Место под солнцем

Жребий был брошен, и сегодня карты легли не в пользу Арлекина. Вместо того чтобы наслаждаться изысканными мучениями и деликатесами за общим столом, он был вынужден торчать у входа, словно верный пёс, следя за тем, чтобы ни одна никчемная человеческая душа не переступила порог цирка во время званого ужина. Он честно выполнял свою работу, поигрывая острым кинжалом, отнятым у Пьеро в честном поединке и скучающе вглядывался в сумерки, пока на пороге не появилась она. Селина. Она не просто вошла – она шагала с хитрой грацией обдав его холодом своего безразличия. Она буквально проигнорировала его фигуру, замершую в тени, словно Арлекин был лишь неодушевленным предметом цирка, а не опасным существом в этом цирке. Эта её уверенность, эта дикая, никем не прирученная грация заставила его сердце пропустить удар, а затем забиться с удвоенной силой. Он скользнул взглядом по её фигуре, и его губы скривились в саркастичной, но восхищенной усмешке. «В этом нелепом фиолетовом платьице!» – пронеслось в его голове. Цвет был слишком мягким, слишком... простым для неё. Нет, ей бы куда больше подошел ядовито-зеленый. Этот оттенок подчеркнул бы её надломленную натуру, придал бы ей больше яда – того самого очаровательного, смертоносного, который он так ясно в ней видел. Его яда. Он чувствовал её нутро. Она снова была голодна – эта маленькая, ненасытная очаровашка, вечно ищущая то, что сможет заполнить её внутреннюю пустоту. Селина смотрела на всех свысока, её подбородок был задран, а взгляд источал презрение, но Арлекин видел правду. Он чувствовал, как внутри неё, за этой фасадной гордостью, живет первобытный, ледяной страх. И это осознание отозвалось в его теле приятной, тягучей дрожью. Он оттолкнулся от стены, бесшумно следуя за ней по пятам. Ему было плевать на это платье, на его крой и цвет. В его воображении она смотрелась бы великолепно в любом виде. Но особенно – нагой, лишенной всех этих тряпок, защитных масок и напускного высокомерия. Только она, её страх и её дикая, израненная суть. Он позволил себе короткий, хриплый смешок, который утонул в шуме начинающегося ужина. Селина не обернулась, но он заметил, как вздрогнули её плечи. – Ну же, иди... – Прошептал он ей в затылок, не сокращая дистанции. – Посмотрим, насколько хватит твоего яда, когда ты поймешь, что сегодня на ужин подают не вино, а тебя. Он наслаждался моментом. Охранять территорию оказалось не так уж скучно, если на эту территорию забредает такая желанная добыча. Арлекин знал: это будет лучший вечер за долгое время. И он позаботится о том, чтобы именно его лицо стало последним, что она увидит, когда её уверенность окончательно рассыплется в прах.

***

Весь день Пьеро был сам не свой, нервно поправляя манжеты и едва сдерживая дрожь в руках. Слова Шута занозой сидели в его голове: тот с непоколебимой уверенностью заявил, что Селина обязательно явится на этот ужин. Шут знал, как сильно она изголодалась – не просто по еде, а по этому опасному, пьянящему ощущению причастности. Она сгорала в своем желании и, добравшись до живительной влаги их темного мира, никак не могла напиться. Для Пьеро это стало личным вызовом. Он провел долгие часы, изводя поваров и лично доводя каждое блюдо до совершенства. Для неё он готов был превратить этот стол в алтарь, приложив все свои силы, чтобы изысканность вкуса могла хотя бы на мгновение унять его и её внутреннюю бурю. Он помнил каждую деталь её образа. Это фиолетовое платье... Шут попросил его помочь с шитьем, и Пьеро послушно продевал нить в иглу, покалывая пальцы о жесткий металл. Он вкладывал в каждый шов свою молчаливую преданность, стараясь, чтобы наряд сидел идеально, подчеркивая её хрупкость и одновременно – скрытую силу. И вот она вошла. Её грация была неоспорима, но Пьеро сразу заметил едва уловимую дрожь, пробежавшую по её плечам. Он почувствовал тень Арлекина за её спиной еще до того, как увидел его самого. В груди Пьеро вспыхнула холодная, острая ярость. Ему хотелось прямо здесь, не заботясь о чистоте скатерти, вскрыть эту змеиную глотку Арлекина. Как этот шутовской выскочка смеет пугать её, когда она едва нашла в себе силы сделать этот шаг? Чертов змей, вечно стремящийся отравить всё, к чему прикасается. Пьеро замер, не смея дышать, когда Селина обвела шатер своим привычным презренным взглядом. Но когда их глаза встретились, он увидел чудо: этот взгляд, ледяной для всех остальных, внезапно смягчился. В нем промелькнуло что-то доверительное, почти нежное. И ему точно не казалось. Она боялась – Пьеро видел это в пульсации жилки на её шее. Но вместо того, чтобы сжаться, она медленно расправила плечи, словно сбрасывая с себя оковы страха и выпуская наружу свою истинную, дикую натуру. В свете свечей, в этом платье, к которому он прикасался своими руками, она выглядела не просто хорошо. Она была ослепительна. Красива, как самая настоящая, жестокая и прекрасная богиня, сошедшая в это логово монстров, чтобы править ими. И Пьеро, склонив голову в безмолвном поклоне, знал: он сделает всё, чтобы этот ужин стал её триумфом, а не её клеткой.  

