Место под солнцем

Утро встретило её не ласковым щебетанием, а тяжёлой, выматывающей ломотой во всём теле. Каждый сустав будто наполнился битым стеклом, а в горле стояла пустынная сушь. Натянув халат дрожащими руками, Селина побрела в ванную. Мысли путались словно она после большой пьянки, она едва соображала, что делает, пока не набрала стакан холодной воды. Внезапное, едкое воспоминание о вчерашнем дне – о том, как хрустнула грудина и как первая волна горячей, сладкой крови ударила в горло – заставило её непроизвольно поморщиться. Этот вкус всё еще стоял на языке: многослойный, дурманящий, слишком правильный для той, кто пол жизни пыталась быть кем-то другим. Сейчас, при свете дня, этот гастрономический восторг казался грязным, извращенным эхом отцовских уроков. Она чувствовала себя так, словно её вываляли в нечистотах. Возникло почти маниакальное, острое желание умыться, содрать с себя верхний слой кожи, лишь бы стереть остатки собственной ошибки. Ошибки, которая пахла болью и амброзией. Но… Несмотря на брезгливость, несмотря на тихий голос совести, который всё еще пытался подать признаки жизни, внутри царил пугающий покой. Многолетний, изматывающий голод, который годами выжигал её изнутри, заставляя бросаться на стенки собственной души, наконец-то отступил. Впервые за вечность в животе не ворочался раскаленный зверь, а в голове не пульсировала жадная пустота. Ей было почти хорошо. Это было тяжелое, сытое «хорошо», похожее на сон после долгой лихорадки. Тело налилось непривычной силой, движения стали плавными, а чувства – пугающе острыми. Она наклоняется чтоб набрать воды в руки и умыться как... Дзынь! Звонкий удар чего-то твердого о зеркальную поверхность заставил её вздрогнуть и поморщиться. Вода пролилась на халат. Девушка медленно подняла взгляд и замерла, не в силах дышать. Из её головы, раздвигая волосы, пробивались острые, костяные наросты. Темные, чужеродные. – Господи, мне наставили рога! – Собственная шутка кажется донельзя смешной и глупой. Но смех застревает в горле, когда она касается их пальцами. Кость была теплой, почти пульсирующей, намертво сросшейся с черепом. Это не было шуткой. Это был приговор. Весь её мир, вся её привычная, размеренная жизнь «почти человека» рушилась прямо сейчас.

«Если зверь прорастает наружу – зверь должен быть уничтожен».

– Нужно… Нужно это убрать. Сейчас же! – Прошептала она, и её голос сорвался на хрип. Паника, острая и холодная, погнала её из ванной. Она едва не зацепилась новыми «украшениями» за дверной проем, что вызвало лишь новый приступ нервного смеха. Кухня. Там был старый, тяжелый нож для мяса. Селина не думала о боли, не думала о последствиях – только о том, что люди увидят. О чем бы подумала Хлоя? Этого нельзя допустить. Она схватила нож, его рукоять была привычно шершавой, но ладонь так сильно вспотела, что сталь едва не выскользнула. Прижав лезвие к самому основанию правого рога, Селина зажмурилась, готовясь к резкому рывку. Так надо, она должна это сделать. – Глупость – это единственное, что в тебе осталось от человека, мэм? – Раздался над самым ухом знакомый, тягучий голос. Чья-то холодная ладонь сомкнулась на её запястье с силой стального капкана, уводя нож в сторону. Селина вздрогнула и распахнула глаза, натыкаясь на невозмутимую маску Арлекина. Он стоял так близко, что его мускусный аромат спокойствия мгновенно заполнил всё пространство кухни, вытесняя запах ее страха. – Отпусти! – Выдохнула она, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал пальцы, заставляя её разжать кулак. Нож с гулким звоном упал на линолеум. – И что дальше? – Иронично осведомился Арлекин, не выпуская