Место под солнцем

Над старой пожарной лестницей, окутанной едким городским смогом, повисла тишина, которую не осмеливались нарушить даже ночные птицы. Четыре фигуры, чьи наряды казались бы нелепыми в любом другом месте, здесь выглядели как истинные хозяева ночи. Доктор поправил маску, и линзы на мгновение вспыхнули холодным, почти мертвенным светом, отражая мигающий внизу фонарь. Он сложил руки за спиной, его пальцы в тонких перчатках напряглись на мгновение. – Посмотрите на этот патологический самоконтроль. – Голос Доктора был сух, как шелест старой бумаги, но при этом полон предвкушения. – Она сжимает свою природу в кулаке с такой силой, что её психика уже начинает давать трещины. Это не просто упрямство, это опасная стадия отрицания. Он перевел взгляд на Шута, который неподвижно замер на самом краю карниза, глядя вниз, на удаляющиеся фигурки девушек. – Если мы не применим более радикальные методы, если не заставим её принять свою природу сейчас... Она детонирует. – Продолжал Доктор. – Её воля истощена. Когда она сорвется – а это произойдет в ближайшем будущем – она не будет выбирать. Она устроит кровавый пир прямо посреди города, и шум от этого банкета привлечет тех, чьи пули пахнут кровью. Нашей кровью. – Ты всегда был слишком склонен к недооцениваю. – Раздался тихий, но уверенный голос Пьеро. Он стоял в тени, прижавшись плечом к холодному камню стены. Белая маска на его лице казалась серой пылью, а в глазах застыла такая глубокая меланхолия, что, казалось, сам воздух вокруг него становился тяжелее. — Она не объект для твоего эксперимента… — Он покачал головой, но осёкся, поймав на себе ее пристальный взгляд, пронзающий темноту. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвернуться от ее фигуры и продолжить: – Но посмотрите, как она держит ту, другую... Она пытается защитить её даже от самой себя. Селина – очень хрупкое создание, которое отчаянно бьется, даже сама с собой… – Пьеро улыбается на мгновение, видя, как она вновь обернулась. – Если надавить слишком сильно… – Хрупкая? Наша маленькая хищница?! – Арлекин, сидевший на корточках на верхушке дымохода, коротко и зло хохотнул. Он поправил свою маску, но его движения были лишены привычной игривости. – Пьеро, ты просто влюблен в её страдания. Она кусается, как бешеная кошка, и пахнет яростью. Но, несмотря на свой тон, Арлекин на мгновение замер, и его взгляд стал пугающе серьезным, словно он что-то вспомнил. – Но Пьеро прав в одном... – Арлекин понизил голос, и в нем проскользнула тень чего-то древнего и болезненного. – Резкие движения... они приводят к катастрофам. Мы все помним, что случается, когда загнанное в угол существо лишают последней надежды. Когда приходится выбирать между голодом и... тем, что осталось. На мгновение между ними всеми повис призрак Колумбины – воспоминание о той, чья нежность не выдержала их общего проклятия, и чей уход стал ценой их выживания. Арлекин незаметно коснулся своего живота, словно старая рана – или старая вина – снова напомнила о себе. Именно ему тогда пришлось сделать то, что позволило остальным не умереть от истощения, и вкус той «необходимости» до сих пор горел на его языке горечью. – Она украла билет. – Весело произнес Шут, незаметно стараясь вывести всех с болезненных воспоминаний. Шут медленно поднялся во весь рост, и его фиолетовый костюм в лунном свете приобрел оттенок запекшейся крови. Он не смотрел на Доктора, не спорил с Арлекином и не утешал Пьеро. Он сделает это потом, но сейчас… – Посмотрите. Она думает, что, вытащив бумажку из кармана подруги, она спасла её. Это так отчаянно и человечно! Шут издал тихий, почти нежный смешок, от которого у любого смертного кровь бы застыла в жилах. – Док, твои радикальные меры не понадобятся, если она сама загонит себя в ловушку своей добродетели. Она считает Хлою своим «якорем». – Шут указал длинным пальцем на девушек. – Но этот якорь лишь тянет её на дно быстрее. Пьеро, её «хрупкость» – это её величайшая сила и её же погибель. Он обернулся к своей свите, и на его лице застыла маска предвкушения. – Мы не будем толкать её, Доктор. Мы просто... подождем. Голод – лучший писатель судеб. И сегодняшний спектакль в подворотне был лишь первой репетицией. Теперь он уверен, что девушка окажется в его когтистых лапах. Бубенцы на его колпаке молчали, словно боясь спугнуть ту ледяную решимость, которая теперь витала в ночном воздухе. Четыре тени медленно растворились в темноте крыш, оставив город наедине с его ночными кошмарами.

