Место под солнцем

Мир вокруг Селины начал стремительно терять очертания. Боль, которая раньше была острой, теперь превратилась в тягучее, вязкое месиво. Сквозь эту дымку, замешанную на горьких слезах и подступающем беспамятстве, она снова увидела её. Фигура мерцала. Она была соткана из нежно-розового света, дрожащего, словно отражение в неспокойной воде. Стоило Селине сфокусировать взгляд, как силуэт становился почти прозрачным, но стоило расслабиться – и розовое свечение обретало плотность. Девушка медленно, словно через толщу воды, протянула руку. Пальцы пытались ухватить этот призрачный свет, коснуться края чужого присутствия. – Ты спасешь меня? – Голос прозвучал прямо в сознании, минуя слух. Этот вопрос преследовал её. Селина уже видела этот сон – или это видение? – десятки раз. Голос всегда звучал одинаково: в нем сквозила странная, пугающая наивность. Словно тот, кто спрашивал, либо не понимал, насколько всё безнадежно, либо обладал верой, граничащей с безумием. – Спасти? – Хрипло отозвалась девушка, чувствуя, как собственные слова тонут в розовом тумане. – Я даже не знаю, кто ты. Как я могу спасти того, кого не существует? – Сегодня поистине безлунная ночь. – Силуэт внезапно пришел в движение игнорируя ее слова. Фигура обернулась. Селина затаила дыхание. Раньше их странный, обрывочный диалог никогда не заходил так далеко. Сценарий сна изменился, и это пугало больше, чем сама смерть. – Кто знает, может, это моя последняя ночь. – Горько усмехнулась Селина, рассматривая незнакомку. Теперь, когда фигура стояла к ней лицом, детали проступали отчетливее. Короткое, почти кукольное платье, огромный, тяжелый бант на спине, который казался крыльями замершей бабочки. И... рожки? Крохотные, острые, они придавали образу что-то потустороннее, лишая его остатков человечности.

Она была похожа на нее…

– Жаль только этих идиотов… – Селина закрыла глаза на мгновение, и перед внутренним взором вспыхнули лица. – Пьеро, Арлекин… – Ты не умрешь… – Розовый силуэт чуть склонил голову набок. – Не сегодня. В этот момент тишину сна прорезал тонкий, кристально чистый звон. Колокольчики. Этот звук отозвался в памяти Селины чем-то древним, давно забытым и невероятно важным. От этого звона по позвоночнику пробежал холод. – Кто ты? – Прошептала она, чувствуя, как реальность сна начинает вибрировать, готовая взорваться. – Как тебя зовут? Силуэт замер. Свет вокруг него стал ослепительно ярким, выжигая остатки серого тумана. Губы призрачной девушки тронула едва заметная, лишенная земных эмоций улыбка. – Люди дали мне имя… Колумбина. Это имя ударило Селину под дых сильнее, чем любая физическая рана. Колумбина.

Колумбина?

Мир вспыхнул и исчез.