её руки. Он склонил голову набок, с показным интересом разглядывая её рога. – Отрежешь один, истечешь кровью за пять минут, потеряешь сознание. И когда ты очнешься, он отрастёт заново. Ты и правда думала, что нашу природу можно исправить кухонной утварью? Он выпустил её запястье и сделал шаг назад, прислонившись к дверному косяку. В взгляде, который он бросил на неё, читалось нескрываемое презрение пополам с какой-то странной, больной нежностью. – Ты выглядишь жалко, моя дорогая. Чудовище, которое пытается кастрировать саму себя из страха перед соседями. – Он причитал, качая головой, словно учитель над нерадивой ученицей. – Эти рога – знак твоей силы, твоей зрелости. А ты хватаешься за нож, как кухарка за половник. Глупая, маленькая хищница… Арлекин усмехнулся, глядя на её дрожащие, но горделиво расправленные плечи, и в его глазах вспыхнул опасный огонек заинтересованности. Он медленно обошел Селину, словно змея, изучающий раненую добычу. – Вообще-то, то, что ты полукровка – это не твой изъян, а твоя величайшая сила. – Его голос зазвучал тише, приобретая гипнотические нотки. – Ты не заперта в одной форме, как те бедолаги на улице, и не лишена человеческой гибкости, как чистокровные звери. Ты можешь вернуть себе свой привычный облик, если перестанешь бороться с собой и начнешь командовать. Просто прикажи своей крови замолчать. Возьми контроль. Представь, как эта кость уходит под кожу, как она становится частью тебя, а не внешним наростом. Мы так и делаем... Селина слушала его, затаив дыхание, но надежда в её груди была хрупкой, как первый лед. Она медленно опустила взгляд на свои руки, которые всё еще судорожно сжимали край столешницы. Вместо аккуратных ногтей, которыми она так гордилась, теперь были острые, длинные и темные когти. Они глубоко вошли в дерево, оставив на полированной поверхности уродливые борозды, такие что у арендодателя явно возникнут вопросы. Девушка судорожно вздохнула, чувствуя, как реальность окончательно ускользает из-под ног.

Если б не они до этого бы не дошло.

– Командовать? – Горько переспросила она, и в её голосе послышалась ночная истерика вперемешку с яростью. – О чем ты говоришь, Арлекин? Посмотри на это! – Она вскинула руки, демонстрируя ему свои новые когти и едва ли не порезав его. – Моя мать… Отец рассказывал. Она была огромной лисицей, прекрасной и ужасной одновременно. Но у лисиц не бывает рогов. Никогда. Лисы – это клыки там, мех и когти, но не это… костяное уродство. Она снова развернулась к зеркалу, с ненавистью глядя на свое отражение. Знакомый янтарный огонек – отблеск того самого хищника, что только что пировал в лесу – вспыхнул в её глазах на мгновение и медленно погас, оставляя лишь измученный, болезненно человеческий взгляд. – Я не просто монстр, Арлекин. Я какой-то неправильный, уродливый сбой. – Её голос сорвался, превращаясь в приглушенный шепот. Она подняла руку и коснулась одного из рогов, чья костяная поверхность казалась инородной, лишней на её голове. Пальцы мелко дрожали. – Я должна была пойти в мать... тогда почему природа так издевается надо мной? Лисицы не носят рогов. Это ошибка. Я – сплошная ошибка. Она видела в зеркале не грациозное создание, а химеру, склеенную из несовместимых кусков. Рога казались ей клеймом, напоминанием о том, что она не принадлежит ни к одному миру, ни к одной семье. – А ты прям много истинных форм других повидала? – Арлекин язвил, и в его голосе прорезались привычные циничные нотки. Он прислонился к дверному косяку, скрестив свои массивные лапы на груди, и в его ядовитых глазах не было и тени сочувствия. – Нет. – коротко бросила она, не оборачиваясь. Это была