Место под солнцем

Сидя за густо украшенным столом, Селина, закинув ногу на ногу, недовольно разглядывала новые лица. Стол ломился от изысков, которые в свете свечей казались одновременно аппетитными и пугающими. Она чувствовала себя диким зверем, загнанным в золотую клетку, и позволяла себе откровенно рычать на любую попытку незнакомцев заговорить с ней. Ее низкое, вибрирующее предупреждение заставляло даже самых смелых чудовищ отсаживаться подальше. Нарядное фиолетовое платье, явно сшитое на ее фигуру, то и дело планировало соблазнительно сползти и оголить грудь. Селина каждый раз с раздражением одергивала ткань, чувствуя, как когти едва не разрывают дорогой шелк. Над платьем явно постарался Шут, ведь от ткани исходил его тихий аромат. Да и стежки на платье явно были сделаны наспех, либо не очень умелыми руками… Человеческая маскировка, за которую она так отчаянно цеплялась в кафе, окончательно дала сбой. Теперь она восседала перед всеми в своем практически истинном обличье: с изящными, но грозными темными рогами, острыми когтями и длинным хвостом, который нервно хлестал по ножкам стула. Она не боялась своих сородичей. В её глазах не было того священного трепета, который обычно испытывали все они перед труппой. Напротив, в её осанке и ледяном взгляде читалась такая непоколебимость и яростная жажда выжить на своих условиях, что это заставляло даже самых старых монстров притихать. Селина была для них живым напоминанием о чем-то давно забытом – о той старой, едва зажившей ране глубоко в их душах, когда они сами еще боролись за остатки своего «я», прежде чем окончательно стать частью балагана.

Но ей суждено было сломаться, так было с ними, так будет и с ней.

С другого конца стола на неё, не мигая, смотрел Пьеро. Его бледное лицо казалось гипсовой маской, а в глазах застыла пугающая, почти религиозная одержимость. Как же он был рад видеть ее здесь. Он не притрагивался к еде, лишь следил за каждым её мимолетным жестом, словно пытался запечатлеть в памяти этот образ непокорного зверя в шелках. – Вам не стоит так злиться на этот шелк, дорогая гостья. – тихо, так, чтобы слышали только ближайшие члены труппы, произнес Бил. – Он лишь пытается соответствовать вашей новой грации. Селина не повернула головы, лишь её хвост дернулся чуть резче чем стоило. Предатель. – Он пытается скрыть то, что вы со мной сделали. – Так же тихо, но отчетливо отозвалась она. В её голосе не было истерики, только холодная сталь. – Нет моя дорогая, оно лишь подчеркивает. Мы дали тебе шанс. – Бил аккуратно разрезал кусок сочного стейка. – Цирк кормит всех нуждающихся, и именно поэтому он существует. Мир снаружи уничтожил бы тебя, узнай он суть твоей природы. Здесь же... каждое темное существо достойно права на жизнь и на то, чтобы быть понятым. – И как же я без вас все это время жила? – Ох, раз уж они ее сюда притащили, то она превратит этот ужин в кошмар. И они ничего ей за это не сделают. Селина наконец посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул опасный янтарный огонек. Она наклонилась чуть ближе к столу, понизив голос до вибрирующего шёпота, который предназначался только «своим»: Шуту, ему и неотступно следящему за ней Пьеро. – Вы называете это шансом? – Её губы искривились в подобии улыбки. – Вы называете это «пониманием»? Я не вижу здесь убежища. Я вижу лишь тех, кто сдался. Тех, кто так сильно боялся быть уничтоженным снаружи, что предпочел стать декорацией в этом цветастом ужасе. При этих словах Шут во главе стола замер с бокалом в руке, а Пьеро едва заметно вздрогнул. Она ударила по самому больному – по их гордости и остаткам человеческого достоинства. – Вы вынудили меня вкусить плоти, думая, что это сломает мою волю и сделает одной из вас. – продолжала она, и её когти оставили глубокие борозды на дубовой столешнице. – Но это лишь дало мне силы ненавидеть всех вас осознанно. Она обвела взглядом ближайших к ней монстров, и