***

Селина очнулась от ощущения холода и тупой, ноющей боли, которая, к её удивлению, была не такой сильной, как должна была быть. Она лежала на спине. Под ней был жесткий, металлический стол, а её конечности – все четыре лапы и даже хвост – были надежно зафиксированы широкими кожаными ремнями. Вокруг царила стерильная тишина, прерываемая лишь тихим гудением аппаратуры. Помещение было маленьким, освещенным ярким, безжалостным белым светом. Это был шатер Доктора. Над ней склонился сам Доктор. Он был высок, одет в свой неизменный балахон, который контрастировал с его перчатками, уже запачканными её темной кровью. Его морда была скрыта за маской, а глаза, лишенные всякого выражения, смотрели сквозь прорези маски. Он держал в руках толстую иглу, явно предназначенную для инъекций крупным животным. – Доброе утро, моя дорогая пациентка. – Его голос был ровным, механическим, лишенным интонаций. Он говорил так, будто диктовал протокол. – Фиксация необходима для обеспечения чистоты процедуры, так что не волнуйся. Ты потеряла значительный объем крови, но, как и предполагала, регенеративные процессы запущены. Удивительное понимание собственного тела, я впечатлен. Он ввел ей в плечо что-то густое, и Селина почувствовала, как по венам разливается приятное онемение. – Рана в грудной клетке закрыта. Мышцы восстановлены на 87%. Костная ткань, к сожалению, требует дополнительной стимуляции. Мы вводим модифицированный пептид. – Та штука что ты мне ввел в лесу? – Прохрипела она. Голос был чужим, надтреснутым. – Именно. – Доктор отошел к столу, что-то записывая в планшет. Селина попыталась дернуться, но ремни держали крепко. Её хвост, зафиксированный отдельным ремнем, был абсолютно неподвижен, и это было самым странным ощущением. – Пьеро и Арлекин провели в моем шатре… слишком много времени, но я могу понять их. – Доктор не оборачивался, но его голос стал чуть более певучим – Они ушли час назад, думаю их расстроит, что ты очнулась почти сразу с их уходом… Хотя в этом есть интересная закономерность. – Шут также довольно продолжительно время находился рядом. И Билетный Контролер заходил. Они сменяли друг друга во время выступлений. Он подошел вплотную, и Селина почувствовала исходящий от него холод. Прибор в его руке тихо зашипел. – Теперь перейдем к стандартному опросу. – Продолжил Доктор, возвращаясь к ней с новым прибором. Он говорил совершенно будничным, скучным тоном, словно обсуждал погоду. – За последние 72 часа, с момента последней фиксации формы, наблюдались ли у тебя приступы неконтролируемой агрессии, не связанные с самозащитой? – Нет. – Настороженно сказала она, разглядывая помещение. – Только самозащита. – Отлично. Приступы немотивированного страха? – Снова нет. – Повышенная чувствительность к звукам, свету, запахам? – Только к запаху твоей дезинфекции. – Она закатывает глаза, желая побороться с кожаными ремнями. Но те победили, и она обессилено опустила руку. Доктор проигнорировал её замечание. Он приложил к её виску какой-то датчик. – Ранее были зафиксированы ли у вас какие-либо признаки полового влечения, направленного на представителей человеческого вида? Селина моргнула. Вопрос был задан так же монотонно, как и предыдущие, но его содержание заставило её напрячься. – Что? – Она удивленно моргает. – Конечно был, мне же не пятнадцать. – Фиксировался ли половой контакт с представителями человеческого вида за последние две недели? – Доктор даже не поднял глаз от прибора. – Нет! – Селина попыталась вырваться. – Что за опрос у тебя такой? – Это стандартный протокол. Не нервничай. Твоя форма сейчас находится в латентной фазе. – Он сделал паузу, записывая что-то. – Наблюдались ли у тебя ранее признаки течки? Повышенное выделение феромонов, специфические запахи, изменения в поведении, направленные на привлечение партнера? Селина задохнулась от возмущения и смущения. Она была привязана, ранена, опозорена проигрышем, и этот безумец спрашивал её о течке! – Я не животное! – Прорычала она. – Ну может животное, в какой-то степени, но, ээээ? Ну и вопросы у тебя, Док. – Ты – гибрид, Селина. Изучение репродуктивных циклов – ключевой элемент нашего исследования. Отвечай. – Нет! Ничего не было! Наверное? Господи, кто это так называет? Ужасно! Фу! – Она задёргалась сильнее. Доктор кивнул, словно получил ответ о температуре