Место под солнцем

Махая рукой отъезжающему автобусу, Селина широко улыбалась, почти скалясь. В маленьком пыльном окошке было видно грустное, недоумевающее лицо Хлои – подруга явно не понимала, почему Селина решила проводить ее так поздно ночью и «подышать воздухом», когда сама же говорила, что это опасно. Но для нее этот жест был прощанием не только с Хлоей, но и с изматывающей маской приличия. Подождав ещё минут двадцать на пустом вокзале, пока гул мотора окончательно не растворился в тишине лесного массива, она убедилась: автобус не вернётся. Ее совесть уехала с поганцем Тимми. Теперь она была предоставлена самой себе. Девушка сладко потянулась, чувствуя, как с противным хрустом разминаются уставшие мышцы, привыкшие к скованным движениям бариста. Она переводит взгляд на густой, изумрудный массив ночного леса и скалится сильнее. Сегодня она наконец поест. По-настоящему. Не морозную обманку, не пустые магазинные калории, а саму жизнь. Удостоверившись, что на станции нет ни души, Селина юркнула в густую тень вековых сосен. Её походка изменилась мгновенно: исчезла человеческая неуклюжесть, плечи расправились, а каблучки начали касаться земли мягко и бесшумно. Здесь, в заповеднике, где любая охота на зверей была под строжайшим запретом, так что она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Никакой случайный охотник не помешает ее трапезе. Она неслась сквозь подлесок с истинно животной грацией. Ветер свистел в ушах, принося запахи хвои, сырой земли и... добычи. Её нюх, обостренный неделями голодовки, мгновенно выцепил тяжелый, мускусный аромат. Олень. Крупный, сильный, полный горячей крови… Вкусный. Селина пригнулась к самой земле, её глаза загорелись голодным янтарным светом. Она видела его сквозь просветы между стволами деревьев. Великолепный самец, застывший у ручья. Один рывок. Всего один прыжок, и её клыки сомкнутся на его сладкой шее, даря ей долгожданное спокойствие и силу. Она так…ГОЛОДНАГОЛОДНАГОЛОДНАГОЛОДНАГОЛОДНАГОЛОДНА Она напряглась, готовясь к броску, когда тишину леса разорвал резкий, сухой хлопок. Мир перевернулся внезапно. Сухой щелчок выстрела еще эхом отдавался в ушах, когда Селина почувствовала страшный удар в спину. Это не было просто болью – это было похоже на вспышку ослепительного белого света, за которой последовала пугающая пустота. Ноги мгновенно перестали слушаться, превратившись в ватные плети, и она рухнула лицом в папоротник, не успев даже выставить руки. Кровь – её собственная, темная и густая – мгновенно пропитала одежду и хлынула изо рта. Второй выстрел взрыл землю в сантиметре от её головы. – Проклятье! – Прошипела она, стараясь пошевелить ногами. Боль была острой, но ещё сильнее была ярость. Она была в заповеднике. Здесь не могло быть охотников. Ни один здравомыслящий егерь не стал бы стрелять в человека, а её истинная природа была скрыта. Это не была случайность. Это была засада. И в этот момент в её сознании, словно издевательское эхо, всплыл смех Шута. Его тонкие пальцы, поправляющие воротник... его слова о «безопасном ужине». – Тварь… – выдохнула она, чувствуя, как слезы ярости застилают глаза на мгновение. Это было спланировано. Шут знал, что она приедет сюда. Он выкурил её из человеческого убежища, лишил её спокойной охоты, превратив саму Селину в дичь. И ради чего? Ради своей маленькой победы. Он хотел, чтобы она поняла: у неё нет дома. Нет безопасного места. Весь мир – это либо обеденный стол, за которым она сидит с ними, либо разделочная доска, на которой лежат её куски. Девушка оскалилась, захлебываясь яростью и забивающим рот вкусом земли и железа. Было больно, даже слишком. Внутри пробуждалось всё то, что она так долго подавляла, но тело предало её. Билетёр был прав – голод и эйфория сделали её неосторожной. Глупой. Она так хотела верить в безопасность заповедника, что забыла: для них законов не существует. Она перевернулась на бок, судорожно выдыхая. За спиной послышались тяжелые, размеренные шаги. Кто-то шел проверить «дичь». Селина заставила себя улыбнуться – широко, хищно, – когда увидела человека с ружьем. Но её взгляд тут же зацепился за знакомый фиолетовый туман в его зрачках. Этот подонок Шут использовал своего болванчика, чтобы преподать ей урок. И после этого он ещё хочет, чтобы она послушно склонила голову и приняла их извращенную «заботу»? Болванчик опустил ружье, и из его тени, словно вышла огромная фигура. Птичья маска с длинным клювом, тяжелый черный плащ, запах ладана и формалина. Это был Доктор. – Ну, теперь я точно со всем семейством знакома. – Селина болезненно ухмыльнулась, чувствуя, как по позвоночнику разливается невыносимый, пульсирующий жар. – Думаю, мне представляться не надо, да? – Абсолютно верно. – голос Доктора был сухим и скрипучим, как пергамент. Он подошел ближе и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно схватил её за ладонь, приподнимая руку. Его пальцы в черной перчатке были холодными, как у трупа. Она хотела бы одернуть руку, но его хватка была сильней. – Хм, никаких признаков когтей. Роговая пластина даже не начала формироваться. Ты совсем не развита из-за своей нелепой диеты. – Он недовольно ворчал, отбрасывая её руку и переходя к осмотру раны. – Скелет рыхлый, мышечный тонус ниже всяких норм. Ты – биологический тупик, Селина. – Препарировать собрался? – Огрызнулась она, пытаясь отползти, но новый приступ боли в спине заставил её зарычать сквозь стиснутые зубы. Слишком больно. – Пока в этом нет смысла. Ты и так едва жива. – Доктор бесцеремонно нажал пальцем прямо рядом с входным отверстием пули. Селина выгнулась, кусая губы до крови и едва ли не заревела. – Пуля задела позвоночник. Один из дисков раздроблен, спинной мозг поврежден. Он поднялся во весь свой огромный рост, глядя на неё сверху вниз сквозь прорези маски. И этот взгляд ей очень не нравился. – В нормальном состоянии твоя регенерация справилась бы за час, если не меньше. Но посмотри на себя. Твой организм настолько истощен травой и человеческими суррогатами, что у него нет строительного материала. Ты будешь восстанавливаться долго. Очень долго. И это будет мучительно. Каждая срастающаяся ниточка нерва будет жечь тебя огнем недели, а может, и месяцы. – Я в восторге! – Прохрипела она, сжимая кулаки. – Справишься ли? – Доктор издал звук, отдаленно напоминающий смешок. – Ты не сможешь даже встать в ближайшие дни. Ты будешь лежать здесь, в грязи, и чувствовать, как твои кости медленно и неправильно пытаются срастись. Ты настолько слаба, что даже твоя внутренняя сила не может тебе помочь – ей просто не на чем паразитировать. Он снова наклонился, и его клюв оказался в сантиметре от её уха. – Один хороший ужин, Селина. Одно свежее сердце – и ты встанешь на ноги через десять минут. Но ты ведь слишком «святая» для этого, верно? Что ж, наслаждайся своей человечностью. Наслаждайся каждым мгновением этой агонии. Доктор выпрямился и кивнул болванчику. – Мой диагноз: ты либо начнешь есть, либо останешься калекой, пока лесные звери не решат поужинать тобой. Ирония, не правда ли? Она чувствовала, как в спине начинает ворочаться первая волна той самой «долгой и мучительной» регенерации. Каждое движение внутри раны отдавалось электрическим разрядом по всему телу. Ее начинает трясти. – Как великодушно… – прохрипела Селина, вжимаясь лицом в мох, чтобы скрыть набегающие слезы бессилия. – Вы всегда уничтожаете всё то, что вам нравится, да? Превращаете в прах, а потом любуетесь руинами? – К твоему счастью, я пользуюсь знаниями биологии и не ввожу себя в рамки этики. – Тон Доктора был почти довольным, в нем сквозило ледяное любопытство экспериментатора. – Этика - это роскошь для тех, кому не нужно латать позвоночник в лесной глуши. Он делает шаг в сторону и медленно оглядывает опушку, словно оценивая декорации для предстоящего акта. – Не думаю, что другие оценят мои действия по достоинству. Им слишком важно выглядеть в твоих глазах героями, рыцарями, спасающими твою хрупкую душу. Я же, так уж и быть, встану на