вдруг её осенило. Среди всей этой элиты тьмы, среди тех, кто составлял костяк цирка, она была единственной женщиной. Это открытие не испугало её, а скорее добавило горькой уверенности. Она была для них не просто сородичем, она была уникальным экземпляром, редкостью, которую они надеялись приручить. – Я - не ваша новая игрушка. – Выдохнула она, глядя прямо в глаза Шуту, чей фиолетовый костюм в полумраке казался зловещим пятном. – И то, что я сегодня здесь, не значит, что я приняла ваши правила. Пьеро, поймав её взгляд, медленно и торжественно склонил голову, словно признавая её право на эту ярость. Он восторгался не только её красотой, а этой самой искрой непокорства, которую они все когда-то потеряли. Селина снова откинулась на спинку кресла, демонстративно игнорируя попытки остальных гостей заговорить с ней. Она лишь ела – медленно, почти механически, эгоистично принимая чужие дары, но при этом сгорая в собственных мыслях. Каждый кусок вставал комом в горле, но при этом предательски таял на языке, вызывая постыдное, пугающее наслаждение. Девушка чувствовала, как внутри неё с треском разрывается последняя нить человечности. Она знала, что именно лежит перед ней на позолоченном блюде. Это не была просто еда – это была чья-то прерванная судьба, кто-то, кто еще вчера дышал, надеялся и боялся. Она понимала, что ест кого-то бесконечно несчастного и бедного – возможно, это была ее коллега Кэрол. Мысль об этом вызывала ужас, но желание монстра внутри был громче совести. Она вкушала блюда, ненавидя себя, но продолжала есть, захлебываясь в жутком сочетании скорби и эйфории. Это было падение, вкус которого оказался невыносимо сладким. Гул голода в животе наконец затих, сменившись холодным, расчетливым холодом внутри. В глубине души, там, куда она боялась заглядывать даже в минуты полного одиночества, пульсировало постыдное, мерзкое несогласие с собой Появление труппы в её жизни было… пожалуй лучшим, что с ней случалось. До них она была лишь бледной тенью в кафе, сломанной куклой ее семьи, вечно пытающейся вписаться в мир, который ей не подходил. Теперь же она чувствовала пульс самой жизни, её ярость и её вкус. Она нуждалась в них, как в воздухе, и именно эта нужда заставляла её рычать в ответ на любую любезность. Признаться в этом было бы равносильно окончательной смерти той, прежней Селины. – Ты не ненавидишь. – внезапно вмешался Доктор. Он сидел напротив, потирая тонкие пальцы, и его взгляд за линзами очков был слишком проницательным, слишком хирургическим. Он не смотрел на её рога или когти – он препарировал её душу. – Боишься – да, злишься – абсолютно. Но внутри ты понимаешь, что сделала бы всё, чтобы не возвращаться в ту свою прошлую, серую жизнь, – Доктор чуть наклонился вперед, и его голос, сухой и четкий, прорезал тишину вокруг них. – Ты уже зависима от этого места, от этих красок, от чужих эмоций, моя дорогая «пациентка». Но признать это для тебя хуже, чем съесть невинного. Ты предпочитаешь кусать руку, которая тебя кормит, лишь бы не признать, что эта рука – единственное, что держит тебя над бездной одиночества. Селина замерла с занесенным над тарелкой ножом. Слова Доктора попали точно в цель, вскрывая нарыв, который она так старательно прятала. Она почувствовала на себе взгляды остальных. Пьеро, сидевший чуть поодаль, подался вперед. Его бледное лицо застыло в немом восторге. Он буквально впитывал её реакцию, и его любовь росла с каждой секундой – он видел, как она задумывается, и это зрелище было для него слаще любого ужина. Билетный контролер, лишь тяжело вздохнул и отвел взгляд, словно ему было больно видеть эту неприкрытую правду. Он считал также, но предпочел бы более мягкие слова. Шут же, в своем неизменном фиолетовом костюме, довольно сощурился, смакуя момент. – Ложь… – выдохнула Селина, но голос предательски дрогнул. У нее хотя бы есть Хлоя… – Правда всегда отвратительна на вкус, когда она касается