***

Стоило последнему отблеску цирковых огней скрыться за густой стеной деревьев, как давящая, усталость испарилась, словно её и не было. Селина замерла на мгновение, втягивая ноздрями влажный, холодный воздух леса. Здесь не пахло опилками, дешёвым духами и чужими дикими запахами. Здесь пахло хвоей, гнилой листвой и свободой. Внезапный прилив дикой, необузданной энергии толкнул её вперед. Она сорвалась с места, и её новое тело, казавшееся в цирке неуклюжим и грузным, вдруг обрело пугающую грацию. Селина мчалась между стволами, едва касаясь лапами земли. Деревья мелькали по сторонам тёмными призраками, а она чувствовала, как мощные мышцы перекатываются под кожей, требуя выхода этой новой, пугающей силе. Хвост, который ещё десять минут назад она была готова отгрызть от злости и стыда, теперь стал её главным союзником. Он больше не хлестал по бокам, а вытянулся, помогая держать баланс на резких поворотах, и чутко ловил малейшие колебания воздуха. Она резко затормозила перед старой сосной, взрывая когтями землю. В груди что-то довольно заурчало – звук, который она сама от себя не ожидала услышать. Вскинув мощные лапы, Селина вонзила когти в кору. С сухим хрустом щепки полетела в стороны, обнажая светлую, сочащуюся смолой древесину. Это приносило почти физическое наслаждение – чувствовать, как податливо разрушается твердое дерево под её новыми «инструментами». Сверху послышался испуганный шорох и хлопанье крыльев. Низколетящая ночная птица, потревоженная её действиями, попыталась скрыться в гуще ветвей. Селина среагировала мгновенно. Тело сжалось, как пружина, и она подпрыгнула вверх, щелкнув зубами в считанных дюймах от перьев. Мимо. Она приземлилась на четыре лапы, и вместо досады почувствовала азарт. Когда вторая сова, ослепленная лунным светом, пронеслась чуть левее, девушка снова бросилась в погоню. Она не просто бежала – она играла, наслаждаясь тем, как легко её челюсти могут сомкнуться на добыче. В этот момент она окончательно забыла о вопросах, которые задавала Шуту. Какая разница, зачем им это было нужно, если сейчас, в тени столетних дубов, она впервые чувствовала себя не экспонатом, а полноправной хозяйкой этого мрачного мира. В своей истинной форме. Она снова посмотрела на свой хвост, мерно покачивающийся из стороны в сторону и отвлекшись едва не врезалась в сосну. Желание отгрызть его исчезло. Теперь ей казалось, что он всегда был частью её – частью той правды, которую она наконец нашла в темноте. Мир сузился до запахов хвои и влажной земли. Теперь, когда Селина превратилась в огромного зверя, каждое движение отзывалось тяжелым хрустом веток, а под мощными лапами содрогалась почва. Она радостно бегала по опушке, иногда останавливаясь чтоб лечь в огромную кучу листьев и как следует поваляться в ней. Она даже отважно сражалась с муравьями, но быстро поняла что это бессмысленно. Они были невкусными. Она упивалась этой новой, пугающей массой своего тела, пока среди вековых деревьев не возник он – истинный лесной король. Огромный лось, чьи рога напоминали массивную корону из почерневших костей, не бросился наутек, как подобает добыче. Он замер, вкопав копыта в мягкий мох. Из его широких ноздрей с шумным свистом вырывались густые облака пара, а в карих глазах Селина не увидела и тени страха. Там был вызов. Чистая, первобытная ярость существа, защищающего свою территорию. И она приняла этот вызов. С гортанным рыком хищница бросилась вперед. Она была опьянена своей силой, уверена, что одно движение её когтистой лапы переломит хребет любому противнику. Но лесной король оказался быстрее. Удар был страшным, лишенным всякого изящества, но сокрушительным по своей инерции. Девушка, еще не привыкшая