окружённым безделушками детства, но это не так. Вместо этого он думает о Макс, укутанной в хрупкую, тонкую, как яичная скорлупа, версию собственной спальни, и о том, как легко она рассыпалась, когда за ней пришёл Векна. Мысли против воли возвращаются к дому Уилеров. Нэнси и Джонатан сейчас там. Уилл ещё не был в их новом доме в Новом Хокинсе, поэтому представляет их возвращение в дверях старого: рукопожатие для Джонатана и неловкое объятие для Нэнси от Теда, заботливая суета Карен, липкие объятия Холли. Их бы усадили за стол, уже накрытый завтраком, точно так же, как раньше. Тед снова уткнулся бы в газету, Холли ёрзала бы на своём детском стуле, а Карен кружила бы рядом, щедро раздавая вопросы и добавки. Уилл видит, как Джонатан и Нэнси ёрзают на стульях, стараясь держаться ровно и не смотреть друг на друга. …А потом — пустой стул Майка. Трещина посреди идеальной домашней сцены. Тед и Карен уже получили новости о Майке по телефону и после визита накануне. Мюррей позаботился о том, чтобы истории, рассказанные семьям, звучали максимально убедительно: их передали агенты в форме, с официальными соглашениями о неразглашении, отчётами со страшными схемами и множеством мелкого шрифта, придающего всему вес. Виновным объявили достаточно правдоподобное химическое вещество, утечка которого объясняла необходимость карантина и потери сознания, но не сулила долговременных последствий. Тем утром всем семьям позвонили и сказали готовиться к возвращению детей. Все, даже Лукас, пошли на поправку. Все кроме Майка… Уилл не понимает, откуда Нэнси и Джонатан нашли в себе смелость войти в этот дом, сесть за этот стол и посмотреть в глаза Карен Уилер, полные надежды. Как они могли кивать и улыбаться, наблюдая, как она готовится к выздоровлению сына, зная, что на самом деле есть огромный шанс, что она никогда его больше не увидит? Что его больше никто никогда не увидит? Страх просачивается внутрь липкий, холодный, сворачивающийся. Майк почти сутки в Изнанке, один на один с раненым и жаждущим мести Векной. Что с ним происходит сейчас, в эту самую секунду? Его пытают, как Макса? Или что-то ещё хуже? Джойс стучится в дверь, выдёргивая Уилла из оцепенения. — Обед готов. Я сделала спагетти. — Я не голоден. — Уилл… — Мам. — Уилл.  Он слышит шорох за дверью и понимает, мама упёрла руки в бёдра.  — Либо ты выходишь и ешь, либо я захожу, и мы разговариваем. Выбирай, малыш, но варианты только такие. Спагетти — его любимое блюдо, но он не чувствует вкуса ни одного кусочка. Они едят, глядя телевизор, держа тарелки на коленях то, что Джойс обычно разрешает только на дни рождения и Рождество. Уилл заставляет себя досидеть ещё один выпуск какого-то дневного ток-шоу, пытаясь отвлечься от тревоги. Разумеется, безуспешно. Отголоски горя друзей бьются в его груди, как второе сердце, бесконечный круг искажённых отчаянием лиц, их последние крики перед тем, как тьма поглотила их, их дрожащие, широко раскрытые глаза, когда они один за другим просыпались от своих худших кошмаров. Без Уилла ничего бы этого не случилось.  Он — причина, по которой они выбрали план с четырьмя ударами. Он — причина, по которой Векна разыграл их именно так, как хотел. И он — причина того, что у Векны нашёлся идеально подобранный кошмар для каждого из его друзей и союзников. Ты — сердце. Голос Оди эхом разносится в его голове. Он хватает диванную подушку и прижимает к груди, пряча лицо в мягких складках. Он пытается утонуть в воспоминании о тёплых руках Оди, её тихом голосе, спокойной уверенности, но шипящий голос Адама всплывает где-то в глубине сознания и режет еще сильнее. Ты не сердце. Ты слабое звено. Всё это, твоя вина. Уилл резко просыпается, всё ещё на диване, рядом с мамой и каким-то мусором по телевизору. Он не заметил, как уснул. Джойс тут же оказывается рядом, гладит его по волосам, прижимает тёплые ладони ко лбу, бормочет успокаивающие слова, которых он не слышит и на которые не может ответить. Его трясёт, кожа холодная и влажная от пота. — Мам? — голос срывается. — Мама. — Я здесь. Я здесь, милый. Она делает ему горячий шоколад и снова укутывает на диване, как когда он был маленьким и каждую зиму болел гриппом. Уилл вдыхает приторную сладость тающих маршмеллоу, взбитых сливок и дешёвого какао и позволяет себе немного отпустить напряжение. Джойс устраивается рядом и переключает тревожное реалити-шоу на старый чёрно-белый вестерн, идеальный тем, что он деревянный, скучный и не требует внимания. К тому же он длится целую вечность и в какой-то момент Уилла снова клонит в сон. Он тянется к маме и в итоге кладёт голову ей на плечо. Она подвигается, чтобы ему было удобнее, и рассеянно гладит его по лбу, не отрывая взгляда от экрана. В воздухе запах пыли, семьи и остывающего какао. Уилл закрывает глаза. Он просыпается уже после наступления темноты, под пледом, в тихой пустой гостиной. На столике рядом лежит пакетик M&M’s, стакан воды и записка от Джойс: остатки еды в холодильнике, она легла пораньше. Он, спотыкаясь, слезает с дивана и уносит перекус и воду в комнату, словно обереги от ночи. Он готовится ко сну, но стоит голове коснуться подушки, сон исчезает. Почти час он лежит, считая пятна на потолке и стараясь ни о чём не думать. И снова не выходит. Есть тысяча других вещей, которыми он мог бы заниматься. Которыми он должен заниматься. Хуже того, его друзья делают это прямо сейчас. Джонатан звонил днём с новостями и Уилл несколько раз слышал треск суперкомму, так что знает, все весь день работают, стараясь что-то изменить. Эрика и Дастин вникают D&D, пытаясь найти лазейку, которая позволила бы освободиться от Глаза и при этом победить Векну. Оуэнс подходит к проблеме с медицинской стороны, обзванивает академических знакомых, обсуждая трансплантации и ампутации в сотнях гипотетических сценариев, несмотря на то, что сам всё ещё прикован к больничной койке. Нэнси и Джонатан, разумеется, удерживают Уилеров в спокойствии и следят, чтобы все версии совпадали. Робин и Вики со своей семьей изображают нормальную жизнь, втайне собирая усилители (Робин) и оружие (Вики) для следующей атаки. Лукас дежурит у Макс, Хоппер с Оди, и… И он просто лежит здесь и тревожит  Джойс настолько, что и она не может заняться ничем полезным. Он ни раз предлагал помощь, пока был в больнице Хокинса. Сначала, после того, как всё объяснил Лукасу, потом, после разговора с Оди, когда все пришли в себя. Но ему отказали. Ему нужен отдых, говорили они. Он его заслужил. Ему