сторону злодея. Но можно ли отнести заботу о твоём здоровье в категорию злодеяний? Он делает небольшую паузу, поправляя перчатку, и в его голосе проскальзывают холодные, ледяные нотки истинного прагматика. – Знаешь, моя дорогая пациентка, в медицине есть понятие необходимой жестокости. Иногда, чтобы спасти жизнь, врач должен совершить поступок, который со стороны кажется варварством. Резать по живому, причинять невыносимую боль, отнимать то, что человеку дорого - всё это плохие поступки в глазах глупцов. Но для меня это лишь инструменты. Чтобы вытащить тебя из той ямы, в которую ты себя загнала, мне придётся стать твоим кошмаром. И если ценой твоего спасения будет твоя ненависть ко мне - что ж, это вполне приемлемая плата. Истинное благо пациента порой требует от врача готовности быть проклятым. Пока они будут сокрушаться о твоих чувствах, я просто сделаю то, что должно быть сделано. Селина хотела огрызнуться, выплюнуть какую-нибудь колкость, но не успела. Воздух вокруг внезапно изменился. Раздался короткий, влажный звук – словно лопнула перезрелая ягода. В следующую секунду её лицо обдало брызгами обжигающей, густой и невероятно ароматной жидкости. Доктор, не желая больше тратить время на моралфагство и пустые споры, одним коротким движением ладони вскрыл глотку своему «болванчику». Огромное тело охотника рухнуло прямо перед девушкой, и из разорванной трахеи хлынул поток того, что её изголодавшееся тело опознало мгновенно. Это была не просто кровь. Для человеческих чувств Селины это был знакомый запах смерти, но для её истинной сути это был аромат богов. Запах был настолько насыщенным и глубоким, что у неё потемнело в глазах: в нем смешались нотки страха, сладость спелого граната и обжигающий холод железа. Это был запах жизни в чистом виде – концентрированная энергия, тепло и сила. Селина дернулась, пытаясь отстраниться, её человеческий разум вопил от ужаса и отвращения. «Это человек! Это ужасно! Остановись! Только не снова!» – кричала совесть. Но тело, истерзанное пулей и параличом, уже сделало свой выбор. Первая капля попала на губы, и девушка ее инстинктивно слизала. Она была теплой, бархатистой и невыносимо вкусной. Селина издала надрывный, похожий на скулеж звук и… сдалась. Она припала к живительному источнику, теряя остатки самообладания. Кажется, в жизни она не пробовала ничего более прекрасного. Никакой десерт, никакое изысканное блюдо из её «человеческой» жизни не могло сравниться с этим нектаром. Она не церемонясь, жадно вспарывает чужую грудину, чувствуя, как кости с хрустом поддаются её новой мощи. Пальцы, ставшие когтями, действовали с пугающей точностью. Она впивается зубами в еще бьющееся сердце, стремясь поймать последний отголосок чужой жизни, пока он не угас. Горячая пульсация на языке, вкус абсолютной власти и утоленного. Селина замерла на секунду, впитывая этот момент, прежде чем сделать последний рывок. Оно и правда было жестковато. Мышца, привыкшая к вечному движению и напряжению, сопротивлялась её зубам, но это лишь придавало процессу особую, дикую пикантность. И в ту же секунду регенерация, получив долгожданное топливо, взорвалась внутри неё. Девушка почувствовала, как в спине началось бешеное движение. Это больше не было мучительным срастанием – это было созидание. Раздробленные позвонки стягивались, словно намагниченные, нервные окончания прорастали друг в друга с тихим, слышимым только ей шелестом. Электрические разряды боли сменились мощным притоком тепла. Ноги дернулись. Пальцы впились в землю, обретая былую хватку. Она чувствовала себя всемогущей. Она чувствовала, как тьма внутри неё расправляет крылья, сыто урча и требуя еще. Но когда первый голод был утолен, а тело снова стало послушным, на нее обрушилась реальность. Селина отстранилась от безжизненного изуродованного тела, тяжело дыша. Её лицо, руки, одежда – всё было в багровых пятнах. Она посмотрела на пустые глаза «болванчика», который еще пару минут назад был живым, пусть и подчиненным чужой воле