к габаритам своего нового тела, попросту не успела увернуться или выставить свои рога. Лось, низко опустив голову, протаранил её тушу. Острые, как колья, отростки рогов с мерзким, влажным хрустом вошли прямо в грудную клетку, сминая ребра, и с легкостью разрывая плотную шкуру. Весь воздух вышибло из легких вместе с хриплым, надрывным рыком, который захлебнулся в фонтане горячей, соленой крови. Мир на мгновение померк, превратившись сплошную боль. Селина почувствовала, как одно из костяных остриев прошло глубоко внутрь, разрывая мышцы и задевая легкое. Каждый вдох теперь сопровождался свистящим, булькающим звуком. Рана была не просто глубокой – она была катастрофической. Из развороченной груди толчками выплескивалась багровая жизнь, окрашивая ее тело и примятую траву в липкий, дымящуюся на холоде кровь. Больно. Одуряюще, пульсирующе больно. Так, что сознание едва удерживалось в теле, готовое сорваться в спасительной черноте. Когда лось резко дернул головой, высвобождая свое оружие, Селина едва не взвыла. Зубцы рогов зацепились за обрывки мышц и осколки ребер, вытягивая их наружу. Ужасающий звук рвущейся плоти эхом отозвался в её черепе. Она рухнула, чувствуя, как внутри всё горит, а холод леса жадно забирается в открытую полость её груди. Но еще сильнее, чем физическая рана, её жгла обида. Селина, ощущавшая себя сейчас высшим хищником, венцом пищевой цепочки, была позорно сбита с ног обычным травоядным. Тварью, которая должна была в ужасе бежать от одного её вида! Она тяжело, со свистом дышала, глядя, как лось медленно отступает, стряхивая с рогов ее кровь и готовясь к новому, финальному выпаду. Взгляд её затуманился, перед глазами плыли кровавые пятна, но гнев хищника вдруг сменился ледяным, горьким человеческим равнодушием. Смерть стояла за плечом, касаясь её своим холодом, и в этом ледяном спокойствии пришло осознание: этот зверь того не стоил. Она умирала из-за собственной гордыни, глядя в тупые, налитые кровью глаза лесного короля. Вся эта глупая, бессмысленная схватка в грязи казалась теперь чем-то бесконечно мелким и ниже её достоинства. Да и она не была голодна, чтобы продолжать этот кровавый фарс. Развернувшись, Селина, пошатываясь и подволакивая лапу, ушла в чащу. За ней, на изумрудных листьях папоротника, оставались густые алые пятна, похожие на капли пролитого вина. Ей вспомнился бокал недопитого пойла на ужине и стало еще более тоскливо. Лось, словно осознав, что враг признал поражение, благоразумно не последовал за ней, оставив лес за собой. Тихое, умиротворяющее журчание ручья вывело её к воде. Селина тяжело, со стоном, опустилась на мелководье. Ледяная вода жадно коснулась её груди, слизывая липкую кровь и притупляя огненную пульсацию в ранах. Прозрачный поток мгновенно окрашивался в нежно-розовый, унося вниз по течению запах её слабости. Раны горели, края разорванной кожи ныли. И тогда, повинуясь странному, древнему импульсу, идущему откуда-то из самого основания черепа, Селина склонила голову. Её язык – длинный, шершавый, горячий – коснулся развороченной плоти. Она методично, мерными движениями начала слизывать соленую влагу очищая рану. В какой-то момент она замерла, осознав, что именно делает. Её прошиб ледяной озноб, не имеющий отношения к холодной воде. Это не было движением человека. Это был чистый, первобытный инстинкт зверя, для которого нет ничего естественнее, чем зализывать собственные повреждения. Она сидела посреди ручья, огромная, окровавленная и глубоко несчастная, шокированная тем, как легко её разум, её «я», сдалось привычкам монстра. Этот металлический вкус собственной крови на языке пугал её сейчас гораздо сильнее, чем сломанные ребра и разорванная грудь.