нас самих, не так ли? – Доктор слегка улыбнулся, и в этой улыбке не было сочувствия, только констатация факта. – Ты рычишь не потому, что мы монстры. Ты рычишь, потому что мы – твоё зеркало. И тебе безумно нравится то, что ты в нем видишь, как бы ты ни пыталась убедить себя в обратном. Селина сжала кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. Ей хотелось перевернуть стол, вцепиться Доктору в горло, сбежать… Но она осталась на месте. Она знала, что он прав. Она уже была зависима от их липкого внимания, от этого пугающего признания её силы. Она была монстром, который обрел свою стаю, но не по своей воле, и осознание того, что ей здесь хорошо, было самой страшной пыткой, которую только можно было вообразить. – Признай это, Селина, – прошептал Шут с другого конца стола, его голос донесся до неё, словно шелест сухих листьев. – И ужин станет гораздо вкуснее. Она не ответила. Лишь снова опустила хмурый взгляд в тарелку, ненавидя себя за то, что рука, державшая вилку, больше не дрожала. Она была дома, среди уродов и убийц, и это мерзкое чувство защищенности было самым сладким ядом, который она когда-либо пила. Отложив приборы, Селина дождалась момента, когда шум голосов и звон бокалов стал особенно громким. Пользуясь тем, что внимание гостей рассеялось, она незаметно юркнула в густую тень и, стараясь не привлекать внимания, перебралась в соседний шатер. Пьеро тут же заметил её уход. Его лицо исказилось от беспокойства, он подался вперёд, готовый немедленно последовать за ней. Но Шут вовремя перехватил его руку. Его хватка была железной, а взгляд – непривычно серьезным. – Оставь её, – Негромко, но твердо произнес он. – Ей нужно время, чтобы переварить... все. Ей нужна тишина. Тем временем Селина, притаившись у выхода из шатра, осторожно осмотрела окрестности. Снаружи было тихо. Лишь в отдалении, в неверном свете фонарей, копошилась кучка болванчиков Шута – безмолвных, лишенных воли существ. И никаких людей. Она тихо выдохнула, чувствуя странное облегчение. Перед началом пиршества Шут обронил, что сегодня всем позволено находиться на территории цирка без маскировки. Это разрешение казалось странной милостью, но еще более странным было её собственное состояние. Несмотря на ужас от содеянного, несмотря на кровь на руках и горечь во рту, она поймала себя на мысли, что пока не хочет бежать домой. Мир за пределами цирка теперь казался ей чужим и плоским, а здесь, среди монстров и теней, она впервые не обязана была притворяться той, кем больше не являлась. *** Она тяжело опустилась на ближайшую скамейку, чувствуя, как внутри всё ещё бурлит странная смесь сытости и отвращения. Рука сама нырнула в сумочку и нашла пачку сигарет – ту самую, что она стащила с балкона Хлои когда-то очень давно. Кажется в другой жизни. На губах расцвела мягкая, почти болезненная улыбка. Щелчок зажигалки, глубокая затяжка – и чужой, едва уловимый аромат духов подруги смешался с горьким дымом. Селина прикрыла глаза. Ох, Хлоя определённо была бы в ужасе, узнай её истинную природу… Или нет? Ту Селину, что борется с собой, она бы наверняка приняла… Но эту хищницу, лениво выпускающую дым после поедания человечины, она бы возненавидела. – Эй! Ты что, издеваешься?! – Звонкий, возмущённый голос разрезал тишину, заставив Селину неохотно приоткрыть глаза. Перед ней стоял мальчишка – на вид не старше шестнадцать, но в его повадках сквозило нечто очень яростное и злобное. Его маскировка была размазана, периодически мигая и показывая его истинную личину, а на воротнике виднелись свежие бурые пятна. Какое свинство. Он смотрел на неё так, будто она только что плюнула в священный алтарь. – Ты зачем ушла? Там же самый разгар! – Он замахал руками, едва не подпрыгивая от негодования. – Ты рушишь всю атмосферу, новенькая! Мы тут, понимаешь, празднуем, единство Цирка, все дела, а ты просто встаешь и уходишь? Это неуважение! Селина медленно выпустила струю