и сыто облизнулась. Чудовищный, невыносимый вкус крови всё еще стоял на языке, напоминая о том, какой ценой куплено её выздоровление. Каждая клетка её тела пела от восторга, а душа медленно умирала от стыда. – Ну вот. – Доктор бесстрастно наблюдал за ней, стоя в тени раскидистых ветвей. Он сделал шаг вперед, его движения были лишены человеческой суеты, и протянул свою узкую, холодную ладонь. Пальцы коснулись её головы, медленно и почти ласково огладив перепачканные, слипшиеся волосы. – Ты снова в строю. Видишь, как это просто? Никаких лишних мучений, только физиология. Голод утолен, инстинкт удовлетворен. Остальное – лишь шум в твоей голове. Селина замерла под его рукой. Она медленно подняла взгляд на его высокую, неподвижную фигуру, на то, с какой странной, почти механической нежностью он треплет её по голове. Внутри неё всё заледенело. Отец делал так же. Он всегда поступал именно так. Он заставлял её творить отвратительные, кровавые вещи, ломал её волю, превращая в орудие, а затем нежно гладил по волосам, как послушного, верного питомца. Эта ласка была страшнее ударов – она означала, что Селина оправдала ожидания монстра. Девушка медленно поднялась на ноги, сбрасывая с себя оцепенение. Она чувствовала изменения в каждом нерве, в каждой связке. Её движения стали пугающе точными, быстрыми и грациозными – такими, какими никогда не были прежде в её человеческом теле. Усталость и голод испарились, сменившись ледяной концентрацией. Она посмотрела на свои ладони, перемазанные в земле и чем-то более темном, чувствуя, как под кожей мощными толчками пульсирует новая, чужая сила. Это была не просто энергия – это была уверенность хищника, который наконец принял свою роль. – Физиология? – эхом повторила она, и её голос прозвучал непривычно глубоко, с едва уловимой вибрацией. Она сделала шаг назад, уходя от прикосновения Доктора. Её тело теперь работало как совершенный механизм: без лишних колебаний, без страха оступиться. Она ощущала мир вокруг как карту вибраций, запахов и тепловых следов. – Вы все хотите одного и того же, – Селина выпрямилась, глядя Доктору прямо в глаза. – Моя семья хотела сделать из меня идеальное орудие. Ты хочешь сделать идеальный образец. Но никто из вас не спросил, хочу ли я этого. Доктор лишь едва заметно наклонил голову, и в его глазах блеснул холодный интерес исследователя. – Твои желания – это химический процесс, Дорогая. Скоро они подстроятся под твою новую мощь. Ты уже чувствуешь это, не так ли? Как легко теперь дышится? Как остро ты слышишь биение сердца каждой мыши в этом лесу? Она промолчала, сжимая кулаки. Сила под кожей требовала выхода, она подталкивала её сорваться с места и бежать, крушить, доказывать своё превосходство. Но осознание того, что эта мощь куплена ценой её человеческой боли, заставляло Селину стискивать клыки. Она была «в строю». Она была великолепна в своей опасности. Но какой ценой? Но, глядя на Доктора, она понимала: её борьба только начинается. И на этот раз она не позволит гладить себя по голове после того, как её заставят обнажить клыки. – Ненависть – отличный стимулятор, – Доктор развернулся, уходя в туман. – Главное, что ты больше не калека. Остальные будут рады. А совесть… совесть со временем притупится. Кровь – лучший анестетик для души, моя пациентка. Привыкай. Она осталась стоять над телом в лесной тишине. Олень, за которым она охотилась, давно убежал, но ей он больше был не нужен. Она получила то, от чего бежала годами. И самое страшное было не в том, что её заставили. Самое страшное было в том, что ей это понравилось. *** Забравшись в собственную квартиру через балкон, Селина тихо всхлипывала. Она действовала механически, наспех сбрасывая перепачканные кровью вещи на пол. Ткань прилипала к коже, и она сдирала её с себя с отвращением и злобой. Она была на грани срыва. Всё её тело тряслось ни то в агонии, ни то в приступе странного, дикого оргазма. Ей было плохо, она была в ужасе, но одновременно – в восторге. Сила, вернувшаяся