***

Селина лежала в ледяном ручье, и вода, обтекая её бока, уносила вниз по течению ее боль. Её новое тело, лишенное шерсти, поблескивало в лунном свете, пугающе прочная кожа теперь казалась единственным, что удерживало её жизнь внутри. Но даже эта броня не спасла: в груди зияла рваная дыра, оставленная рогом старого лося. С каждым хриплым вдохом из раны вырывался свист, а вода в ручье пенилась, затекая в пробитую грудную клетку. Кажется, желание упасть в ручей было очень глупым. Но из-за холодной воды ее раны не так сильно болели. Хвост, длинный и тяжелый, лихорадочно колотил по камням, взбивая ледяные брызги. Он был как отдельное, предательское существо: Девушка всеми силами старалась сохранять неподвижность и холодное безразличие, но этот проклятый отросток бешено извивался, выдавая её агонию. Ей всего-то нужно подождать пока тело вспомнит как регенерировать такие страшные раны. В какой-то момент, ослепнув от очередной вспышки боли, она едва не извернулась, чтобы вцепиться в него зубами и вырвать с корнем – лишь бы заставить его замолчать, лишь бы не показывать миру, как ей страшно. – О, посмотрите на неё! Наша гордая леди решила принять ванну в самый неподходящий момент! – Арлекин возник на берегу внезапно, словно соткался из теней. Он стоял, картинно заломив руки, но его голос, обычно мелодичный, сейчас вибрировал от странного, ядовитого напряжения. – Что, куколка, новая кожа оказалась не такой уж непробиваемой? Шут будет в ярости. Он-то думал, что создал совершенство, а ты не смогла справиться даже с лесным скотом! – Он почти выплюнул последние слова, но при этом его глаза лихорадочно сканировали её рану, не задерживаясь на лице. Девушка ничего не ответила. Она больше не спрашивала, зачем они это сделали, не до этого было сейчас. Она просто смотрела на него, пытаясь сглотнуть кровь, подступающую к горлу. – Да вставай же ты! Хватит разыгрывать драму! – Рявкнул Арлекин, и в этом крике ярость мешалась с паникой. – Ты просто ленивая тварь, вставай! Она сделала попытку. Уперлась мощными лапами в скользкое дно, напрягла спину. Тёмная кожа на груди натянулась до предела, и из раны вновь густо разлилась кровь. Девушка приподнялась на несколько дюймов, но тут же её тело содрогнулось, и она с тяжелым всплеском рухнула обратно. Хвост при этом конвульсивно дернулся и замер, бессильно вытянувшись в воде. Лицо Арлекина исказилось. Его маска надменности не просто треснула – она осыпалась, обнажая бледную, дрожащую физиономию испуганного существа. – Пьеро! – Заорал он так, что птицы сорвались с окрестных деревьев. – Пьеро, тащи сюда свои кости, живо! Брось этого несчастного лося. Она... она умирает! Пьеро-о! Арлекин сорвался с места, не обращая внимания на ледяную воду, заливающую его башмаки. Оказавшись рядом, он протянул руки, но замер в нерешительности, боясь коснуться этой страшной дыры в её груди. Его пальцы, обычно такие ловкие, дрожали так сильно, что он не мог даже расстегнуть свой плащ. – Не смей закрывать глаза, слышишь?! – Арлекин почти сорвался на крик, переходящий в ядовитый, захлебывающийся шепот. В его голосе, всегда полном насмешки, теперь слышалось неприкрытое, первобытное отчаяние. – Ты не можешь вот так закончить. Это плохая концовка, Селина. Слышишь? Самая паршивая из всех возможных! Пьеро, чёрт тебя дери, быстрее! Он с силой прижал ладони к её мокрой, черной коже, пытаясь заткнуть зияющую дыру в груди, но густая, горячая кровь толчками пробивалась сквозь его пальцы, окрашивая руки в пугающе-черный цвет в лунном свете. Селина чувствовала, как его колотит мелкая, крупная дрожь – он весь вибрировал от ужаса, будто сам стоял на краю бездны. – Ты такой смешной... когда в ужасе, – Прохрипела она. Каждое слово давалось с трудом, легкое при каждом вдохе наполнялось жидкостью. Она попыталась ухмыльнуться, но вместо улыбки на губах запузырилась кровавая пена. Заметив его потерянный, почти безумный взгляд, Селина вновь зашлась в судорожном кашле. В груди хлюпало и свистело – коварный холод ручья забирался внутрь разорванной грудной клетки, вытесняя остатки жизни. Её хвост, безвольно лежащий в ледяной воде, слабо шевельнулся, едва коснувшись колена Арлекина. Короткий, прощальный жест, выдающий то, что она сама никогда бы не сказала в слух – горькую, острую вспышку благодарности за то, что в этой наступающей темноте она не одна. Из темноты деревьев, спотыкаясь о корни, вылетел Пьеро. Его белое лицо в лунном свете казалось застывшей посмертной маской, а глаза, обычно полные тихой печали, теперь были расширены от подлинного, нечеловеческого ужаса. Увидев Селину в ручье, и Арлекина, по локти испачканного в её крови, он замер на мгновение. Из его горла вырвался надрывный, придушенный вой – звук раненого зверя, потерявшего самое дорогое. – О боги... моя душа! – Прошептал он, бросаясь к краю воды и падая на колени прямо в грязь. Его руки замерли над её телом, боясь причинить еще большую боль. Арлекин обернулся к нему, и его лицо было не лучше – губы мелко дрожали, сорванная маска циника обнажила кровоточащую душу. Они оба выглядели так, словно это их грудные клетки были пробиты насквозь, словно это из них по капле уходила жизнь, оставляя лишь пустоту. Глядя на их трясущиеся руки, на панику, граничащую с безумием в их глазах, Селина вдруг почувствовала странный, болезненный укол жалости. Мир вокруг неумолимо остывал, чувства притуплялись, и ей – той, кто лежал в ледяной воде с развороченной грудью и осколками ребер внутри – пришлось взять на себя роль последней опоры. – Эй... – Она снова кашлянула, и струйка крови вновь потекла из уголка пасти. – Тише вы... идиоты. Я еще... не сдохла. Она приподнимает голову и старается запечатлеть их этот шокированный вид. Ну что за прелесть? Вроде страшные хищники, а вроде щас разрыдаются от шока. – Вы такие смешные. – Вдруг промурлыкала она. Голос был слабым, с хрипотцой, но в нём отчетливо слышалась насмешливая нежность. Она наблюдала за тем, как дикое напряжение буквально парализует их. – Это всего лишь пустяк. Док мне в прошлый раз позвоночник вскрыл, а это... просто ранка. Несмотря на её спокойный тон, хвост – эта новая, предательская часть тела – бешено колотил по воде, взбивая пену и то и дело ударяя по камням. Он жил своей жизнью, крича о страхе и агонии, которые она так старательно скрывала. Селина с такой силой стиснула зубы, что челюсти заныли: ей нестерпимо хотелось извернуться и просто отгрызть этот проклятый отросток, лишь бы он перестал выдавать её слабость этим жалким, судорожным движением. – То была иная ситуация... – Пьеро заговорил быстро, его голос сорвался на хрип. Он прижал ладони к её влажной темной коже, пытаясь удержать её на месте, но тут же отшатнулся, словно его ударило током и бросил взгляд полный ужаса на свои окровавленные ладони. – Он тебе вколол кое-что... А наш организм... он не настолько... быстр. Арлекин дернулся, и под его пестрым костюмом на спине что-то жутко заходило ходуном. С отчетливым хрустом и звуком рвущейся ткани из его спины вырвались несколько длинных, иссиня-черных щупалец. Они извивались в ночном воздухе, как живые тени, пугающие и чуждые. Но красивые. Но стоило им приблизиться к Селине, как их движения стали невероятно осторожными. С почти неземной нежностью они обхватили её тело, поддерживая под лопатки и таз, стараясь не задеть зияющую дыру в груди. – Тише. – Прошептал Арлекин, и Селина почувствовала, как его щупальца бережно поднимают её из ледяной воды, вынося на берег. – Все будет хорошо. Щупальца Арлекина с пугающей осторожностью опустили ее на мягкий мох. Она тяжело откинулась назад, чувствуя, как каждая клеточка её новой, темной кожи пульсирует от жара. Кровь продолжала толчками выходить из дыры в груди, и воздух в легких свистел, напоминая о том, насколько глубоко зашел рог зверя. Пьеро присел рядом, его руки дрожали, когда он пытался прикрыть рану краем чужого плаща. – Селина. – Его голос сорвался на шепот, полный отчаяния. – Пожалуйста, послушай меня. Ты должна попробовать... попробуй вернуться. Прими человеческий облик. Твоему телу сейчас слишком тяжело поддерживать эту форму и бороться за жизнь одновременно. Стань снова собой, так будет легче... Девушка резко дернула головой, в её глазах вспыхнул опасный огонек. – Еще чего! – огрызнулась она, и изо рта вылетела кровавая пена. – Это пустяк. Просто царапина. Мое тело теперь другое, оно... оно сейчас само всё исправит. Смотрите. Сейчас всё отрегенерирует. Она попыталась заставить себя сосредоточиться на ране, напрячь волю, чтобы заставить плоть