следует поехать домой. Но Уилл не дурак. Он видел боль в глазах Лукаса, то, как тот избегал его взгляда и держался на расстоянии всё утро. И дело было не только в Лукасе. Все они вздрагивали от резких звуков, от тёмных углов, от мигания лампочки. Они ранены и преследуемы кошмарами, и они знают, всё это из-за него. Неудивительно, что они хотят убрать его с дороги. Где-то между часом колдовства и рассветом Уилл окончательно сдаётся и вылезает из кровати. Он одевается неловкими, спотыкающимися движениями, усталость гудит за глазами, а в животе жёсткая, непреклонная решимость. Прятаться здесь больше нет смысла, притворяться и откладывать неизбежное. Уилл знает, в той глубинной, чуждой части себя, выжженной множеством чудовищ, то, чего остальные не понимают: никакие знания, усилители и обрезы в мире не будут достаточны. Векна не настольный монстр с фиксированным числом очков здоровья, он сила, порождение таланта и разума Генри Крила, спрессованное годами горечи и боли в чистую, неумолимую волю. Он уже за гранью страха, раскаяния и сомнений, возможно, и за гранью самой смертности. Его нельзя остановить, пока он не получит желаемое: собственный мир, мир свободы, тьмы и неукротимого творения, с ним самим в роли Вечного Короля. И именно здесь, разумеется, скрывается решение, та роль, которую может сыграть только Уилл. Потому что Уилл уже создавал мир, когда был маленьким мальчиком, убегавшим от чудовищ и отчаянно мечтавшим о месте, где можно спрятаться. Более того, Уилл, как и Генри, жаждал убежища без стыда, вины и одиночества. И, наконец, как и Генри, Уилл создание Изнанки, осквернённый, перевёрнутый, уже не такой чистый и светлый, как его друзья. С тех пор как Изнанка впервые забрала его, это сформировало его на этот момент, чтобы он был тем, кто может удовлетворить потребности Векны. И потому справедливо, что именно он положит этому конец. Он построит Генри рай в Изнанке и станет его спутником на столько, сколько тому потребуется. Взамен он попросит лишь навсегда запечатать Хокинс и сохранить всех остальных в безопасности. И если это будет стоить Уиллу жизни, друзей, будущего? Что ж… Есть вещи, ради которых умирать куда страшнее. В своей комнате Уилл дрожащими пальцами завязывает шнурки на ботинках, дыхание рваное в неподвижной полуночной тьме. Сегодня ночью он отдаст себя Векне и спасти всех, кого любит.

***

Клайв, охранник, у которого сыну нравятся рисунки Уилла, обходит сад каждый час, минута в минуту. Съёжившись на кровати и уже взмокший под зимним пальто, Уилл наблюдает, как тонкий луч фонарика Клайва скользит вдоль границы участка Байерсов, затем огибает дом и направляется к сборному сторожевому домику. Пора. Сначала он включает радио тихо, но на пару делений громче обычного, чтобы мама, если проснётся, решила, что он всё ещё у себя в комнате. К тому же звук приглушает шорох, с которым он сдвигает окно и неловко выбирается на заднее крыльцо. Сегодня луна стоит высоко, серебря каждый лист в саду. На миг он замирает, зачарованный паутиной, мерцающей в углу между балкой крыльца и черепицей крыши, затем встряхивается и идёт за велосипедом. Теоретически у Байерсов есть забор на заднем дворе, но дыр в нём столько, что он без труда проводит велосипед через одну из них. Оказавшись по ту сторону и отъехав достаточно далеко от дома, чтобы его не было слышно, Уилл садится и направляется в лес. Ехать трудно, ночные тени и извилистые корни деревьев делают дорогу коварной, но он упорно продвигается вперёд. Следы ног в лесу слишком легко потерять, а вот велосипедная шина оставляет куда более четкую отметку. Он хочет оставить след, чтобы потом они смогли восстановить историю того, что он собирается сделать. Он думал оставить записку или даже несколько писем, как Макс, но слова никогда не давались ему легко, да и времени не было. Вместо этого он оставил на столе один из своих старых рисунков, копию семейного рождественского вечера. Он знает, что мама любит его особенно. Он надеется, что она поймёт, что это значит. На мгновение он представляет, как утром мама откроет дверь его комнаты, увидит рисунок, заметит незапертый замок на окне и отсутствие велосипеда на крыльце. Грудь сжимается. Он заставляет себя думать не об этом, а о мире за окном, о том, каким он может стать, если всё пойдёт по плану. Возможно, впервые за целый год Джойс отдёрнет занавески и увидит ярко-синее небо, свежий воздух, может быть, даже услышит пение птиц. Она проснётся в новом и лучшем мире. В мире, где не будет Уилла. В этом есть некая симметрия, думает Уилл, обливаясь потом на очередном подъёме. Он был первым, кто попал в Изнанку, и теперь станет последним. Он был тем, кто, не умерев там, где должен был умереть, принёс с собой весь тот ужас и тьму в жизни друзей и семьи. Теперь он закроет дверь, замкнёт круг. Когда его не станет, равновесие восстановится, и опасность исчезнет. Если так на это посмотреть, всё выглядит благородно. Почти поэтично. Он задаётся вопросом, были ли герои в стихах когда-нибудь напуганны, что их может тошнить.  Он держится хорошо знакомых троп, вздрагивая от каждого шороха, но за всю дорогу не видит ни зверя, ни человека. Наконец местность идёт под уклон, приближаясь к Озеру Влюблённых. Хижина Рифер Рика приземисто сидит в своём гнезде прибрежных деревьев. Окна тёмные, затянутые подземными спорами, словно глаза, помутневшие от катаракты. Уилл резко тормозит и слезает с велосипеда. «Беретта»(марка пистолета) задевает бедро она висит на нейлоновой кобуре у него на поясе, тяжёлая, обременительная. Он взял с собой и фонарик, но лампочка бесполезно мигает, когда он тянется к двери, а затем окончательно гаснет, стоит ему шагнуть внутрь. Внутри хижины темно и грязно: слои хлама, запах застоявшейся воды и старой плесени. На этот раз он чувствует остаточную угрозу, холод чужого мира на затылке. Он мог выбрать любую из трещин, но эта кажется самой значимой не только для него, но и для Векны. В конце концов, именно здесь он впервые встретил «Адама», и сюда тень снова и снова приводила его. Если Уилл собирается установить контакт, лучшего места не найти. Он на ощупь, почти вслепую, продвигается вдоль верстака, неровного от покрытых пылью инструментов, затем находит край лодки, спрятанной под скомканными брезентами. Уилл закрывает глаза и тянется разумом наружу, посылая в пустоту образы азбуки Морзе фонарным светом и шипящих сигнальных ракет. Я здесь. Приди и забери меня. Я могу дать тебе то, чего