ложь. На самом деле за годы, проведенные под «опекой» отца, она видела достаточно изломанных, жутких и прекрасных существ, чтобы составить целый атлас кошмаров. Но Арлекину об этом знать было не обязательно. Арлекин лишь молча наблюдал за её истерикой, и на его лице на мгновение промелькнуло нечто, похожее на искреннее любопытство. Он сделал шаг вперед, бесшумно и властно вторгаясь в её личное пространство. Его тень, массивная и хищная, тяжелым пятном накрыла её фигуру в зеркале, словно стирая её отражение, поглощая её своей собственной тьмой. – Возможно, ты просто не знаешь, кем был твой отец, дорогуша. – Прошептал он, и его когтистая рука почти коснулась её плеча. Внутри Селины всё похолодело. О, она знала. Слишком хорошо знала. Перед глазами на миг вспыхнули холодные застенки, запах оружейного масла и тяжелый взгляд человека, который называл её «ошибкой», пока учил выслеживать и убивать таких, как Арлекин. Её семья со стороны отца была проклятием для всего сверхъестественного мира. Но она скорее откусит себе язык, чем признается этому циркачу, что в её жилах течет кровь охотников. – Знаю. И тебе это ой как не понравится. – На этот раз её голос обретает опасный, стальной тон. Едва не вспоров собственный бок острыми когтями, она делает резкий шаг вперёд, буквально оттесняя клоуна назад. А затем вновь припадает к зеркалу, с ужасом разглядывая изменения. – Почему я козел?! Почему рога козла?! Я козло-лиса? Лисокозел? Кошмар! Это было последней каплей. Паника сменилась абсурдным негодованием. Она могла смириться с жаждой крови, могла принять когти, но эти рога доводили её до истерики своей неуместностью. Арлекин остановился, и по его лицу пробежала тень раздражения. Он глубоко вздохнул, словно общался с крайне капризным ребенком. – Ну почему с тобой так сложно? – Он медленным, почти торжественным жестом стягивает свою клоунскую шапку и маску. – Я не нанимался быть твоей нянькой! Селина замирает, смотря на это странное, но по своему симпатичное лицо. Под яркой раскраской и тканью скрывалась морда, чем-то напоминающая змею. Которую теперь венчали рога внушительных размеров – темные, мощные и пугающе красивые. Они изгибались, придавая ему сходство с каким-то древним, хтоническим божеством. Их хотелось потрогать, пройтись пальцами по ребристой поверхности… Селина перевела взгляд со своего отражения на него, а затем обратно. Пауза затянулась. – Господи… – Выдохнула она, и её гнев внезапно лопнул, как мыльный пузырь, оставляя место горькой иронии. – Да мы оба козлы! Только ты – горный! Арлекин на мгновение опешил, его бровь взлетела вверх. Видимо, он ожидал благоговейного трепета или хотя бы ужаса, но никак не сравнения со скотом. – Вообще-то, это рога фавна, ты, неблагодарная… – Начал было он, но Селина уже истерично хихикнула, прикрыв рот когтистой ладонью. – Рассказывай это кому-нибудь другому, змей. – Сквозь смех проговорила она, чувствуя, как дикое напряжение утра начинает понемногу отпускать. – В этом зеркале я вижу только двух очень странных, рогатых козлов. Ну, козло-лису и козло-змею. – Очень смешно. – Огрызается Арлекин, и правда начиная смеяться от абсурдности ситуации. – Кому-то пошла на пользу отмена диеты, лисичка. – Поговори мне тут, ага. – Она закатывает глаза и отпихивает его физиономию в сторону, чувствуя, как его теплый, слегка шершавый язык проходится по её ладони. Кожа в месте прикосновения мгновенно загорелась, а по спине пробежала непрошеная искра. – Фу! Держи свой язык при себе! – Это была дегустация, дорогуша. – Он довольно щурится, совершенно не смущенный её грубостью. Он делает шаг ближе, и его голос становится вкрадчивым, почти