срастись. Но вместо этого её хвост – длинный, мощный и совершенно неуправляемый – начал яростно колотить по земле. Он хлестал по корням деревьев, взрывал дерн и обвивался вокруг её лап, выдавая каждую вспышку боли, которую она так отчаянно пыталась скрыть за словами. Селина в который раз с ненавистью посмотрела на этот извивающийся отросток. Ей казалось, что он смеется над её ложью. В какой-то момент, когда хвост особенно больно ударил её по боку, она едва не вцепилась в него зубами, желая просто отгрызть эту часть себя, которая отказывалась подчиняться её воле и выставляла её жалкой. Тяжелая рука Пьеро, опустившаяся на ее шею, не дала ей закончить желаемое. – Ты с ума сошла?! – Арлекин подался вперед, его щупальца за спиной нервно заплелись в узлы. – Идиотка, какая регенерация? У тебя дыра в груди размером с мой кулак! Ты не можешь просто «затянуться» по щелчку пальцев! – Он прав, это не сработает так быстро! – Пьеро дрожал, хватая её за лапу. – Моя Любовь, Ты просто тратишь последние силы на этот спор! Возвращайся в человеческую форму, пока сердце еще бьется! – Я сказала – нет! – Она попыталась приподняться, но тут же захлебнулась кашлем. – Я лучше знаю! Её хвост в этот момент замер, а затем начал мелко-мелко дрожать, прижимаясь к земле. Это было признаком крайнего истощения, и оба мужчины увидели это. – Посмотри на себя, – голос Арлекина стал непривычно тихим, лишенным всякой ядовитости. – Кого ты пытаешься обмануть? Нас или себя? Ты сейчас просто истечешь кровью на этом мху, если не перестанешь играть в неуязвимое чудовище. Колумбина, пожалуйста... Он протянул руку, и его пальцы коснулись её влажного, черного плеча. Селина посмотрела на его дрожащую ладонь, потом на Пьеро, чье лицо было серым от ужаса, и её упрямство на мгновение пошатнулось. Хвост продолжал нервно дергаться, словно умоляя её перестать мучить саму себя. Селина замерла. Это имя – Колумбина – отозвалось где-то в глубине её сознания, там, где хранились обрывки забытых снов. Оно ощущалось на вкус как старая пудра, густо замешанная на печали и театральной драме, как нечто бесконечно далекое и одновременно болезненно знакомое. Она видела это имя в своих кошмарах, слышала его в шепоте подсознания, но сейчас оно лишь на мгновение сбило её с толку. Она перевела взгляд на Пьеро. Он сидел совсем рядом, его лицо было мертвенно-бледным, а пальцы впивались в собственные колени так, что костяшки побелели. Пьеро был слишком надломлен для слез, – но его взгляд, прикованный к ране в её груди, был полон такого осязаемого ужаса, что воздух вокруг него казался густым. – Селина, ты должна... прими человеческий облик, – Выдавил он, и его голос дрожал от напряжения. – Твое тело не выдержит, оно просто сгорит... Человеку легче пережить такое. Селина криво усмехнулась, и этот жест на её нынешней морде выглядел пугающе. В голове у Селины что-то болезненно щелкнуло, когда она услышала от Пьеро это нелепое, вылинявшее слово – «человек». Оно резануло слух, как фальшивая нота, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. – Человек? – эхом отозвалось внутри неё. – О каком человеке ты говоришь, мой милый монстр? Перед глазами поплыли красные круги, и реальность леса начала медленно растворяться, уступая место душному, пропахшему сигаретами и сыростью подвалу из её детства. Воспоминание ударило под дых, вырывая из груди хриплый, рваный выдох. Она снова почувствовала этот холод. Холод железных кандалов, впивающихся в тонкие щиколотки. Она увидела тень отца, нависающую над ней. В его руках не было ярости – только ледяное, исследовательское любопытство. Он никогда не бил её в гневе. Он ломал её так, как столяр ломает негодную доску, чтобы проверить прочность клея. «Ну-ка, посмотрим, – шептал он, и звук его голоса до сих пор заставлял её сердце замирать. – Говорят, раны на монстрах срастается как на собаках. Проверим?» В памяти с оглушительной четкостью всплыл сухой, резкий хруст её собственного предплечья. Селина почти физически ощутила ту тошнотворную пульсацию под кожей – это не было исцелением, это было безумное, неестественное деление клеток. Кости скрежетали друг об друга, ища опору, мышцы сплетались в уродливые узлы, а кожа натягивалась до предела, скрывая под собой бугристые, неправильные шрамы.