ты хочешь. Время растягивается в тишине. Уилл снова открывает глаза и сквозь зубы бормочет проклятие, нахмурив брови. Лодка направлена прямо на пару двойных дверей, верхняя треть которых сделана из мутных стеклянных панелей. Сквозь них едва различимы озеро и тусклое оранжевое свечение разлома. Уилл нащупывает проржавевшую защёлку, удерживающую двери. Та поддаётся без сопротивления и створки распахиваются настежь, открывая покосившийся причал и стартовую рампу с лишайниками. Озеро Влюблённых мерцает в звёздном свете, красиво и безмятежно, но рассечённый горизонт всё ещё полыхает густым, закатным огнём. Под причалом слышится влажный, глухой плеск невидимых волн о дерево, а по бокам шорох водяных сорняков. В отличие от прошлого раза, нет шипения там, где вода касается пламени и вулканический газ уже не так давит. Атаки первой битвы звук, свет, огонь, явно имели какой-то эффект. Разлом кажется меньше и дальше. Может, нужно подплыть ближе. Кончики пальцев снова касаются носа лодки и мысль внезапно обретает форму. Сдвинуть лёгкую лодчонку с креплений, протолкнуть её через двери и спустить по наклонному настилу оказывается несложно. Она с глухим всплеском падает в воду и Уилл торопливо хватается за борт, не давая ей уплыть. Он хватает два весла, прислонённых у дверей, и с немалым количеством неловких движений забирается внутрь, затем отталкивается от берега. К тому моменту, как он находит ритм, дыхание сбивается, а мышцы начинают жечь. Это приятно. Это похоже на жизнь. Он чувствует разлом задолго до того, как подплывает близко: сухой, обжигающий жар у спины и под ним тошнотворное, пробирающее до костей притяжение. Наконец он возникает перед ним, вспышка жёлтого, красного и золотого среди мечтательных, полуночных синих оттенков. Уилл дрейфует на безопасном расстоянии, медленно работая вёслами, чтобы не потерять равновесие, и разворачивается лицом к огню. Притяжение теперь сильнее, почти магнитное. Шипение воды возвращается, и ему чудится, будто оно шепчет его имя. Озеро глубокое, широкое и тёмное, и на его фоне Уилл вдруг чувствует себя крошечным. Впервые за эту ночь сомнения накапливаются у него в животе. Он всего лишь один человек, мальчишка, изуродованный тьмой, ребёнок, который выжил, хотя не должен был, провинциальный ботаник, которого история никогда не вспомнит. Теперь нет никакого теневого чудовища, никаких древних сил, искрящихся на кончиках пальцев. Есть только он. Просто Уилл. Хватит ли его жертвы? Он сжимает зубы и решительно тянет вёсла, подплывая ближе. Хватит. Должно хватить. И Уилл больше, чем просто мальчик. Не потому, что он силён или достоин, а потому что он понимает. Возможно, лучше всех он способен понять Генри,мальчику стоящим за монстром. Генри, выросшего одиноким, чувствительным, не таким, как все. Генри, чьи дары слишком тёмные и пугающие, чтобы принадлежать герою. Генри, который жаждал любви запретной, такой, что могла стоить ему всего, что у него было. Под ожогами и лозами Векны, под местью и горечью 001, находится мальчик, который позволял Уиллу звать себя Адамом, который любил Камелот 3000 и батончики Musketeers который укутал Уилла в собственное пальто и вёл его по лесу в темноте, просто слушая. Этому мальчику нужна безопасность, чьё-то присутствие, место, где его никогда не ранят и человек, который примет его таким, какой он есть. Ему нужна доброта, понимание и может быть, даже любовь. Уилл может научиться быть таким человеком. Он может. Он вывернет себя наизнанку, если потребуется. Всё лишь бы те, кого он любит, остались в безопасности. На самой кромке разлома Уилл останавливается. Вёсла оставляют круги на чёрной, усыпанной искрами поверхности воды. Он убирает их на дно лодки и опускается на колени, лицом к пламени. Лозы не видны, но он знает, что они здесь вплетены в его подсознание. Он снова закрывает глаза и зовёт темноту. Я здесь. Я готов. Возьми меня вместо них. Генри, пожалуйста. Возьми меня. Долгие, долгие минуты он ждёт. Ответа нет. Отчаяние дёргается где-то внутри, может, нужно звать громче. Его пальцы тянутся к кобуре и Беретте. Может, выстрел в трещину будет… УХМ. Стремительная тьма накрывает его, заглушая его чувства. Уилл зависает в пустоте, не ощущая ни лодки под ногами, ни жара разлома, ни даже стука собственного сердца. Тьма держит его ровно столько, чтобы голова закружилась, а лёгкие взвыли от нехватки воздуха, а затем отпускает. Колени подгибаются, ладони ударяются о сухую, резкую на запах землю. Уилл жадно втягивает воздух, царапая лёгкие, пока головокружение не отступает. Он открывает глаза, но зрение не приносит утешения, перед ним лишь тёмная, сухая почва и чужое ночное небо, бархатно раскинувшееся над головой. Ни малейшего ветерка и всё же воздух движется вокруг него, любопытными потоками касаясь щёк, волос, плеч. Почти ласково. Всплывает воспоминание: рассвет на крыше лаборатории Хокинса, когда они называли цвета неба. Уилл тянется наружу, как россыпь семян одуванчика, хрупко, осторожно. Ты здесь? По его затылку пробегает тонкая, дрожащая прохлада и в мысленном взоре загорается свеча. Пламя маленькое, чуть колышущееся. Уилл медленно выдыхает. Он посылает образ себя маленького: ободранные колени, слишком длинные джинсы, поношенная куртка Джонатана. Маленький Уилл приседает и протягивает горсть полевых цветов, тех самых, что он показывал тени много лет назад. Настоящий Уилл стоит на коленях в сухой земле, замирая без движения и излучает спокойствие мягкими, полуночными волнами. Свеча разгорается и растёт, превращаясь в лесной костёр. Тень посылает Уиллу подгорелую сладость маршмеллоу, потрескивание хвороста и мягкую свежесть ясного летнего вечера. Уилл улыбается этому ощущению и добавляет в аромат тающий шоколад — дань любимому утешительному напитку мамы и традиционным походным с’морам всей Компании. Тень сгущается. Она бережно окутывает его этим образом, почти убаюкивая, но вечерний ветерок чуть слишком холоден, а плевки и треск огня слишком напоминают щёлканье зубов. Настороженность не уходит. Она всё ещё ему не доверяет. В Уилле вспыхивает раздражение, он здесь до крайности уязвим, Векна не отвечает, Майк пропал, остальные ранены, и времени на всё это нет, — но он заставляет себя оставаться неподвижным, продолжать ровно дышать, позволить эбеновым краям образа перетекать от него к тени и обратно. — Прости, — шепчет он в темноту. — Мне так жаль. Он слышит резкое, дёрнувшееся шипение, воздух втягивают сквозь зубы. — Не хотел