***

Солнечный свет заливал кофейню, играя бликами на деталях кофемашины и стеклянных витринах с десертами. Селина привычно набивала холдер молотым кофе, стараясь слиться с шумом заведения и ароматом свежей обжарки. Но стоило колокольчику над дверью приветливо звякнуть, как воздух в помещении мгновенно остыл, а уютный запах ванили перекрыла тяжёлая, едкая волна той самой «неправильности». Она замерла, не оборачиваясь. Её зверь внутри не просто зарычал – он попытался забиться в самый дальний угол сознания, чувствуя приближение истинных хищников. К стойке, вальяжно подошёл Шут. Она так часто читала разбросанные отовсюду брошюры что знает их всех там по именам... Его улыбка была слишком широкой, слишком фальшивой для этого яркого дня. Следом за ним, словно тени, возникли Арлекин и Пьеро. – Добрый день, дорогая! – Пропел Шут, облокачиваясь на стойку так низко, что его лицо оказалось в опасной близости от рук Селины. – Я слышал, здесь подают самый бодрящий напиток в городе. Но, глядя на тебя, я начинаю сомневаться… У тебя такой бледный вид... Словно ты всю ночь бегала по крышам в поисках приключений на свой… хвост. Селина почувствовала, как пальцы, сжимающие холдер, предательски задрожали, от страха ли или адреналина… Как нагло с их стороны врываться с такими претензиями. – Что будете заказывать? – Сквозь зубы выдавила она, стараясь смотреть куда угодно, только не в его безумные фиолетовые глаза. Арлекин стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его взгляд, острый и изучающий, буквально препарировал её, подмечая каждую деталь её нервозности. Он не произнёс ни слова, но его присутствие давило сильнее любого слова. Уж он точно не планировал вмешиваться в эту увлекательную сценку. – Ох, я даже не знаю… – Шут потянулся к меню, и начал нарочито долго листать странички. – Может быть, что-то с кровью… ой, простите, с клюквенным сиропом? Говорят, красный цвет пробуждает аппетит. Особенно у тех, кто так отчаянно пытается строить из себя святую. Селина бросила короткий взгляд на Пьеро. Тот стоял позади всех, опустив голову. В его позе не было угрозы - только странная, давящая вина. Он не смотрел на неё, но по тому, как вздрагивали его плечи, было ясно: ему невыносимо видеть эту сцену. Видеть, как ее загоняют в угол. Он выглядел так, будто сам готов был извиниться за всё, что происходит, но не смел перечить остальным. – Хватит. – Негромко произнесла Селина, наконец подняв глаза на Шута. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало от сдерживаемого раздражения. – Заказывайте или уходите. Вы мешаете посетителям. – О, мы мешаем? – Шут расхохотался, и этот звук, слишком громкий и резкий для тесного кафе, заставил людей за соседними столиками недоуменно обернуться. В этом смехе не было веселья - лишь звон битого стекла и издевка. – Мы просто пришли проведать знакомую. Посмотреть, как она поживает в своей уютной человеческой клетке. Он наклонился ещё ближе, переходя на шёпот, от которого у Селины поползли мурашки по коже. Воздух вокруг него казался застывшим, пахнущим старой бумагой и его животной натурой. – К чему эта беготня, милая? Тебя столько раз приглашали на званый ужин… – Ага, в качестве ужина. – Наконец она позволяет себе расправить плечи и наклониться к нему непозволительно близко, почти грубо. Она не боялась. Точнее, страх притупился, превратившись в глухое предчувствие неизбежного. Они пришли не за тем, чтобы убить её здесь, среди запаха корицы