интимным. – Так что на счет нашего предложения? В труппе тебе не придется прятать ни рога, ни когти. Шут обеспечит тебе защиту, а я… я обеспечу тебе общество, которое ты заслуживаешь… И кое-что еще. Селина замерла, глядя на него сквозь зеркало. На секунду ей захотелось согласиться. Просто бросить всё, перестать притворяться «нормальной» и уйти туда, где её не назовут ошибкой природы. Где не будет голода. Но память о ледяных глазах отца и годах тренировок в подвале быстро отрезвила её. И этот щенячий взгляд ее Хлои… Как можно было от этого отказаться? Старые привычки умирали тяжело. – Заманчиво, змей. Правда. – Она оборачивается и одаривает его своей самой дерзкой улыбкой, легонько проводя когтем по его плечу, оставляя едва заметную белую полосу на костюме. – Но я не люблю выступать на публике. И уж тем более не люблю, когда мне указывают, где мой дом. Ну знаешь, лиса не тигр, в цирке не выступает. – Господи, ты упряма, как… – Он запнулся, подбирая сравнение. – Как козел? – Подсказала она, выталкивая его из кухни. – Вот именно. А теперь, проваливай. Мой рабочий день начнется через двадцать минут, и мне нужно придумать, как не напугать посетителей своим новым «аксессуаром». – Работа? Ты серьезно хочешь подавать кофе, имея такой потенциал? – Арлекин картинно всплеснул руками, когда она буквально выпихнула его к балконной двери и едва ли успел натянуть свою шапку. – Вчера ты сожрала человека, я думаю это повод начать жить по-другому, мы могли бы… – Мы могли бы встретиться позже, если ты будешь вести себя прилично и оставишь хорошие чаевые. – Отрезала она. – Всё, исчезни! Она вытолкнула его на балкон и закрыла дверь, а затем одёрнула шторы. Опершись спиной о холодное дерево, девушка прикрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле – то ли от страха, то ли от того, как он на неё смотрел. – Черт бы тебя побрал, Арлекин. – Прошептала она, бросая взгляд на часы. Времени не оставалось. Забежав в ванную, она гипнотизирует отражение, умоляя и приказывая себя вернуться к полному человеческому обличию. Пытается и пытается, пока в какой-то момент не сдается, и не тянет руку чтоб схватиться за эти несчастные отростки. И не находит их. – Ч-чего? – Вновь тянет ладони и не находит их, чудеса, да и только! *** Мир вокруг Селины бесповоротно изменился. Он больше не состоял из звуков города, разговоров или музыки – он превратился в анатомический атлас, в бесконечную витрину мясной лавки, от которой невозможно было отвернуться. Смотреть на людей как раньше – как на живых существ со своими мечтами и именами – у неё больше не выходило. Эта способность умерла вчера ночью вместе с её жертвой. Теперь, стоило колокольчику на двери кафе звякнуть, оповещая о новом посетителе, её мозг предательски запускал жуткий механизм оценки. Мужчина в дорогом костюме, зашедший за утренним эспрессо, мгновенно помечался клеймом: «Слишком много желчи, будет горчить. Гнилой изнутри». Пожилая дама с доброй улыбкой: «Сухожилия и жесткая кожа. Не стоит усилий». Молодая пара у окна: «Тот – жилистый, а вот она… она была бы идеальной. Сладкая. Похожа на...». Эти мысли всплывали в голове так естественно и быстро, словно она всегда так думала. И стоило Селине осознать, что именно она только что «выбрала» в качестве потенциального блюда, как по её шее проступал ледяной, липкий пот. Её подташнивало от самой себя, от этой новой, чудовищной логики, которая проросла в ней, как сорняк, вытесняя всё человеческое. Она стояла за стойкой, до белых костяшек вцепившись в тряпку. Она терла и терла одну и ту же столешницу, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме людей. Она втягивала