ранить, — отвечает тень. — Тебе тоже больно. Я понимаю. Уилл посылает запах алоэ и антисептика, успокаивающий гул маминого голоса, лёгкое давление яркого пластыря. Мне было страшно. Прости. Снова тишина и тот же мягкий обмен тьмой, терпением. Он видит две руки, обе с сильно сбитыми костяшками, которые осторожно сходятся в нерешительном рукопожатии. Медленно резкость их кострового убежища уходит. Остаётся нечто вроде синяка, всё ещё фиолетового, но уже начинающего заживать. Уилл выдыхает с облегчением, но вместе с тем, как он отпускает это осторожное напряжение, прорывается и другая боль. Тень замечает это и чуть отступает — не в шоке, а с любопытством. Жар воображаемого костра снова ласкает щёки Уилла, искры пляшут среди звёзд. — Рассказать? — спрашивает тень. Уилл не знает, с чего начать: вина, страх и спешка спутались у него в голове в один узел. Несколько мгновений он борется, а потом, сдавшись, посылает самое яркое и самое истинное, что знает. Майк. Просто… Майк. Он начинает с самого начала. Два мальчика у обшарпанных качелей — оба лохматые, большеглазые, по-своему нервные и скрывающие это друг от друга. Их маленькие руки сходятся в рукопожатии, как учили отцы, и это кажется естественным, как начало чего-то прекрасного. Сезоны сменяются и они становятся неразлучны. Уилл делится туманными зимними днями, когда они сидят в уголке для чтения, склонившись над одной и той же книгой с картинками (той, с драконами — ну конечно). Он посылает искрящееся весеннее утро, когда наконец получает велосипед и может ехать в школу рядом с Майком, мчась по просыпающемуся Хокинсу, с разгорячёнными от подъёмов и холода щеками. Он посылает ленивые летние дни, добавляя Лукаса и Дастина, растянутые послеобеденные часы на вытертых пляжных полотенцах, обгоревшие плечи и россыпь всё гуще проступающих веснушек на Майке. Он посылает первую игру в D&D — летом перед третьим классом, с одолженными книгами и единственным набором кубиков на всех, с голосами их мам из кухни, слишком рано зовущими их по домам. Уилл напрягается, пережидая внезапную волну боли, которую приносит прошлое. Какая-то его часть, он знает, так и не покидала эти воспоминания. Он всегда был тем, кто оглядывается назад, кто держится за то, что было. Тень вьётся между его пальцами прохладная, успокаивающая. — Ещё? — спрашивает она. Уилл кивает. Да. Да, ещё. Майк — яркая, центральная звезда всех этих воспоминаний, но в ранних из них это не имеет значения. Запретное ещё не замечено; оно скрыто в невинности малого возраста, в том, чтобы быть лучшими друзьями, в той юности, когда держаться за руки, целовать в щёку и цепляться друг за друга от страха, просто нормально, просто то, что делают все. Но потом, конечно, всё начинает меняться. Уилл делает ещё один вдох, пытаясь выжать суть того, что было дальше: годы мелких, ядовитых, режущих слов, намёков и шепотков, тишины, которая порой была хуже прямых угроз. Он решает поделиться самым первым разом, моментом, когда понял, что с ним что-то не так и что это нельзя стереть. Уилл посылает тени первый день третьего класса. Раннее утро, класс полон нервной аккуратности начала учебного года и запаха свежих фломастеров. Ещё рано и в кабинете лишь несколько детей, у мамы Уилла ранняя смена, а Майк, Дастин и Лукас ещё не пришли. Уилл один в углу, целиком погружённый в рисунок Арвен, Королевы фей, которую паладин Майка, Арагорн, спас в их последней миссии D&D (они ещё не придумали собственные имена, а мама Майка читала ему и Нэнси Властелина колец перед сном). Уилл нарисовал Арвен в розовом платье — потому что девочкам нравится розовый и с зелёными крыльями, усыпанными золотыми искрами. Он работал над рисунком и накануне вечером, почти закончил и, втайне, очень им гордился. Он как раз решает, что подарит его Майку и от этой мысли у него слегка теплеют щёки. — Эй, чокнутый! Я сказал, это моё место! Толчок прилетает ниоткуда. Уилл с удивлённым вздохом падает на пол, боли почти нет, только неожиданность. Над ним стоит незнакомый мальчик, широкий и внушительный даже в восемь лет. Кулаки сжаты, в глазах тёмный, жёсткий взгляд, от которого Уиллу вспоминается Лонни. Он ничего не может с собой поделать, он съёживается.  Это его первая ошибка.  Вторая: он забывает спрятать рисунок.  Трой замечает его мгновенно и глаза у него расширяются, словно он наткнулся на неожиданное сокровище. — Это что, блядская фея? Ты чё, гей, что ли? Маленький гей рисует маленькую блядскую фею! Остальное воспоминание, смазанный поток синяков, учительницы, растаскивающей их в разные стороны, дороги домой в машине с Джойс, у которой побелели губы и Майка с остальными, выглядывающих в окна класса, ряд маленьких, потрясённых лиц, лишь усиливающих его стыд. В машине они решают сказать Лонни, что Уилл упал с велосипеда. Джойс не объясняет почему, но Уиллу этого достаточно, чтобы понять: в случившемся есть его вина. Вина как-то связана с розовым цветом и феями, а значит с чем-то большим, чем девочки с крыльями, с чем-то плохим и не предназначенным для мальчиков. Уилл уже уничтожил улики, смыл рисунок в унитаз, пока ждал маму. В тот же день он выбрасывает розовые карандаши и часть красных. Когда мама спрашивает, он говорит, что ему просто не нравятся эти цвета. У костра Уилл из настоящего понимает, что плачет, воспоминания содрали его до живого, правда оказалась слишком абразивной. Тень касается ещё влажных дорожек слёз. — Ещё? — снова спрашивает она, мягко. Да. Ещё есть. Уилл вдыхает сладкий лесной воздух и начинает следующий рассказ. Тот день первый из многих. Стоит Уиллу оказаться помеченным клеймом фейственности, как оно уже не смывается. Новые «неправильности» прорастают, как сорняки: он слишком низкий, его голос слишком тихий, волосы слишком мягкие, ресницы слишком длинные, одежда слишком большая, дом слишком далеко от города, подарки на день рождения и Рождество слишком дурацкие. Школа превращается в кошмарную игру с бесконечными правилами и вместо инструкции Уиллу будто выдали повязку на глаза. Куда бы он ни пошёл, он натыкается на новую стену или проваливается в очередной скрытый люк. Но… Майк. Костёр возвращается в их общем пространстве: низкий, холодный, почти погасший. Тень снова обводит слёзы Уилла и подбрасывает искры в огонь. Она молчит. Она слушает. Она держит его. Уилл склоняется к ней и дышит сквозь боль. Что бы ни происходило с Троем, с Лонни, с кем угодно, Майк делает это выносимым.  Ему не обязательно уметь драться с хулиганами, достаточно того, что он хочет.  