дыма, глядя на него сквозь прищуренные веки. – Тебе-то что? Иди доедай, если тебе так весело. – «Тебе-то что»?! – Парень аж задохнулся от такой наглости, и его человеческая личина на мгновение полностью сползла, обнажая серую, покрытую хитином кожу и слишком много рядов острых зубов. – Да я в этом Цирке дольше, чем ты вообще на свете живешь! Это просто тупо – сбегать и не доедать. Ты хоть видела, какой сочный кусок тебе достался? Это просто не честно. Он шагнул в круг света от фонаря, и его тень неестественно удлинилась, изламываясь под дикими углами. Селина лениво стряхнула пепел с сигареты на песок, прямо у его ног. Она даже не пошевелилась под его яростными выкриками, его голос казался ей не более чем назойливым жужжанием. Она неотрывно смотрела на мальчишку своими янтарными глазами, пытаясь прочесть его – не мысли, а скорее, его суть. Каков он был на самом деле под этой яростью? Почему прибежал доставать ее и мешать внутреннему самокопанию? – Послушай, герой вечера. – Её голос был тихим, почти шепчущим, и невыносимо скучающим, что, казалось, злило его ещё сильнее. – Я здесь и быть-то не хотела. Твои «дары» вызывают у меня только тошноту, а ваша… компания, меня от вас воротит. Так что развернись на своих кривых ножках и катись обратно. Можешь доесть мою порцию, я не жадная. Лицо парня исказилось, как отражение в воде, которую раскололи камнем. Его маскировка замерцала, как неисправная лампа, обнажая под тонкой вуалью когтистые пальцы, которые судорожно сжались в кулаки. – Ах ты, дрянь неблагодарная… – Прошипел он, и в его глазах вспыхнул голодный, безумный огонек, предвещавший бурю. – Думаешь, что тебе всё можно? Думаешь, ты какая-то особенная, выше наших правил? Он резко подался вперед, сокращая дистанцию между ними. Воздух вокруг него буквально задрожал от ярости, словно от приближающейся грозы. – Я научу тебя ценить то, что тебе дают! – Выдохнул он, его голос сорвался в рык. – Я выбью из тебя эту человеческую спесь, раз ты сама не хочешь её отпускать! С диким оскалом, который уже не скрывался, он замахнулся. Его рука, превратившаяся в когтистую лапу, целясь ей прямо в лицо. Селина лишь успела заметить блеск острых, словно бритвы, когтей, всё ещё сжимая в зубах сигарету, аромат которой теперь казался последним островком привычной реальности перед неизбежным ударом. Она не вздрогнула. Не отшатнулась. В тот момент, когда когтистая лапа со свистом рассекла воздух, что-то внутри неё щёлкнуло. Это был не инстинкт самосохранения, что привычно отталкивал от опасности. Это была чистая, первобытная хищная реакция, отточенная тысячами лет эволюции и усиленная чем-то новым, пробудившимся в ней. Не дожидаясь удара, она совершила молниеносное движение. Её пальцы, превратившиеся в стальные клещи, сомкнулись вокруг его запястья. Она перехватила его удар, мягко, почти лениво, но с силой, которая заставила парня взвизгнуть от неожиданности и боли. Её пальцы сомкнулись вокруг его предплечья, и она почувствовала, как под её хваткой трещат его тонкие кости и сухожилия. Этот звук, хруст ломающейся плоти, напомнил ей о других, гораздо более жестоких моментах её жизни, но теперь она не испытывала отвращения. Зверь внутри облизнулся. Девушка медленно подняла голову, и в тусклом свете фонаря её глаза горели не страхом, а холодным, голодным огнём, словно пару минут назад она не поглощала чужие дары. Зря он это затеял. Зря посчитал её слабой. Уголок её рта криво приподнялся в ухмылке, которая выглядела куда более пугающе, чем любой открытый оскал. – Вы так старались затащить меня на этот ужин. – Прошипела она, обращаясь явно не к нему, а к невидимой аудитории. – Убеждали, что я теперь «своя», что я в «семье». Но даже не удосужились объяснить своим шавкам, что меня трогать не стоит. Какая халатность. Парень, совершенно ошеломлённый её внезапной силой и жестокостью, попытался вырваться, но хватка Селины была мёртвой. Он чувствовал, как его