в её тело, была пьянящей. Она чувствовала себя цельной, неповрежденной, живой. Вся её животная сущность вопила во славу дрянного цирка, который только что вернул ей здоровье, пока её человеческая суть была в тихом, парализующем ужасе. Её самокопание продолжилось бы, если бы посреди комнаты, окруженный хаосом из грязной одежды, крови и запахом леса, не стоял шокированный Пьеро. Он был одет в свой неизменный, хотя и не такой кричащий, как у Шута, костюм. Его лицо было бледным, а глаза, обычно полные вселенской печали и обожания, сейчас были распахнуты в немом страдании. Он смотрел на Селину, на её обнажённую, покрытую чужой и своей кровью кожу, на её дикий, перевозбуждённый взгляд, и в его глазах отражалась не только боль, но и глубокое, невыносимое разочарование. Не в ней, нет. В своей семье. Стае. Он любил Селину. В её хрупкости и стремлении к человечности он лишь узнавал знакомое эхо – отголоски той, кого потерял. Селина не была для него воплощением Колумбины, он отчетливо видел их различия, но само их сходство в беззащитности перед этим миром жгло ему сердце. Колумбина тоже была слишком нежна для их реальности, и это сходство стало для него роковым напоминанием. Селина была его вторым шансом – не вернуть прошлое, а удержать новую, иную красоту от падения в бездну. Теперь он сделает всё, чтобы не допустить прежних ошибок и защитить ту, кто стала ему дорога сама по себе. Даже если она этого не хочет. Но видеть её такой сломленной, опьянённой своей болезненной, хищной сутью, ему было невыносимо. Всё должно было произойти не так. Она должна была добровольно принять дар из его рук, а не быть втоптанной в грязь его же семьей – Нет. – Выдохнула Селина, прикрывая грудь руками, хотя это был уже бессмысленный жест. – Убирайся. Уходи! Пошел прочь! – Любовь моя… – Пьеро сделал шаг вперёд, его голос был глухим, полным скорби. – Моя драгоценная. Нет… Это не то, чего я хотел. Не так. – Ты хотел! – закричала она, и её голос сорвался, превратившись в рычание. – Ты хотел, чтобы я стала такой! Ты знал, что они сделают. Что у кого-нибудь хватит сил сделать то, чего ты так жаждал! – Я хотел, чтобы ты жила. – Тихо ответил Пьеро. – Ты умирала от голода. Я не мог смотреть, как ты угасаешь. Я просил их быть... осторожными. Они пытались, пытались правда… Он подошёл ближе, почти бесшумно, игнорируя её надрывные крики. В его движениях не было ни грамма хищной угрозы – лишь бесконечное, вековое смирение и пугающая нежность. Глядя на неё, Пьеро невольно ловил знакомые черты: тот же изгиб плеч, та же хрупкость, что когда-то была у... Но он не обманывал себя. Она была тихим светом, угасающим, а Селина была израненным пламенем, готовым вот-вот угаснуть. Она была другой – более резкой, живой в своем отчаянии, и именно эту её иную, колючую душу он отчаянно хотел спасти. Он осторожно взял её за руку. Пьеро даже не вздрогнул, когда её клыки с яростным хрустом впились в его предплечье. – Уберись прочь! Я не хочу тебя видеть! Никого из вас! – голос Селины сорвался на хрип. Она пыталась вырваться, но он держал её крепко, не позволяя ей причинить себе ещё больший вред. Он почти смиренно подставлял руки под ее клыки, желая, чтоб она выплеснула свою боль на него, а не на себя. Пьеро медленно, почти ритмично гладил её спутанные волосы и тихо урчал, пытаясь убаюкать её гнев, как баюкают умирающее дитя. А Селина… она хотела, чтобы ему было больно. Не просто физически – она жаждала, чтобы он захлебнулся той же разрывающей чернотой, что поглощала её саму. Она кусала его отчаянно, до глубоких ран, чувствуя, как под губами пульсирует его жизнь. Ей хотелось содрать с него эту маску спокойствия, заставить его закричать, разделить с ней эту агонию на двоих. Её когти царапали его кожу, оставляя рваные борозды, она вкладывала в каждый удар всю свою ненависть к этому миру и к нему. Чужая кровь, теплая и соленая, пачкала её рот, мазала по зубам и подбородку. Но в этом металлическом вкусе не было прежнего триумфа и восторга. Только