– Папа, не надо!

Она вспомнила, как кричала, пока голос не превращался в хрип, а «семья» стояла рядом с песочными часами. Они не сочувствовали. Они замеряли время.

– Она не выдержит если ты продолжишь, папа хватит!

Они ломали её снова и снова, в тех же местах, чтобы проверить – станет ли кость крепче после десятого перелома?

– Мне жаль, дорогая, ты не выбирала кем родится…

«Ты не человек, Селина, – Твердил отец, прижигая рану, которая уже начала затягиваться. – Ты – эксперимент. Ты – ошибка, моя ошибка, которую я заставлю служить порядку. Ты моя дочь.». Вспышка боли погасла, оставив после себя лишь едкую горечь во рту.

– Я больше не позволю ему делать тебе больно!

Селина тряхнула головой, возвращаясь в настоящее. Взгляд наткнулся на Пьеро. Её затрясло от ярости и ужаса. Он видел в ней «спасенную душу», а она видела в зеркале лишь результат многолетней тренировки. – Человеку? – Прохрипела она, и этот звук больше напоминал рычание. – Пьеро, вы лишили меня человечности еще до того, как узнали моё имя… Вы стали моим персональным кошмаром. И ты забываешь, кто я. Она видела, как он вздрогнул, но ей было мало. Ей хотелось, чтобы он почувствовал хотя бы крохотную долю той тьмы, что жила у неё под кожей. – Посмотри на мою кожу! – Она почти выплюнула эти слова, срываясь на крик. – Ты думаешь, эти шрамы под ней – от несчастных случаев? Моя семья... они обожали экспериментировать. Они проверяли, как быстро я смогу срастись, если меня ломать снова и снова. Так что да, эта рана – пустяк. Внутренний голос визжал от отвращения. Каждое слово было как вскрытие старого нарыва. Она смотрела на свои руки и видела не пальцы, а когти. Она сделала судорожный вдох, и в груди хлюпнуло. – Док... он всего лишь один раз подстрелил меня, пустяк. Это не сравнится с тем, что я уже проходила. Если я сейчас вернусь в ту, «человеческую» форму, боль просто разорвет меня. В той коже я чувствую каждый нерв, каждую каплю крови. А здесь... – Она ударила когтями по мху. – Это моя истинная форма. Она крепче. Она знает, как выживать. Я чувствую это. Её хвост, длинный и тяжелый, продолжал свою предательскую пляску. Он с силой хлестал по корням деревьев, взрывал землю и судорожно дергался, сводя на нет всю её напускную уверенность. Он был как живой барометр её агонии, и Селина чувствовала, как внутри закипает бешеная, слепая злость на эту часть себя. – Ты не понимаешь, о чем говоришь! – Арлекин почти кричал, и его щупальца, поддерживающие её, нервно сжимались и разжимались, едва не впиваясь в её кожу. – Ты не на операционном столе у своих садистов! Ты в лесу, и ты умираешь! – Я... не... умираю! – Отрезала Селина. – Просто дайте мне... немного времени. Моя кровь должна вспомнить, что делать. Я давно не была в таком состоянии. Она посмотрела на Пьеро. Его напряженное, застывшее лицо было для неё сейчас единственным якорем. Он не сводил с неё глаз, и в этой его немой, сухой сосредоточенности