То, как его голос становится яростным, как расправляются плечи и загораются глаза, каждый раз наполняет Уилла тёплым благоговением. А потом, где-то в четвёртом классе, Уилл начинает ловить это же уютно-трепетное чувство и в других вещах: в том, как у Майка свистит дыхание, когда он крепко спит, в запахе его одежды, когда они сидят рядом в классе. К концу четвёртого класса Уилл ловит себя на том, что рассеянно зарисовывает изгибы Майковых рук, пытается передать тот самый, особенный оттенок коричневого в его глазах, или наблюдает за маленьким участком кожи на затылке Майка, когда тот сидит впереди: бледным и хрупким на фоне тёмных волос. Иногда это чувство становится таким сильным, что у Уилла покалывают пальцы , им хочется не только смотреть, но и коснуться. Он поглядывает украдкой, особенно когда Майк увлечён очередной тирадой и можно смотреть не таясь, и наблюдает, как вокруг ушей у него завиваются маленькие кудри. Однажды Уилл представляет, как заправляет их назад… а потом, может быть… может быть, задерживается ещё на секунду, смакуя их мягкость. Майк — мой лучший друг, думает Уилл.  Нормально чувствовать себя к нему ближе, чем к кому-либо ещё. Нормально считать своих друзей смешными, умными, добрыми, сильными. Нормально в конце каждой ночёвки медлить, желая остаться, или задерживаться чуть дольше в прощальных объятиях. Нормально. Нормально. Проходят ещё годы, случается сверхъестественное похищение и по дороге Уилл тихо складывает кусочки в цельную картину. Он не глуп. Теперь он знает, что значат феи, и педики, и квиры, и ещё сотни слов. Он видел заголовки о подкрадывающейся, уродующей болезни — той самой, о которой пастор в церкви говорит, что она послана Богом, чтобы «наказать грешных содомитов». В кино он смотрит, как Майкл Джей Фокс, обаятельный Скотти в Teen Wolf — признаётся лучшему другу Стайлзу, что у него есть секрет, а тот отвечает: —Ты что, скажешь мне, что ты педик? Потому что если ты скажешь мне, что ты педик, я просто не знаю, смогу ли это выдержать… Как тут не бояться, когда быть педиком буквально хуже, чем быть оборотнем? И всё же Уилл умудряется притворяться день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем. Пока не наступает день, который меняет всё. Он чувствует его и сейчас, как удар под дых. В июле 1985 года, в разгар лета, переполненного палящим солнцем и подростковой глупостью, танец отрицания того, кто он есть, для Уилла заканчивается сокрушительным финалом. Дрожа, Уилл притягивает тень ближе, туда, где не нужны слова, где они видят, чувствуют и движутся вместе. Его глазами они видят подвал Уилеров, заваленный забытыми игровыми фишками. Слышат, как набухает фантазийная музыка, когда Уилл включает магнитофон, чтобы разбудить друзей, заглушая дробный стук дождя по окнам. Молодые Майк и Лукас в ярких рубашках, с угловатыми коленками угрюмо сидят за игровым столом, продираясь сквозь любовно выстроенную Уиллом кампанию, словно это худшее домашнее задание мистера Кларка. Они видят момент, когда звонит телефон и Майк вскакивает, игра забыта (Уилл забыт), и пронзительную истину о том, что Майк Уилер, центр всей жалкой вселенной Уилловых желаний, предпочёл бы ответить на рекламный звонок, чем играть с ним в D&D. Следующие мгновения, вихрь звуков, далёких и искажённых стуком сердца юного Уилла. Крики. Отрицания. Грохот ступеней под ногами. Хлопок входной двери Уилеров. Скрежет велосипедных шин, когда он дёргает руль и направляет велосипед под дождь. Второй хлопок двери. Голос Майка уже ближе. Юный Уилл беспомощно оборачивается. Влажный воздух заставляет волосы Майка завиваться, а тусклый свет подчёркивает прекрасные линии его щёк, рук, губ до боли ясно. Голые ладони Уилла сжимают шершавую резину грипсов. Запах мокрого асфальта и хвои смешивается с холодным потом, страхом и стыдом. Вместе Уилл и тень смотрят, как Майк, который неделями пропадал с Оди (как Лукас сох по Макс, а Дастин сходил с ума по Сьюзи, но почему-то хуже, гораздо хуже), оборачивается против младшего Уилла.  Даже тогда Майк для него прекрасен: бледная кожа, сжатые кулаки, глаза тёмные, как грозовые тучи. Даже тогда юный Уилл готов пережить это, позже выйти на связь по суперкому и извиниться, он готов забыть. Но затем Майк выплёвывает правду и она ломает Уилла до самого основания: Это не моя вина, что тебе не нравятся девочки. И тогда, конечно, они бегут. Младший Уилл и взрослый Уилл, как одно целое, а тень мчится следом. Вместе они врываются в бурю и крутят педали, пока лёгкие не отказывают, пока во рту не появляется вкус крови и одежда не промокает насквозь. Вместе они добираются до Замка Байерсов, рыдая и задыхаясь одновременно, ослеплённые слезами и дождём. Вместе заползают внутрь, обхватывают колени и просто воют, воют и воют, и воют. Потому что это правда. Всё — правда. И хуже всего Майк это увидел. Он знает. Позже младший Майк находит младшего Уилла и угроза Хокинсу заставляет их отложить ссору в сторону, но стоит Уиллу получить хоть мгновение передышки, знание возвращается. Уиллу Байерсу не нравятся девочки. И никогда не будут нравиться. Ему нравятся мальчики. И один мальчик особенно. Воспоминание блекнет, дождь той ночи становится всё гуще и гуще, пока не превращается в тьму потусторонней ночи, и Уилл снова взрослый, он стоит на коленях на сухой земле, а не среди мокрых деревянных развалин. Тень нависает над ним и Уилл поднимает к ней лицо, закрыв глаза, подставив горло, как жертву. Он отдал тени всё: распахнул сердце и подарил ей самые сырые, самые хрупкие тайны, спрятанные в самом центре его души. — Я люблю его, — шепчет он из того места, что глубже слов. — Я люблю его. Это самая истинная истина, какую он знает и когда-либо будет знать. Он изливает все свои сомнения, горе и страх, свою потребность защитить мальчика, которого любил всю жизнь, ещё до того, как понял, что такое любовь. Мальчика, рядом с которым ощущение внутренней «неправильности» было одновременно прекрасным и проклятым. Мальчика, за которого он готов умереть, отдать себя Векне навсегда, лишь бы тот был в безопасности. — Он всё для меня. Я отдам что угодно, всё, чтобы вернуть его домой. — Пожалуйста, — говорит он, собрав остатки сил. — Пожалуйста. Он не знает, о чём именно просит, только то, что это желание вырывается из самой маленькой, самой испуганной и самой настоящей части его существа. Пожалуйста. Из этого прекрасного, уязвимого места начинают течь новые