рука превращается в бесполезную, изломанную куклу. Он хотел бы принять свою истинную форму, чтобы попытаться противостоять ей, но боль была слишком сильна, слишком всепоглощающа. Селина же, наоборот, ощутила прилив сил. Этот удар, эта реакция, это возвращение к первобытной сущности – всё это было ей необходимо. Она не была слабой. Она была хищником. И этот мальчишка только что напомнил ей об этом самым болезненным для него образом. – Отпусти! Ты мне ломаешь руку! – Вопил он, захлебываясь собственным криком. Его лицо, еще недавно надменное, теперь превратилось в маску первобытного страха. Он отчаянно пытался ударить её свободной рукой. Удары сыпались на Селину градом – по плечу, по голове, по лицу. Хаотичные, злобные, бессильные. Она чувствовала их, но они не причиняли боли. Напротив, каждое прикосновение лишь разжигало внутри неё темное, густое пламя. Она смотрела на него почти с нежностью, как гурман смотрит на дичь, которая слишком активно дергается перед забоем. Как он вообще смеет? В «сытном аду» своего отца она ела существ вдесятеро сильнее и древнее этого выскочки. На что он надеялся? Что её человеческая кожа – это предел её возможностей? Но вот этот звук… Тонкий, хищный свист кинжала, который мальчишка выхватил в последней попытке спастись. Холодная сталь рассекла её плечо, прорезая плоть с противным влажным хрустом. Это стало последней каплей. Реальность вокруг Селины дрогнула и осыпалась серой известью. Перед глазами возник не вечерний цирк, а душная, залитая мертвенным светом гостиная старого дома. В ноздри ударил запах пыли, старой крови и дезинфекции. Вместо воплей мальчишки – тяжелое дыхание отца и его ледяной, размеренный голос. Не когтистая лапа, а отцовский нож, чей кончик вновь и вновь, с методичной жестокостью, вскрывал её кожу. «Через боль будет освобождение… Через боль будет освобождение?» – Пульсировало в висках старым эхом. – Ну что ж, отец… – Прохрипела она, и её голос уже не принадлежал человеку. – Смотри на моё освобождение. Её тело начало меняться с пугающей скоростью. Это была агония, но Селина впитывала её, как иссохшая земля впитывает ливень. Она чувствовала, как её скелет перекраивается заново: с оглушительным, сочным хрустом ломались и срастались кости, становясь массивнее, плотнее, непобедимее. Позвоночник выгнулся дугой, с треском разрывая ткань платья. Тонкий шелк разлетелся в клочья, обнажая нежную кожу, которая на глазах темнела и грубела. Эта боль была восхитительной. Дикое, граничащее с экстазом удовольствие прошивало каждый нерв. Каждая вспышка мучений приносила пьянящее чувство абсолютного могущества. Каждое смещение суставов выжигало остатки её человеческой нерешительности. Селина вытянулась, становясь вдвое выше, её тень накрыла мальчишку, словно крыло падшего ангела. Маленькие рожки, её утреннее проклятие, с утробным рокотом удлинились, превращаясь в массивные, зазубренные обсидиановые пики, способные пропороть само небо. Кожа покрылась непробиваемой угольной рябью, холодной, прочной, зеркально блестящей в лунном свете. Она была теперь не просто живым существом, она была живым доспехом. Человеческое лицо поплыло, черты исказились и исчезли, уступая место чудовищной маске первобытной ярости. Селина чувствовала, как её челюсть неестественно удлиняется, суставы рта размыкаются с влажным щелчком, позволяя пасти раскрыться шире любого воображаемого предела. Ряды острейших клыков сверкнули, как лезвия. Это был триумф. Окончательное, кровавое освобождение. Она больше не была «неправильной» лисой или хрупкой жертвой чужих амбиций. Она была стихией. Силой, способной размолоть в костяную муку любого, кто посмеет посягнуть на её волю. Мальчишка, который только что брызгал слюной о «чести» и «правилах», теперь замер. Он не просто замолчал – он перестал дышать, парализованный ледяным, хтоническим ужасом. Перед ним больше не было «новенькой», которую можно было запугать. Перед ним