и дешёвой арабики. Но для чего конкретно? Приглашали на ужин? Зачем? К чему эта затянувшаяся игра в добродетели? Шут лишь склонил голову набок, и его маска, казалось, застыла в вечном, неживом изучающем оскале. Ему нравилось как она управляет собой, как игнорирует эту нагнетающую ауру и давит в ответ. Он даже не ожидал этого. Селина чувствовала это внимание кожей – оно было липким, тягучим, словно её погрузили в водоворот, из которого невозможно выбраться. «Неужели это всё – плата за помощь Пьеро?» – Пронеслось в голове горькой мыслью. Она сжала пальцы, чувствуя, как под кожей перекатываются изнуренные сухожилия. Когда-то она помогла ему, ведомая человеческой добротой и наивным желанием справедливости... Но она забыла главное: они не люди. У них иная душа, иная мораль и, что важнее, иная диета. Для них справедливость – это право сильного на сытость. А доброта – лишь приправа к основному блюду. Неужели именно из-за той самой помощи они теперь так отчаянно пытаются впихнуть в ее глотку еду? В тесном пространстве кафе стало невыносимо душно. Запах свежего хлеба и ванили перекрывался чем-то другим – тяжелым, мускусным ароматом хищников, которые давно не охотились по-настоящему, но всегда готовы к броску. А Селина… Селина выглядела на их фоне прозрачной, почти бесплотной. Она изнуряла себя человеческой едой, которая не давала ей сил, лишь медленно убивая её истинную суть. Может, в их извращенном понимании, это липкое, удушающее внимание и было формой заботы? Неужели она выглядит настолько жалко в своем добровольном заточении, что они решили «спасти» её, вернув к истокам – к кровавому пиршеству? Шут перестал ухмыляться. Его лицо, белое и неподвижное, словно вырезанное из кости, застыло в паре сантиметров от её лица. Она видела, как расширяются его зрачки, когда он втягивает носом воздух, улавливая её слабость. Пьеро, всё это время сидевший в тени у входа, наконец поднял на неё взгляд. В отличие от оскала Шута, взгляд Пьеро был полон невыносимой, почти человеческой боли и немого сочувствия. Он едва заметно качнул головой, и этот жест был страшнее любой угрозы – он словно просил прощения за то, что не может остановить это. За то, что природа должна взять свое. – Набивайте свои животы плотью, пируйте на славу… – Шепот Селины дрогнул, но она заставила себя договорить, вкладывая в каждое слово всё своё отвращение к тому, кем она была рождена. – Но меня в это не вмешивайте. Мой голод – это мой выбор. Она отрешенно сделала шаг назад, разрывая круг их давящего присутствия. Опустила глаза, глядя на свои бледные руки, которые так отчаянно цеплялись за фартук, словно это был её последний щит. В этом странном противостоянии ей не победить. Нельзя победить голод, который зашит в твоих генах. Нельзя переспорить чудовищ, для которых твоё милосердие – лишь признак болезни. Пьеро продолжал смотреть на неё с этой своей ужасающей жалостью, и Селина поняла: они не уйдут. Они будут ждать, пока её воля истончится так же, как её тело. Они не звали её на ужин. Они ждали, когда она сама осознает, что она – часть их стола. – Еще увидимся, Селина. – Шут издал тихий, гортанный звук, похожий на мурлыканье сытого кота, и театрально развернувшись, медленно покинул кафе. Арлекин одаривает ее хитрым взглядом, но ничего не говорит. Только Пьеро, остается стоять на своем месте, но стоит ему сделать шаг к ней, как девушка отрицательно машет головой и медленно уходит в подсобку. Это ранит сильнее слов.