образы. Они струятся от него золотыми лентами те, что он уже показывал, и множество других: мгновения такие краткие, что едва тянут на воспоминания, и другие истёртые повторением, как совместные поездки на велосипедах, общие обеды, толчея в той крошечной комнате на AV-собраниях. Уилл позволяет им свободно литься, слегка поражённый тем облегчением и освобождением, которое это приносит. Он понимает, что всё это время щурился от сияния. Осторожно он открывает глаза. Майк сидит прямо перед ним. Они смотрят друг на друга, застыв от шока, затем одновременно подаются вперёд, задыхаясь, выкрикивая имена друг друга. Но вместо встречи они натыкаются на невидимую преграду, словно на стеклянную стену, разделяющую их. Рука Уилла ударяется о неё, он быстро отдёргивается, а вот Майк с размаху врезается лбом и валится назад, хватаясь за лицо. — Майк? — зовёт Уилл, смеясь наполовину от облегчения, наполовину от неверия. — Господи, ты в порядке? — Бывало и лучше, — бурчит Майк, всё ещё растирая лоб и именно это больше всего остального доказывает Уиллу, что перед ним настоящий Майк: никакая иллюзия не смогла бы так идеально передать это недовольное выражение и никакая подделка Векны, тот взгляд, с которым Майк, моргнув сквозь слёзы, наконец фокусируется на Уилле. — Ты… ты здесь? Как ты…? — Тень, — пытается объяснить Уилл, но глаза у него полны слёз, и дышать толком не получается. Он подбирается ближе к преграде, кончиками пальцев касаясь края. Воздух по сторону Майка чуть темнее, тени иначе ложатся на его черты. Где бы ни был Уилл и где бы ни был Майк, они не делят одно пространство. Для них открылось окно, сквозь неизвестно какое расстояние и время. Вокруг их временного убежища вьются тени, скрывая их от посторонних глаз. — Я пошёл к одной из трещин в Хокинсе и позвал Векну, но ответила тень. Я пришёл спасти тебя, и… и тени, кажется, нравятся мои воспоминания. Образы, которые я ей показываю, и то, что я чувствую. Так что я, ну… как бы предложил ей всё, что помню о тебе. Всё, что для меня важно. Думаю, это и привело меня к тебе.  Или позволило нам найти друг друга? Он опускает взгляд, щёки горят. Он тараторит, он знает это, но иначе невозможно.  Всё ощущается таким открытым, таким обнажённым после этого головокружительного вихря честности, и слабое свечение всё ещё держится, усиливая обычную нервную гиперчувствительность рядом с Майком в сотню раз. Майк выдыхает, почти вздыхает, и это возвращает взгляд Уилла к нему. Бледные щёки слегка порозовели, тёмные глаза широко раскрыты и ловят остаточные искры внутреннего света их убежища. — Подожди… ты… ты всё это сделал? Я видел… — Майк сглатывает. — Уилл, это было… вау. Я не… я не знал, что ты чувствуешь… что ты… — Чувствую? — сердце Уилла подпрыгивает к горлу. — Ну, конечно. Чувства. Эм. Наверное, так получилось, потому что я правда по тебе скучал и… — Уилл. — …и я очень хотел тебя найти и убедиться, что с тобой всё хорошо, так что… — Уилл. — …и если что-то показалось слишком, ну, таким… интимным нет! Я не это имел в виду, просто личным, наверное? Слишком сентиментальным или… я думаю, это потому, что я просто очень хотел тебя найти, понимаешь? Поэтому я выкрутил всё на максимум и… — Уилл! Уилл замолкает. Майк придвинулся вплотную к разделяющей стене, взгляд у него мягкий, улыбка чуть усталая. Уилл видит, как Майк поднимает ладонь и прижимает её к преграде. Почувствовав приглашение, Уилл делает то же самое, накладывая пальцы поверх его. Узел напряжения в груди начинает распускаться. Если не вглядываться слишком пристально, почти кажется, что они касаются друг друга. Почти. — Полегчало? — спрашивает Майк. — Полегчало, — соглашается Уилл. — Я вообще не понял, что ты только что говорил, — мягко смеётся Майк. — Но это было не странно. Это было… красиво. И всё, что я хочу сказать в ответ спасибо. За то, что нашёл меня. — Ты ранен? — туман эмоций понемногу рассеивается, напоминая, где они и что поставлено на карту. — Векна что-нибудь с тобой сделал? Если Майк ранен, к чёрту сейчас Генри, к чёрту попытки сочувствовать чему бы то ни было, Уилл разорвёт этого ублюдка. Майк кривится.  — Я… не знаю. Думаю, ты сейчас меня не видишь по-настоящему. Как и я тебя. Я в сознании, но моё тело где-то в другом месте. Наверное. Я… я не знаю, что происходит с остальным мной. — Майк… — Уилл прижимает ладонь к преграде так сильно, что кожа белеет, а кости ноют. Всё, чего он хочет, обнять его. И он хотел этого с тех пор, как им было двенадцать, так что не должно быть так тяжело… но сейчас это чувство настолько сильное, что душит. У него ноет вся грудь. Майк снова подаётся ближе и на секунду кажется, что ему тоже больно. — Я вытащу тебя. Клянусь. Мне просто нужно найти Векну и… и… — И что? В одиночку избить его до полусмерти? — Майк начинает с тихого смешка, но, увидев реакцию Уилла, стирает улыбку. — Погоди. Уилл, что… почему ты на самом деле здесь? — Чтобы найти тебя, — глаза Уилла снова наполняются слезами, он игнорирует их, не в силах отвести взгляд даже на секунду. — Чтобы вернуть тебя домой. — Со мной, да? Вместе. Уилл держит паузу так долго, что она сама становится ответом. Майк коротко, болезненно выдыхает. — Нет. Нет, Уилл. Что бы это ни было, ты не можешь, я не позволю тебе, я…я не стою этого… — Стоишь, — Уилл качает головой, губы дрожат. — Для меня… стоишь. Ты… ты всегда стоил. — О чём ты говоришь? — Майк поднимает вторую руку к преграде. Его лицо так близко, что Уилл может сосчитать веснушки, увидеть слёзы, собирающиеся на ресницах. — Это больше не важно, — шепчет Уилл. — У нас нет времени. Просто… пообещай мне, что не будешь чувствовать себя виноватым, ладно? Это мой выбор. Я хочу сделать это. Я… я думаю, что так и должно быть. Я единственный, кто может дать Векне то, что он хочет, чтобы он оставил Хокинс в покое, чтобы спасти всех. Если я просто смогу показать ему это, тогда… — Тогда что? Ты собираешься обменять себя на меня? — Майк злится. — Это чушь! — Это единственный… — Ни хрена это не единственный выход! Так это не работает. Не так. Я должен защищать тебя и быть с тобой и играть в D&D и в Nintendo всю оставшуюся жизнь, ясно? Как ты хотел! — Это была просто глупая мечта. Я был ребёнком и… — Нет. Нет. — Майк качает головой. — Ты не понимаешь? Уилл, я тоже этого хочу. Всегда хотел. И мне надоело притворяться, что это не так. Я чувствую, будто я не был счастливым, да что там, будто я вообще не был собой уже… чёрт, уже много лет. И без тебя становится хуже и каждый день я всё дальше от себя, словно начинаю забывать. Но когда ты рядом, я вспоминаю, и всё начинает становиться лучше, правильнее, и, но между нами столько дерьма, и… просто… я… Пальцы Майка сжимаются, плечи опускаются, дрожа.  — Уилл. Пожалуйста. Ничто из того, что ты сделаешь, никогда не сделает мир без тебя лучше, чем мир с тобой. Никогда. Он прижимается лбом к преграде. Уилл инстинктивно делает то же самое. Мир сжимается до пространства между ними, до ровного подъёма и падения их грудей, до интимности абсолютной тьмы вокруг. Уилл вдыхает это пространство и чувствует, как слова рвутся наружу, он готов умереть сегодня, но судьба подарила ему этот миг с Майком и он может оказаться последним. Может быть, только может быть, в этом финальном, тихом месте он сможет сказать правду. Уилл Байерс делает глубокий вдох. Закрывает глаза. — Майк, — говорит он. — Майк, я… Мир вокруг них содрогается резко, мгновенно, как вспышка листовой молнии.  Тень вздыбливается и мечется вокруг Уилла в панике. Она дёргает его за одежду, утаскивая прочь от перегородки и Майк начинает таять. — Нет! — Уилл отчаянно вырывается, тянется к Майку. Что-то вспыхивает внутри него и вместо того чтобы удариться о невидимую стену, он проваливается в неё с взрывом вихрящегося воздуха. Преграда исчезает с пульсом, похожим на ядерную ударную волну, задевая Майка, тот отшатывается и падает. Уилл бросается к нему и падает на колени рядом с распростёртым телом. В ту же секунду, как он прикасается к Майку, Уилл понимает: это его настоящее тело, не дух, с которым он говорил. Уилл прижимает его к себе, зовёт по имени, одной рукой удерживает лицо. Кожа у Майка тёплая, ресницы дрожат. Уилл лихорадочно нащупывает пульс на запястье, сдавливает сильнее и находит его: слабый, но ощутимый. Этот Майк — настоящий. Плотный. И такой бледный. Израненный. Глаза запавшие. Он выглядит так, будто не ел несколько дней. По щекам тянутся полосы крови и на ужасное мгновение Уилл думает, что у него нет глаз, но это всего лишь рассечённый висок. Облегчение накатывает такой волной, что Уилла ведёт, по краям зрения распускаются тёмные пятна. Нет. Не сейчас. Ещё нет. Взрыв, растворивший стену, продолжает отдаваться эхом, уходя в темноту, как зов сирены. И, конечно, что-то отвечает.  Вдалеке начинается глухой, резонирующий стук, нечто среднее между шагами и боем напольных часов. Волоски на шее Уилла встают дыбом, по спине бежит холодная рябь. Он прижимает Майка крепче и дрожит смертный, измождённый. Если Векна доберётся до них сейчас, всё кончено: у Уилла нет сил защищаться, нет сил бороться. — Майк, — захлёбывается он. — Майк, прости. Прости меня. — Уилл… — глаза Майка снова дрожат, так и не открываясь. Рука Уилла всё ещё на его запястье, Майк меняет хват, находит его пальцы и сжимает их призрачным усилием.  — …всё… нормально. Я… л… тебя. — Майк… — Уилл рыдает и прижимает его к себе, зарываясь лицом в плечо. Стук приближается. Он уже слышит хриплое дыхание, шорох паучьих лап, щёлканье и рычание голодных пастей. Уилл закрывает глаза и готовится к концу. БАМ. Радужный свет взрывается вокруг них, как солнце сквозь морскую пену. К ним несётся что-то быстрое, лёгкое и искрящееся — полная противоположность Векне. Маяк описывает вокруг них круг, второй, и на долю секунды кажется, что это девочка на скейтборде, с огненно-рыжими волосами, развевающимися, как знамя победы. — Макс? — вырывается у Уилла. И тут же, с внезапной уверенностью. — Макс! — Скучал, Байерс? — Макс влетает к ним в россыпи сверкающих искр. Она движется сквозь тьму, как серфер по волне, скользя по невидимым течениям с лёгкой, естественной грацией. Она обходит их третий раз, затем останавливается. Образ скейтборда исчезает, и она стоит над ними сияющая, величественная. В этот миг она идеальное сочетание огненноволосого Тристана и могущественной Изольды, сошедших со страниц Camelot 3000. А потом она спотыкается и опускается на одно колено, волосы падают ей на лицо. Уилл тянется к ней, не отпуская Майка другой рукой. Он касается её волос, она вздрагивает, но позволяет ему отвести их в сторону. Левая половина её лица изуродована шрамами, чёрные вены расползаются по загорелой коже, как щупальца Изнанки.  Самый глубокий шрам трещина от линии волос до челюсти, проходящая прямо через глаз. Когда она поднимает взгляд, её правый глаз мутно-голубой, слепой. Левый: нечеловеческий, ястребиный, жёлтый, пронзительный, проклятый. Глаз Векны. — Нет… — слово срывается с губ Уилла прежде, чем он успевает его остановить. Макс видит его ужас, на миг её лицо ломается, но затем вновь застывает в решительной маске. — Он сделал меня в десять раз сильнее, — бросает она вызывающе. — С ним я вижу и могу двигаться вот так. И ещё я могу прямо сейчас спасти ваши тупые задницы и сказать, что Векна собирается делать дальше, так что пристегнитесь. — Я не пони… — И не надо. Просто слушай. Она наклоняется ближе и Уилл не смог бы отвести взгляд, даже если бы захотел. — С тех пор как у меня Глаз, я вижу вещи. Я знаю вещи. Например, что задумал Векна. Он ранен, он зол и он в панике, а это плохо для всех нас. Он снова подчинил себе Истязателя Разума, я слышу, как тот орёт, и использует его, чтобы влезть в Улей и захватить контроль над всеми существами Изнанки. Он собирает армию из демогоргонов, демопсов, демолетучих мышей и ещё более мерзких тварей. Я видела их. Я вижу их прямо сейчас. Её взгляд на миг стекленеет, потом она встряхивается, возвращаясь. — У нас есть шанс. Паршивый, но он есть. Ему нужно время, чтобы собрать армию и стянуть их к себе. У вас есть максимум до рассвета, но это лучше, чем ничего. Он также пойдёт в атаку только через одну трещину больше и он потеряет контроль. Это трещина в центре Хокинса. Скажи остальным сосредоточить оборону там. Если твари прорвутся, они убьют всё живое, что увидят, и не остановятся. Ты должен предупредить их вовремя. Пообещай мне. — Обещаю. М… — Хорошо. И есть третье самое важное, так что слушай. Слушай внимательно. Векна не ведёт армию на самом деле. Он слаб как чёрт, особенно без Глаза. Это Истязатель Разума всё затеял, но он до ужаса боится Векну, поэтому подчиняется. Пока они вместе, вы не победите. Нужно найти способ разорвать их связь. — Как м… — Без понятия. Лор и магия — это по вашей части. Я просто зумер. — Я… я не думаю, что смогу с ним драться, — Уилл дрожит, мышцы горят от усталости.  