тихая горечь. Пьеро смотрел на неё с печальным пониманием. Он видел её ярость, видел её желание ранить его в ответ на удары судьбы, и принимал это как дар. Для него это была не атака, а крик о помощи. В какой-то момент силы покинули её. Желание причинять боль разбилось о его непоколебимую тишину. Селина просто сдалась. Она обмякла в его руках, замерла, позволяя ему держать себя, гладить. Гладить так нежно, как гладила ее только Хлоя в самый плохой день. Ярость выгорела, оставив после себя лишь пустоту и кровь на губах, которую он бережно стёр большим пальцем, не переставая смотреть на неё как на равную. Он отпустил её руку и направился в ванную. Через минуту он вернулся с мокрым полотенцем. – Дай мне помочь тебе. – Сказал он. – Ты не должна оставаться с этим одна. Не дожидаясь согласия, Пьеро начал осторожно смывать кровь с её плеч. Теплая вода и его мягкие, но сильные руки действовали успокаивающе. Или дело было в его мягком запахе? Селина закрыла глаза. Она не могла сопротивляться. В этот момент он был единственным, кто не требовал от неё ничего, кроме покоя. Она чувствовала его восторженный взгляд, ощущала как его золотые глаза скачут по ее обнаженному телу и как дыхание его становится все более тяжелым и порывистым. Но он не переходил грань. Пока он омывал её, смывая грязь и чужую жизнь, Селина чувствовала, как её тело возвращается к прежнему состоянию, но разум оставался в ловушке. Она была сильна. Она была здорова. И она была чудовищем, которое только что вкусило запретный плод и нашло его восхитительным. Мысль о Хлое заставила сердце надменно кровоточить. Она была бы очень вкусной. – Уходи, Пьеро, – её голос звучал тускло, лишённый прежней стальной силы и даже привычного раздражения. В нём осталась только выжженная пустыня. – Мне нужно побыть наедине с собой. Всё обдумать. – Хорошо… – голос Пьеро дрогнул. В нём слышалась неприкрытая тревога, он ловил каждое её мимолётное движение, пытаясь удостовериться, что она с собой ничего не сделает. – Увидимся завтра, моя госпожа? Она не ответила. Сил на слова больше не осталось. Почти механическим движением она выставила его на балкон, едва ли не выпихнув в прохладу ночного воздуха. Дождавшись, пока он бесшумно спрыгнет вниз, растворяясь в тенях города, Селина с резким шорохом задернула плотные шторы. Щелчок замка. Окончательная тишина. Она бессильно рухнула на постель. Пружины матраса едва скрипнули под её новым, странно весомым телом. Потолок казался бесконечно далеким. Девушка медленно повернула голову и поймала своё отражение в зеркале шкафа, стоявшего напротив. Она ожидала увидеть там монстра. Ожидала увидеть ярость, отражение той боли, которую причинил ей Доктор, или хотя бы искры того безумия, что захлестнуло её в лесу. Но зеркало не лгало. В нём не было злости. В нём не было муки. На неё смотрело лицо с пугающе спокойными чертами. Это было тихое, глубокое смирение и какая-то странная, почти божественная благодать, разлившаяся по её чертам. Её заставили. Её сломали, обманули, подтолкнули к краю и заставили сделать то, чего она никогда бы не сделала сама. Она преступила черту, которую клялась никогда не пересекать. Это должно было вызывать жгучую ненависть к ним всем и к себе в первую очередь. Но под этой яростью, где-то в самой глубине её существа, царил абсолютный, мертвый штиль. Она больше не чувствовала голода. То изнуряющее, сводящее с ума чувство пустоты, которое терзало её годами - исчезло. Под кожей больше не скребся зверь, требующий мяса. Теперь внутри неё жила тяжелая, сытая тишина. Селина закрыла глаза, прислушиваясь к биению своего сердца. Оно стучало ровно и мощно. Доктор был прав: физиология победила мораль. Морали было больно, она корчилась в судорогах, но тело… тело пело от полноты сил. И это пугало сильнее всего. Она зарылась лицом в подушку, чувствуя, как засыпает. Впервые за долгое время ей не снились погони и кровь. Ей не снилось ничего. Просто глубокая, черная пустота, в которой она наконец-то была сыта.