***

Билетному контролеру и правда стало интересно, что может заставить такую, как она, отказываться от необходимых её сути даров. Для него, существа, чьё долголетие измерялось столетиями успешных охот, голод Селины выглядел не как подвиг, а как досадная поломка в совершенном механизме. Приняв свой человеческий облик – облик безупречного джентльмена в идеально отглаженном пальто. Его шаги были бесшумными, дыхание – едва уловимым. Он наблюдал. Как она покупает дешевую человеческую еду, которая не насыщает её клетки, а лишь обманывает желудок пустой массой. То, как она вздрагивает от каждого резкого запаха. Как прячет глаза и хищно следит за мимо проходящими людьми… Конечно же, она заметила «хвост». Но Бил, привыкший к тому, что жертвы либо бегут в слепом ужасе, либо замирают, не мог и подумать, что у неё хватит смелости ждать его. В одном из пустых переулков, где свет фонаря едва пробивался сквозь густой туман, Селина остановилась. Она не обернулась сразу, стоя спиной к тени, в которой скрывался он. – Что-то ваша труппа зачастила в следопытов играть – Произнесла она, и её голос эхом отозвался от кирпичных стен. Бил вышел на свет. Его лицо было спокойным, почти отеческим, но в самой глубине зрачков пульсировала тьма, не имеющая ничего общего с человеческой природой. – Смелость – похвальное качество, дорогая хищница, – Произнес он низким, бархатистым голосом, в котором лязгнул металл. – Я хочу понять. Мы – высшие звенья цепи. Мы держимся вместе не из сентиментальности, а ради выживания. Пьеро, Шут, Арлекин, Доктор... Мы - стая, семья. Единственные, кто не вонзит тебе нож в спину за то, что ты дышишь. Так почему ты выбираешь этот медленный суицид в одиночестве? Селина наконец повернулась. В тусклом свете её лицо казалось мертвенно-бледным, но уверенным. Словно загнанный в тупик хищник, она готова была к последнему рывку. – Стая? – Она горько усмехнулась. – Вы лишь набиваете животы, каждый раз играя одни и те же представления. Это не жизнь. В её памяти вспыхнули годы, проведенные в семье охотников на чудовищ. Среди ее семьи. Это был не дом – это был ад, выкрашенный в цвета благородства. Там в ней никогда не видели личности. Для них она была лишь досадным бременем, ошибкой природы, которую терпели из ложного чувства долга. Её постоянно шпиняли, её существование было вечным поводом для упреков и унижений. «Обуза», «выродок», «бесполезное животное» – вот были её имена. Но всё изменилось, когда они поняли, что её животная природа – её сила, её нюх, её жажда – может стать для них идеальным инструментом. Тогда «обузу» превратили в оружие. Её начали изнурять бесконечными тренировками, ломали волю учениями. Её не любили – её дрессировали. Но поняв что это животное не укротить, они просто выставили ее за дверь. И он предлагал ей то же самое, только под другим соусом. – Проблемы начинаются там, где такие, как вы, решают поужинать вместе. Слишком много ошибок, слишком много крови. – Отрезала она. Голос её, обычно тихий и приглушенный, сейчас прозвучал резко, как щелчок кнута. – Одиночество – это единственная гарантия того, что завтрашнее утро наступит, и твоя стая не перегрызет тебе глотку когда станет слишком голодно. Контролер сузил глаза. Его лицо, до этого напоминавшее застывшую маску благопристойного спокойствия, неуловимо изменилось. Черты стали острее, а тень, казалось, зажила собственной жизнью. Он сделал шаг вперед, и воздух вокруг него стал тяжелым, давящим, пропитанным запахом озона и старой крови. О, теперь он понимал что в ней увидели остальные... – Ты голодна, моя дорогая, – Его голос стал вибрирующим, почти нежным, но от этой нежности по коже пробежал мороз. – И этот голод делает тебя глупой и неосторожной. Ты думаешь, что контролируешь зверя, себя… Но