Он не знает, во что ему обошлось примирение с тенью (да и то лишь частичное, кажется, она всё ещё прислушивается к Векне), не говоря уже о том, что потребовалось, чтобы добраться до Майка. Это было больше, чем он вообще имел право отдать и это начинает сказываться. Не сейчас. — Поэтому я вас отсюда и вытаскиваю. Обоих. Она расправляет руки и из-под них вырываются искры, закручиваясь в идеальное кольцо, настолько яркое, что обжигает взгляд. Уилл закрывает глаза, а когда открывает, видит портал. По краям он шипит тьмой, но в центре Уиллу мерещатся кроны деревьев и стеклянный блеск Озера Влюблённых. — Да, это Хокинс, — подтверждает Макс, стиснув зубы от напряжения. — Оказывается, зумеры хорошо умеют двигать вещи, кто бы мог подумать? Приземление будет жёстким, но вы справитесь. — Спасибо, Макс. — Поблагодаришь потом, когда вернёшься. Она полоса огня, волосы пылают. Она всего лишь девочка. Четырнадцатилетняя. И смертельно напуганная. — Ты должна пойти с нами. Пожалуйста. Мы можем… — Слишком поздно, — перебивает Макс. — У меня Глаз. И слишком поздно. Ты и сам это знаешь. Она дрожит секунду и гасит это в себе. — Должен же быть выход… я могу остаться, я… — Уилл беспомощно тянется к ней, зная, что у него ничего не осталось, но всё равно готов отдать и это. У края сияния портала стук приближения Векны звучит всё громче, он уже так близко, что отдаётся в горле, как бас на полной громкости. Макс смотрит ему в глаза и на миг смягчается. Уилл видит, как падают слёзы, вода из правого глаза, огонь из левого. Она качает головой. — Убирайся отсюда, Уилл. И передай Лукасу, что я сказала “привет”. — Макс… — СЕЙЧАС. Она делает ещё один широкий взмах руками и ослепительный белый свет накрывает их, как лавина. Уилл вскрикивает, наклоняясь над Майком, чтобы закрыть его собой. Земля исчезает из-под ног и они падают вверх сквозь рвущий ветер и обжигающий жар.  Уилл прижимает Майка к груди и держится изо всех сил, пока они крутятся, крутятся, падают, падают и наконец они врезаются в ледяную, зловонную воду озера. Уилл разворачивается так, чтобы принять удар на себя, смягчая падение Майка и тут же лишается воздуха. Он барахтается, тёмная вода несколько раз накрывает его с головой, прежде чем он находит опору.  Макс гений, сбросила их всего в десяти футах от берега Озера Влюблённых. Воды достаточно, чтобы смягчить падение и они достаточно близко, чтобы доплыть до спасения. Он перекидывает руку через грудь Майка и притягивает его к себе так, чтобы голова Майка покоилась на его плече, а спина упиралась Уиллу в грудь. Следя, чтобы лицо Майка оставалось над водой, Уилл неловко, по-лягушачьи, гребёт к берегу и, задыхаясь, вытаскивает их обоих на сушу, в спутанную, царапающуюся кучу из тел, грязи и листьев. Он проверяет, дышит ли Майк и только потом оседает рядом, дрожа от изнеможения. Несколько минут он способен лишь отплёвываться от воды и хрипло ловить воздух, судорожно сжимая пальцами листву и землю, словно стоит ему отпустить и его снова утащит в другую реальность. Наконец дыхание выравнивается настолько, что он начинает осознавать, где находится. Ночь всё ещё держится, небо над головой тёмное и усыпанное звёздами. Лес вокруг молчит. Вдали по-прежнему пылает разлом, доказательство того, что Векна жив, что Макс заперта там, а Хокинс всё ещё на краю гибели. Но. Но. Уилл приподнимается на локте и касается волос Майка, его щеки, плеча, потом прижимается щекой к его груди, прислушиваясь к биению сердца.  Майк в безопасности. Он дома. Он жив. Значит, надежда всё-таки есть. Тишину нарушает крик животного, всего лишь далёкая птица, но этого достаточно, чтобы Уилл очнулся от полубреда. Да, они живы, но они промокли, мёрзнут и находятся посреди ночной глуши. Уилл не уверен, что способен даже встать, не то что нести Майка. Какого чёрта он собирается… Сквозь стволы деревьев впереди вспыхивают фары, внедорожник с рёвом несётся вниз к озеру, гудя клаксоном. За рулём Хоппер, вцепившийся в баранку как безумец, рядом Лукас, вжавшийся в сиденье, с безумными от адреналина глазами. Уилл хватается за кобуру, с облегчением понимая, что та осталась сухой, несмотря на купание, и стреляет из «Беретты» в небо. От выстрела машина резко вильнула и остановилась. Двери распахиваются и оба выскакивают, бегут по корням и чёрной гнили к Уиллу быстрее, чем он успевает опустить руку. Хоппер сразу падает на колени рядом с Майком, осматривая его, а Лукас бросается к Уиллу. — Оди знала, — выдыхает он. — Она сказала. Она видела… — он машет рукой и сдаётся, слов уже не хватает. Уилл открывает рот, но Лукас уже обнимает его. — Это не твоя вина, — говорит он твёрдо и тепло. — Эрика разобралась, что случилось с Макс, и это не твоя вина. Мы будем сражаться, Уилл. Мы победим. Уилл пытается ответить, но из него вырывается лишь всхлип. Он цепляется за Лукаса, они обнимают друг друга так крепко, что трудно дышать. Наконец они отстраняются и смотрят друг на друга. В глазах Лукаса нет ни тени упрёка, только тревога, надежда и вспышка радости от того, что друг жив. Уилл знает: на его лице то же самое. Он выдавливает сквозь слёзы улыбку. — Я бы ходил на все твои игры, — говорит он. — На каждую. — Я знаю, брат, — Лукас снова притягивает его к себе, смеясь. — Я знаю. Майк начинает шевелиться, когда Хоппер пристёгивает его в машине, и тут же тянется к Уиллу. Уилл позволяет ему цепляться, садится рядом и обнимает. Майк утыкается лицом ему в плечо, вздыхает и снова отключается. Впереди Хоппер и Лукас садятся, проверяют «груз» и выруливают обратно на дорогу. Они мчатся вдвое быстрее разрешённого, размывая ночь. Уилл начинает с сообщения Макс, понимая, что остальное придётся объяснять позже. К тому времени, как они выезжают на дорогу к центру Хокинса, Лукас уже обзванивает всех, приказывая срочно сходиться. Голос Оуэнса громче всех в эфире, он переходит в чисто военный режим. Библиотеку используют как опорный пункт: это самое защищённое здание. В Хокинс на полной скорости стягивают все медицинские и военные ресурсы Индианы. До центра Хокинса отсюда около тридцати минут, и когда шквал переговоров стихает, в машине становится странно тихо. Фары скользят по извилистой лесной дороге, отбрасывая тонкие тени. Дыхание Майка тёплое у шеи Уилла. Уилл прижимается чуть ближе, черпая силы, пока может. Он был готов сегодня умереть. Какая-то его часть даже хотела этого. И всё же… Он переплетает пальцы с пальцами Майка и сжимает их. Иногда, думает Уилл, остаться требует большего мужества, чем жертва. Майк тихо мычит во сне и сжимает его руку в ответ.