воздуха. – Хорошо, назовем это более цивильным словом – сезон, – Доктор поправил маску и его стекла блеснули в свете ламп холодным красным пламенем. – Ранее ты вряд ли задумывалась, но у нас, хищников, есть определенный сезон, провоцирующий спаривание. В латентной фазе, пока ты была преимущественно человеком, твои инстинкты спали, подавленные социальными нормами, голодом и слабой физиологией. Но теперь, когда трансформация завершена... – Подожди, что значит «латентная»? – Селина дернула ремнями, чувствуя, как по коже пробегает неприятный холодок. – И при чём тут вообще «сезон»? Это явно не то, о чем хочется говорить после того, как мне вскрыли грудину. – Латентная – значит скрытая, – Доктор даже не взглянул на неё, сосредоточенно изучая показатели на мониторе. – Твоя новая биология требует выхода. Гормональный всплеск после первой серьезной охоты – а схватка с лосем считается таковой – может спровоцировать раннее начало цикла. Мои вопросы продиктованы исключительно заботой о безопасности… Всех. Если у тебя начнется... – он замялся на секунду, подбирая термин, – ...активная фаза поиска партнера, обычные клетки тебя не удержат. Ты просто разнесешь цирк в поисках подходящего самца. Селина почувствовала, как к щекам прилила кровь. Её хвост, туго притянутый к столу ремнем, судорожно дернулся, пытаясь выразить всю степень её запредельного смущения. Ей хотелось провалиться сквозь этот металлический стол. – Что за хуйня. Не буду я искать… Самца! – Почти выкрикнула она. – Ты себя слышишь? Ты сейчас серьезно обсуждаешь это со мной, пока я привязана к кровати с дырой в груди? Развяжи меня и поговорим по-другому! – Вполне серьезно. Гнездование, агрессивное доминирование, специфические выделения... – Доктор начал перечислять пункты, загибая пальцы в перчатках. – Мне нужно знать, не чувствуешь ли ты странного тепла внизу живота или навязчивого желания тереться о предметы? – Я... я... да я сейчас об тебя тереться начну, только чтобы шею тебе свернуть! – Прошипела Селина, чувствуя, что этот разговор унижает её больше, чем само ранение. А ремни все никак не поддавалась ее ярости. Доктор равнодушно кивнул, что-то помечая в планшете. – Повышенная раздражительность. Возможно, начало предсезонного периода. Нужно будет проверить состояние твоих желез, когда отек в груди спадет... Дверь лаборатории распахнулась с резким, веселым грохотом. На пороге стоял Шут. Он выглядел как всегда безупречно: яркий костюм, небрежная поза. Но в его глазах, когда он скользнул взглядом по привязанной Селине, мелькнуло нечто среднее между сочувствием и насмешкой. А она же, к собственному удивлению, была чертовски рада его видеть. – Шут! – Селина выдохнула это имя как спасательный круг, бросив злобный взгляд на Дока. – Наш добрый Доктор опять завел свою пластинку про пестики и тычинки? – Шут прошел в комнату, отодвигая Доктора плечом с такой легкостью, словно тот был сделан из картона. – Бросьте, Док. Наша лисичка только что вернулась с прогулки, а вы уже подбираете ей партию для размножения? Дайте ей хотя бы раны зализать. – Это медицинская необходимость. – Сухо ответил Доктор, поправляя плащ. – Её физиология теперь диктует свои правила. – О, я уверен, она сама прекрасно продиктует кому угодно и что угодно, – Шут наклонился над Селиной, его лицо оказалось в паре сантиметров от её морды. Он по-хозяйски похлопал её по лапе, зажатой ремнем. – Доктор, оставь нас. Мне нужно обсудить с ней... Более возвышенные вещи, чем её «железы». Иди, помучай кого-нибудь другого своими терминами про спаривание. Уверен, Арлекин с радостью поворкует с тобой . Доктор еще мгновение стоял неподвижно, затем с поразительной покорностью кивнул и, собрав свои инструменты, вышел, оставив за собой шлейф запаха формалина и пугающего спокойствия. Селина облегченно обмякла на столе, хотя ремни всё еще впивались в кожу. – Спасибо, – Буркнула она, отводя взгляд. – Ещё пара минут, и я бы его точно прибила… – Не за что, дорогая. – Шут выпрямился, и его лицо мгновенно стало серьезным. – Но не обольщайся. Он прав в одном: твоё новое тело - это не просто костюм. У него есть свои аппетиты. И если ты не научишься их контролировать, «сезон» станет меньшей из твоих проблем. Он действовал медленно, почти бережно. Каждый щелчок расстегиваемого ремня отдавался в тишине лаборатории сухим