носом горький, спасительный аромат свежемолотого кофе, надеясь, что он перебьет всё остальное. Но запах кофе был слишком слабым. Его заглушала бешеная, оглушительная пульсация вен на протянутой руке зашедшего студента. Парень просто стоял рядом, ожидая свой заказ. Он что-то листал в телефоне, его кожа на запястье была тонкой, почти прозрачной, и под ней отчетливо бился ритм его жизни. Селина смотрела на это движение крови и чувствовала, как её зрачки непроизвольно расширяются. «Пресноватый… Да, мясу не хватает выдержки. Но зато мягкий. Очень мягкий. Таять будет на языке», – прошептал внутренний голос, который больше не принадлежал ей. Селина зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули красные пятна. Её затрясло. Она едва не вскрикнула от омерзения, которое затапливало её горло густой, горькой волной. Это был ужас – чистый, первобытный ужас перед собственной природой. Она была заперта в теле монстра, который уже начал переваривать её личность. – Ваш кофе… – выдавила она, не открывая глаз и протягивая стакан наугад, лишь бы он ушел. Лишь бы он унес с собой это искушение, этот «мягкий» аромат живой плоти. Ей хотелось кричать, содрать с себя кожу, вырвать эти мысли из мозга. Вчерашняя сытость, которая казалась благом, обернулась проклятием. Она вновь была голодна. Колокольчик над дверью звякнул, но на этот раз звук был каким-то иным – более тяжелым, резонирующим. – Знаешь, дорогая, самобичевание портит цвет лица, а он у тебя сейчас просто великолепный. Селина вздрогнула и медленно обернулась. За крайним столиком, грациозно скрестив ноги, сидел Шут. Его фиолетовый цирковой костюм, расшитый нитями и украшенный причудливыми узорами, казался ярким, болезненным пятном в уютном полумраке кофейни. Фиолетовый шелк ловил блики света, а на остроконечном воротнике замерли маленькие колокольчики. – Очень смешно. – Огрызается она. Девушка не чувствовала к нему ненависти – это чувство было слишком энергозатратным. Скорее, она ощущала вязкую, липкую усталость и страх за остатки своего рассудка. Его «забота» душила её сильнее, чем любой голод. – Что ты здесь делаешь? – Тихо спросила она, не бросая тряпку, которая служила ей своеобразным щитом. – Здесь не место для... тебя. Шут поднялся, и его движения были пугающе плавными, словно у него не было костей. – Я пришел полюбоваться результатом, – он подошел ближе, и Селина невольно отступила, упираясь поясницей в стойку. – Та порция пошла тебе на пользу. Посмотри на себя: кожа светится, взгляд обрел глубину. Ты выглядишь прекрасно, дорогая. Намного лучше, чем когда была лишь бледной тенью самой себя. Он протянул руку, словно хотел поправить прядь её волос, но Селина резко качнула головой, избегая прикосновения. – Оу, уже вновь голодна? – Она старалась не смотреть ему в глаза, чтобы не давать повода для очередного философского монолога, который окончательно добьет ее. – Я с нетерпением жду тебя на сегодняшнем ужине. – Продолжил Шут, его голос звучал вкрадчиво и почти нежно. – Все будут в сборе. Селина нахмурилась и негромко заворчала, отводя взгляд в сторону витрины с десертами. Но даже они не могли сравниться с вчерашней трапезой. – Я не приду. Я уже говорила: я не хочу иметь с вашей цирковой труппой ничего общего. – О, но мы ведь теперь практически семья... – Начал было он. – Нет. – Перебила она его, стараясь говорить спокойно, чтобы не спровоцировать его на более активные действия. Она знала, что открытый конфликт с ним – это путь в бездну. – То, что вы вынудили меня вкусить плоти... это было ужасно. Но это ничего не меняет. Это был несчастный случай, насилие над моей волей. Я не одна из вас.

Точно ли?