было больше страха, чем в любом крике Арлекина. – Не надо, моя любовь. – Прошептал Пьеро, и его голос был полон такой мольбы, что она на секунду зажмурилась. – Пожалуйста. Мы не сможем тебя спасти, если ты ошибешься! Селина ничего не ответила. Она лишь глубже впилась когтями в землю, концентрируясь на том, как края рваной раны в её груди начинают медленно, мучительно пульсировать, пытаясь найти друг друга. Боль была острой, электрической, но её истинная форма поглощала этот шок, переплавляя его в глухую ярость. – Я не дам тебе сдохнуть! – Выкрикнул Арлекин, и в его голосе больше не осталось ничего человеческого. Его щупальца внезапно разжались, отпуская её грудь, и из раны тут же вновь хлынула темная кровь, окрашивая мох в черный цвет. Селина, ведомая лишь древним инстинктом, низко склонила голову и вновь начала лихорадочно зализывать рану. Язык ощущал вкус металла и соленой воды. Она была так увлечена этим процессом, так глубоко ушла в себя, пытаясь усмирить собственную плоть, что совсем пропустила странные звуки, доносившиеся со стороны её «зрителей». Раздался влажный хруст разрываемой ткани и гулкое смещение костей. Воздух вокруг стал тяжелым, пахнущим озоном и древней чешуей. Девушка на мгновение оторвалась от раны, перед ней уже не было людей. Арлекин полностью сбросил человеческую личину: его кожа стала темно-серой, матовой, а на шее раздулся огромный, угрожающий капюшон, точь-в-точь как у королевской кобры. Он возвышался над ней, извиваясь всеми своими конечностями-щупальцами. Рядом с ним Пьеро преобразился в нечто еще более массивное. Его кожа приобрела глубокий темный оттенок, а тело вытянулось, обретая мощь дракона. У него не было крыльев, но мощные лапы с огромными когтями и чешуйчатый хвост делали его похожим на воплощенный гнев земли. Селина почувствовала, как серые щупальца вновь обвились вокруг её грудины, но на этот раз они стянулись с невероятной силой, работая как живой, тугой бандаж, перекрывающий кровотечение. Она хотела что-то возразить, но не успела. Затылком она ощутила жаркое, опаляющее дыхание Пьеро. Огромная челюсть ящера бережно, но крепко сомкнулась на её загривке, приподнимая её тяжелое тело над землей. Селина оказалась в воздухе, зажатая между стальной хваткой щупалец и мощью драконьей пасти. Способная только неловко перебирать лапами в воздухе и слышать тяжелое дыхание ее монстров. Она видела, как лес под ними начал плавно смещаться – Пьеро уверенно и быстро тащил её в сторону далеких огней цирка. Как мама-кошка, нашедшая своего нерадивого котенка и упорно тащившая его домой.

Домой?

И он совершенно игнорировал ее недовольство. В этой чудовищной колыбели Селина наконец позволила себе сдаться и закрыть глаза. Её хвост, прежде бешеный и непокорный, в последний раз дернулся и окончательно затих, повиснув плетью. Ей больше не нужно было притворяться сильной – монстры, которых она так презирала, теперь сами несли её домой.