стояло звероподобное божество, воплощенный гнев древних лесов. Он явно не ожидал, что, пытаясь пнуть раненого щенка, он разбудит верховного хищника, для которого его жизнь была не дороже хруста сухой ветки под лапой. А ведь никто ее не наругает за его смерть. Больше никто. Отец бы ее похвалил. Селина медленно склонила голову набок, и из её пасти вырвался тяжелый, горячий пар, пахнущий озоном и предвкушением расправы. Она наслаждалась его страхом. Она пила его, как самое дорогое вино. Огромная пасть раскрылась перед ним, ряды острых зубов блеснули в лунном свете. Горячее дыхание, пахнувшее дымом и железом, опалило его лицо; на коже остался след жара, словно прикосновение раскалённого металла. Селина нависла над мальчишкой, и её утробный рык не просто потряс землю – он вошёл в кость, в грудь, в самые полости, где прячется страх. Она чувствовала, как от его дрожи поднимается вкус – сладостный страх, запах мыла и дешёвого табака. От этого оскал становился шире, и в ней радостно сверкало что-то почти детское: чистое хищное наслаждение. В одно мгновение перед глазами вспыхнули и другие картины: влажные очертания их старого дома, отец с холодным ножом, свист клинка по коже. Память пришла как нож – резкая, методичная, вырезающая старую боль и обиду. И чем ярче всплывала она, тем сильнее становилось желание разрушить, стереть, отомстить. Она была готова сомкнуть челюсти и почувствовать хруст хрящей его шеи. Мысль об этом была сладка и хлестала её, как порка. Но что-то остановило её – не жалость к нему, а нечто более сложное: воспоминание себя маленькой, зажатой, отрезанной от мира; образ себя, которая когда-то умоляла ее пощадить и читала молитвы перед сном. Он был лишь мальчишкой – озлобленным, фанатичным, но всё ещё ребёнком. И дети, даже самые жестокие, – это не приговор. Она закрыла пасть, и рык превратился в задумчивое, почти игривое урчание. Прижимая его к земле всем весом, она наслаждалась тем, как его грудь судорожно подрагивает под её ступнёй; как его лицо бледнеет, губы трусятся. Это удовольствие было не только физическим – это было подтверждением того, что она опять может управлять судьбой другого. Что она может дарить жизнь или отбирать её по своему желанию. Он вонял паникой, но под этим запахом шевелился ещё один – запах юности, неумелого гормонального шума, запах правды, о которой он сам не подозревал. Она мысленно видела свои собственные ошибки, свои дерзости, гору безумств, за которые если бы платили на её месте – город бы давно опустел, а кладбища переполнились. И в этой мысленной ленте она увидела и себя, и отца, и ту ночь, когда нож перерезал что-то внутри неё навсегда. Сделав жест, будто бы раздумывает над приговором, она аккуратно переступила через мальчишку, стараясь не раздавить конечности. Её шаг был легким, но намеренным – показавший, что он ещё жив только потому, что она так захотела. Пусть полежит и подумает. Пусть запомнит вкус страха. Пусть усвоит урок, что её трогать нельзя. Прощение – инструмент сильных; она использовала его как лезвие. Когда она обернулась, её взгляд наткнулся на Шута. Тот стоял чуть поодаль, мягко удерживая Пьеро за плечо; рядом замерли остальные. Тишина была плотной, будто бы натянутой скрипки. Она ожидала, что посыплются слова, насмешки, обличения – но вместо этого увидела только внимательный, почти научный интерес. В их глазах не было злости. Только тщательно скрытая, жадная любопытность. – Прости, дорогая! – Раздался голос Шута, гладкий и вкрадчивый. – Мы не уследили за молодняком. Мальчишка совсем потерял берега, забыв, с кем имеет дело. Этого больше не повторится. Селина издала короткий, презрительный смешок; звук разнесся, как раскат грома сквозь дождь. В её новой форме смех звучал не как человеческий, а как отголосок дикой усмешки. – Как мило, – Прошипела она; звериная гортань придала словам шершавую корку, и в них лежала саркастическая исключительность. – Сначала