эхом. Его пальцы, длинные и холодные, едва касались её измененной кожи, когда он освобождал её конечности. Шут не скрывал своего любопытства – его взгляд скользил по её фигуре, шрамам, задерживаясь на изгибах, которые теперь казались одновременно и совершенными, и пугающими. В этом взгляде не было похоти, лишь эстетическое восхищение мастера, созерцающего опасное произведение искусства. Когда последний кожаный ремень с глухим стуком упал на пол, Селина не бросилась бежать, хотя минуту назад это казалось единственным верным решением. Вместо этого она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума и бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Она замерла, глядя на него снизу вверх, и её взгляд – тяжелый, пристальный, лишенный человеческой суетливости – медленно скользил по его лицу, плечам и фигуре. Она словно видела его впервые, отбрасывая в сторону всё, что знала о нем раньше: его шутки, его яд и его фиолетовое сияние. Сейчас перед ней был просто другой хищник. Повинуясь какому-то новому, дикому инстинкту, который вел её увереннее любой логики, Селина подалась еще ближе. Она коснулась носом его шеи, там, где под тонкой кожей исступленно пульсировала жилка. Это был жест первобытного узнавания, глубокое, почти интимное исследование, доступное только зверям. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула его запах. Он был сложным и дурманящим: знакомый, домашний аромат крепкого кофе переплетался с терпким, животным мускусом, а над всем этим царило нечто острое, электрическое – запах озона перед самой грозой. Этот аромат проникал в легкие, обжигая их, и заставлял её собственного зверя внутри довольно заурчать. Шут замер. Вся его привычная дерганость и эксцентрика исчезли, сменившись абсолютной, почти каменной неподвижностью. Он не пытался её коснуться, не пытался уколоть. Он стоял, едва дыша, позволяя ей этот акт признания, эту странную проверку на «свой-чужой». В этой тишине, нарушаемой только их общим дыханием, маски окончательно осыпались. Селина чувствовала жар, исходящий от его тела, и это тепло больше не пугало её. Она узнала его. Ни как коллегу по несчастью или мучителя, а как часть того мира, в котором она теперь занимала свое место по неволе. Шут почувствовал это изменение – то, как её напряжение сменилось властным спокойствием. Теперь она не была его пленницей. Она была его парой в этом безумном танце хищников. Затем она уверенная в своей безопасности - отстранилась и сделала шаг назад, в густую, почти осязаемую тень, скопившуюся в углу помещения. Тьма приняла её, окутав нежным, прохладным коконом. В этой тишине послышался едва уловимый хруст костей и шелест перестраивающейся плоти. Чудовищное изящество исчезало, уступая место человеческой хрупкости. Когда она вышла из тени обратно на свет, она была полностью нагой. В этом не было грации зверя – лишь беззащитность человека. Капли пота поблескивали на её бледной коже, грудь часто вздымалась от тяжелого дыхания и боли, а пальцы мелко дрожали. Она стояла перед ним, лишенная всякой защиты, открытая и уязвимая в своей наготе, словно ожидая либо удара, либо осуждения. Шут посмотрел на нее. В его глазах не отразилось ни тени смущения, ни плотского желания. Он лишь молча потянулся к спинке тяжелого кресла, где лежал аккуратно сложенный сверток. – Красота требует не только жертв, но и привычки. – Негромко произнес он. Вместо того чтобы накинуть на неё свой пестрый плащ или предложить что-то новое, он протянул ей одежду. Это были джинсы и мягкий свитер, те самые вещи, которые она носила до того, он превратил ее жизнь в кошмар. Ткань выглядела застиранной и знакомой, сохранившей запах её прежнего дома и Хлои, её прежней, спокойной реальности. – Надень это. – Сказал он, и в его голосе промелькнула странная, несвойственная ему печаль. – Тебе нужно вспомнить, кем ты была, прежде чем это новое «я» окончательно проглотит твою память. Пока что это – твоя единственная броня. Она прижала одежду к груди, чувствуя мягкость знакомой ткани, и этот контраст между её нынешним внутренним монстром и прежней внешней оболочкой заставил её сердце сжаться от боли. Шут отвернулся, давая ей возможность одеться, вновь становясь тем загадочным и циничным существом, которого она знала, но этот жест – возвращение её прошлого – был красноречивее любых слов.