ты лишь держишь его на тонкой ниточке, которая трещит с каждой секундой. Ты оступишься, наделаешь шума, и тебя убьют, как убивали других. Растерзают на части те самые люди, которыми ты так отчаянно пытаешься притвориться. И никто не оценит твое прошлое благородство, когда тебя будут четвертовать в холодном подвале. Он замолчал, наклонив голову набок. Для его сверхъестественного слуха стук её сердца был подобен ударам барабана. Бил чувствовал, как оно ускоряется – тук-тук, тук-тук – быстрый, рваный ритм испуганной птички. Он смотрел на неё, и в его душе шевельнулось нечто, не имеющее отношения к привычному презрению. В этой жалкой, дрожащей фигурке, он видел отражение всех их общих слабостей – вечную, безнадёжную борьбу с собственной природой. Её упрямство было до нелепости трогательным; она так отчаянно цеплялась за остатки человечности, что её хотелось не высмеять, а спасти, удержав от последнего шага в пустоту. На мгновение его захлестнуло странное, не свойственное ему умиление: она показалась такой прекрасной в своём надрывном желании жить, даже если жизнь была полна боли. Ее добровольный финал был бы слишком глупой потерей для этого мира, который всё ещё стоило чувствовать. Теперь он понимал, чем она так зацепила Шута. Эта щенячья злость, этот слепой бунт и жажда доказать, что она – нечто большее, чем просто инстинкты, делали её слишком настоящей. Она была отражением их самих, изломанных и потерянных. И она была до пугающего сходства похожа на Неё… на ту, чей образ он так старался выжечь из памяти, но снова находил в каждом движении Селины. Он видел её насквозь. Тактика Пьеро – эта извечная печаль, сочувственные вздохи и попытки воззвать к их общему горю – здесь была бессильна. Селина была слишком упряма, слишком зациклена на своем искуплении через страдание. Она не сломается под грузом уговоров. Но вот если показать ей настоящий ужас… ужас её собственной сломленной, изголодавшейся природы… – Ты так гордишься своей выдержкой. – Прошептал он, и его дыхание, холодное, как лед, коснулось её уха. – Но скажи мне… оценит ли твою «святость» твоя человеческая подруга, когда ты наконец не справишься? Когда контроль лопнет, и инстинкты возьмут своё? Оценит ли она когда ты вскроешь её трахею и будешь захлебываться от восторга её теплой, сладкой кровью, не в силах остановиться? Бил почувствовал этот дивный, резкий вздох – смесь возмущения, отрицания и страха. Селина задохнулась, словно ей в лицо плеснули кислотой. Образ нежной шеи её единственной приятельницы, разорванной её собственными зубами, на мгновение вспыхнул перед её глазами так ярко, что она невольно вздрогнула. – Не смей… – Выдохнула она, отступая назад, пока не уперлась лопатками в холодный, склизкий камень стены. – Я скорее вырву себе сердце, чем прикоснусь к ней. – Сердце – это всего лишь мышца… Вкусная, жесткая, но не более. – Он выпрямился, снова становясь безупречным джентльменом, поправляющим манжеты. – А голод – это закон. Ты можешь бежать от нас, можешь ненавидеть, но ты не можешь сбежать от того, что течет в твоих жилах. – Ты либо чудовище среди своих, либо зверь, пожирающий тех, кого любишь. Третьего не дано. И когда ты почувствуешь во рту вкус её жизни, помни – я предупреждал, что ужинать в компании гораздо… безопаснее. Селина смотрела, как его высокая фигура растворяется в тени, оставляя после себя лишь едкое чувство обреченности. Её руки дрожали. Она прижала ладонь к животу, где в вечной пустоте ворочалось что-то темное и тяжелое. Но где-то в глубине её существа, в тех самых потаенных уголках, куда не проникал свет человеческой совести, зверь довольно облизнулся. Билетёр был прав в одном: она была очень, очень голодна. «Нужно просто подождать пока они наиграются и уедут. Всего пару дней»