вы кормите меня, а потом извиняетесь за то, что ваши цепные псы пытаются меня укусить? Шут сделал шаг вперёд, не отпуская Пьеро, и его лицо озарила широкая, искренняя улыбка. В ней не было жалости – в ней было ликование творца, который видит, как его создание вдруг выходит за рамки замысла и начинает писать собственный сценарий. Он точно не ожидал от нее такого. Он наслаждался проявлением её силы, как художник наслаждается неожиданным мазком, который преображает картину. Пьеро – зажатый, но напряжённый – вздрогнул и, несмотря на удерживающую руку Шута, не смог скрыть радость, которая текла по нему, как теплый ток. В его глазах блеснул трепет: смесь облегчения, гордости и страха перед тем, что эта сила теперь рядом с ним. Остальные – Бил, Доктор – молчали, но их позы и взгляды говорили о разных вещах: у Билла в кулаке билась буря, сдерживаемая привычкой к дисциплине; Доктор уже мысленно фиксировал изменения, считая цифры и реакции. Её губы явно искривились в ухмылке, и на миг в ней мелькнуло что-то почти человеческое: признание своей новой сущности и тихая, горькая радость от того, что мир теперь знает её цену. – Ты великолепна. – Выдохнул Шут. – Посмотри на себя. Эта форма… она совершенна. В тебе нет больше той человеческой нерешительности, только чистая, первозданная мощь. Ты не просто приняла дар, ты заставила его служить своей ярости. Это… прекрасно. – Прекрасно? – Селина снова оскалилась, её огромные когти глубоко вонзились в землю. Мальчишка явно был рад что не в него. – Для чего всё это было нужно, Шут? – голос Селины прозвучал глухо, без прежней стали, в нём слышалось лишь тяжелое недоумение. – Моя боль, кормежка, это превращение... зачем? Её хвост – новая, чужеродная часть тела – жил своей жизнью. Он нервно дергался из стороны в сторону, сбивая пыль с сухой земли и выдавая её волнение лучше любых слов. Девушка чувствовала каждое его движение и в какой-то момент поймала себя на диком, почти исступленном желании просто развернуться и отгрызть этот предательский отросток, лишь бы он перестал хлестать её по бокам, напоминая о том, кем она стала. – Ты несправедлива к нам. – Тихо добавил Пьеро, его голос дрожал от искренней боли за неё. – Мы лишь хотели, чтобы ты осознала свою силу… – Осознала? – Она медленно повернулась к нему, и хвост замер на мгновение, прежде чем снова начать раздраженно описывать дуги. – И что мне теперь делать с этой силой? Для чего она мне? Вы смотрите на меня так, будто я - редкий зверь в клетке, а не та, с кем вы делили стол. Зачем вам это было нужно от меня? Чтобы я стала еще одним вашим аттракционом? – Задавай сколько угодно вопросов, это лишь подтверждает твою значимость. – Арлекин стоявший чуть в отдали небрежно махнул рукой, но в его глазах блеснуло удовлетворение. – Но не отрицай очевидного: теперь ты выше всей этой суеты. Тебе не нужно спрашивать «зачем», когда ты можешь просто брать. Селина открыла рот, чтобы спросить что-то еще, чтобы докопаться до их истинных мотивов, но внезапно почувствовала, как на неё навалилась свинцовая усталость. Хвост в последний раз резко ударил по земле и бессильно упал в пыль. Гнев и любопытство выгорели, оставив после себя лишь тяжесть огромного, ставшего чужим тела и звенящую пустоту. Ей больше не хотелось ни ответов, ни признаний ни находится здесь. Она поняла, что здесь, в круге света от цирковых фонарей, правды не найти. Она бросила короткий, полный тихой грусти взгляд на замершего в пыли мальчишку, затем на Шута и Пьеро. – Да плевать. – Почти шепотом произнесла она. Не дожидаясь их реакции и не оборачиваясь на оклики, Селина развернулась. Тяжёлыми, медленными шагами она направилась прочь, туда, где за густыми деревьями начинался лес. Ей нужно было пространство, которое не сдавливало бы её новыми рогами, и тишина, в которой она могла бы наконец привыкнуть к себе. Она уходила в темноту, позволяя лесу поглотить свою новую, чудовищную тень.