Шут лишь склонил голову набок, и фиолетовые бубенцы на его колпаке едва слышно звякнули. В его взгляде читалось снисхождение, которое пугало Селину больше всего. Он смотрел на нее как на капризного ребенка, который отрицает очевидное. – Как скажешь, милая. – Он улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. – Но отрицание – это тоже часть процесса. Ужин в восемь. Не заставляй нас начинать без тебя, это будет крайне... невежливо. Он отвесил шутовской поклон, взмахнув полами своего фиолетового камзола, и направился к выходу. Селина смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. – Я не приду. – прошептала она в пустоту, когда дверь закрылась. Но в голове тут же всплыла мысль о том, что утренний посетитель в сером пальто, вероятно, был бы «идеально прожаренным». Селина закрыла лицо руками. Шут был прав в одном: её мир изменился, и как бы она ни пыталась отгородиться от него и его «семьи», запах крови в её собственных мыслях становился всё отчетливее. Чтобы сохранить рассудок, ей нужно было бежать, но ноги словно приросли к полу этого кафе, которое теперь казалось ей не убежищем, а клеткой. Она бросила взгляд на телефон, лежащий на краю стойки, и в голове поселилась эгоистичная, почти лихорадочная мысль – позвонить отцу. Пальцы дрогнули, потянувшись к гладкому корпусу устройства. Отец. Человек, чей мир был поделен на черное и белое, на людей и тех, кто на них охотится. Он пах порохом, канифолью и железом. В его мире не было полутонов: если существо питается человеком, оно должно быть уничтожено. Это был его долг, его истина, которой он учил её с самого детства.

Тогда почему он не убил мою мать?

«Один звонок, – пронеслось в голове Селины. – Одно короткое сообщение с координатами их следующего «ужина», и всё закончится. Он придет не один. Он приведет своих людей, всю чертову родословную, и это фиолетовое безумие захлебнется в собственной крови». Она представила, как отец врывается в шатер, как его верный карабин ставит точку в насмешках Шута. На мгновение ей стало легче. Это был бы праведный поступок. Очищение. Исполнение долга перед человечеством. Но рука замерла в паре сантиметров от экрана. Если отец придет... что он увидит? Он не увидит свою дочь, которая просто «попала в плохую компанию». Его тренированный взгляд мгновенно отметит расширенные зрачки, неестественную для нее румяность и то, как она принюхивается к запаху живых людей. Он увидит существо, которое уже совершило самый страшный грех – вкусило плоть их вида. Для отца она больше не была бы дочерью. Она стала бы «целью». Объектом, который нужно «милосердно» упокоить, пока инфекция тьмы не распространилась дальше. – Я для него уже мертва. – Прошептала она, и звук собственного голоса показался ей каким-то чужим, более глубоким, гортанным. Голод, который она пыталась забить литрами кофе и безвкусными булочками, отозвался резью в желудке. Это был не просто недостаток калорий. Это была изнуряющая, высасывающая душу пустота, которая требовала заполнения. Опять. Каждое слово Шута о её «прекрасном виде» было солью на рану её совести, потому что глубоко внутри Селина знала – он не лгал. Она чувствовала себя сильнее, её чувства обострились до предела, и это пугало её больше всего. Она снова хотела есть. Правильность и долг говорили ей: «Сдай их и умри героем». Но инстинкт самосохранения и этот новый, древний голод шептали другое: «Ты хочешь жить. Ты хочешь снова почувствовать тот вкус, который заставил твое сердце биться в унисон с самой бездной». Селина медленно убрала руку от телефона. Психологическое здоровье, за которое она так отчаянно цеплялась, трещало по швам. Она понимала, что если не пойдет на ужин, голод рано или поздно выгонит её на улицу – и тогда жертвой может стать случайный прохожий или даже ее милая Хлоя, а не «особенный гость» труппы. Что хуже? Стать осознанным монстром под присмотром Шута или диким зверем, потерявшим контроль в переулке? – Грешница, – горько усмехнулась она, глядя на свое отражение в витрине. Из зеркальной поверхности на неё смотрела красивая молодая девушка, но в глубине её глаз уже разгорался тот самый отблеск цирковых огней. До восьми вечера оставалось всего пять часов. Время, за которое ей нужно было решить: останется ли она дочерью охотника, готовой к эшафоту, или примет приглашение того, кто обещал ей вечное пиршество в тени кулисы.