***

Cults - Gilded Lily

Шут, казалось, ускользал от неё, его движения были слишком плавными, слишком быстрыми. – Ты злишься? – Она шагала вслед за ним, чувствуя странную, необходимость быть рядом. Её голос звучал глухо в полумраке цирковых огней. Он даже не обернулся. Его пестрый силуэт продолжал двигаться вперед. – Ты знаешь, что нет. – Ответ был ровным, лишенным всяких эмоций. – Разочарован? – Она сделала ещё шаг, почти наступая на его пятки. Почти зажившая рана под одеждой болезненно стягивала кожу, будто умоляя замедлиться, отдохнуть, но она лишь продолжала шагать за его фигурой, словно прикованная невидимыми цепями. – Нет. Её терпение истончалось. Она чувствовала, что он что-то скрывает, что-то изменилось между ними, и это что-то было важным. – Тогда что? Что-то изменилось, я чувствую! – Она хотела схватить его изящную ладонь, потянуть на себя, лишь бы он остановился и обратил на неё всё своё внимание, свой пронзительный взгляд. Но она не позволила себе этого, лишь крепче сжала собственные пальцы. Он остановился, наконец. Воздух вокруг них застыл. Шут медленно обернулся. Его лицо было, как всегда, маской – идеальной, непроницаемой. Но в глазах что-то мелькнуло. Что-то чуждое ему, то, что она раньше никогда не видела. – Я волновался. – Произнес он, и в его голосе прозвучала нотка, которую она не сразу смогла распознать. Она покачала головой, её брови сошлись на переносице. – Нет. – Повторила она, решительно, почти с вызовом. – Ты не умеешь. Это не про тебя, Шут. Ты не волнуешься. Ты манипулируешь. Ты наблюдаешь. Ты играешь. Но не волнуешься. Скажи правду! Он остановился. На этот раз в его движении не было ни резкости, ни привычной театральности. Он медленно развернулся, и когда тусклый свет фонаря упал на его лицо, Селина замерла. Его черты, обычно скрытые за маской цинизма или насмешки, вдруг обмякли. Взгляд стал теплым, почти прозрачным, а в уголках губ затаилась усталая, но бесконечно добрая улыбка – так смотрит мать на непутевое, но любимое дитя, которое только что чудом избежало большой беды. – Ты еще слишком мало о нас знаешь, маленькая леди. – Тихо произнес он. Его голос звучал низко и мягко, лишенный всякого ехидства. – Ты думаешь, если мы монстры... то мы не умеем любить волноваться? Он сделал шаг к ней и осторожно, почти невесомо, поправил воротник её старого свитера, которое она только что надела. Его пальцы едва коснулись её кожи, и в этом жесте было столько незащищенной нежности, что у Селины перехватило дыхание. – Ты заставила нас всех изрядно понервничать. – Продолжал он, и в его голосе послышалась легкая укоризна, смешанная с облегчением. – Я говорила им, что это пустяки… – Селина сделала резкий шаг в сторону, почти грубо скидывая его ладонь со своего плеча. Но это не было жестом неприязни. Внутри неё, под слоями старой ткани и новой, израненной плоти, разрасталось липкое, удушливое чувство… стыда? Ей хотелось сжаться, стать меньше, исчезнуть, лишь бы не видеть этого теплого, всепрощающего взгляда. «Зачем?» – билось в её голове. – «Зачем вы тратите на меня эти чувства? Вы волнуетесь о ком? О той девушке, которой я была? Её больше нет. О том существе, в которое я превращаюсь? Оно не умеет ценить заботу. Оно умеет только поглощать». Ей казалось, что она крадет их привязанность, их искренний страх за неё, не имея возможности вернуть ни капли в ответ. Внутри неё, там, где раньше жила способность сопереживать, теперь зияла холодная, сытая пустота. Она видела их боль, их преданность, но ощущала их лишь как информацию, как факты, которые нужно принять к сведению, но которые не заставляли её сердце биться чаще. В глубине, она все еще злилась на то как они возникли в ее жизни. «Они греют меня своим теплом, но я не отражаю свет. Я просто поглощаю его, оставаясь ледяной. Разве это честно? Разве я достойна того, чтобы Пьеро не спал ночами, если всё, что я чувствую к нему – это смутное узнавание и инстинктивное желание найти защиту?» – Они волновались… – Повторил Шут, словно вбивая гвоздь в её щит из безразличия. – Я не… привыкла, что обо мне волнуются. – Странное откровение вырвалось прежде, чем она успела его подавить. Голос прозвучал надломлено, обнажая ту маленькую человеческую часть, которая ещё отчаянно цеплялась за реальность. – Я не хочу, чтобы обо мне волновались. «Потому что тогда я буду должна вам что-то, чего у меня больше нет. Я буду должна вам любовь. А монстры не любят. Они только привыкают к тем, кто их кормит».

– Монстры не любят, Селина. Они пользуются друг-другом, и когда приходим мы – отдают нам самых слабых чтоб спастись.

Ей было больно от их доброты. Оскорбление или удар были бы ей понятнее, логичнее. В её мире, где она стала «проектом» и «оружием», ласка казалась извращенной пыткой.

– Никого ближе нас у тебя в жизни никогда не будет, дочка.

– Все хотят быть желанными. Не подавляй в себе это чувство, дорогая, – Шут сделал грациозный жест, приоткрывая тяжелую завесу своего шатра. Изнутри пахнуло благовониями, старым деревом и каким-то странным уютом, который сейчас казался Селине опаснее любой угрозы. Шут приглашающе склонил голову. Его глаза, лишенные привычной издевки, смотрели на нее с пониманием, от которого хотелось плакать, но слез не было.

– Ты не любишь ни меня, ни братьев, ни Мириам, это не по твоей природе!

Опустив голову, чувствуя на себе тяжесть своего прошлого и неподъемный груз чужой любви, Селина сделала шаг вперед, переступая порог. Она входила в его пространство, не зная, как долго сможет притворяться той, о ком стоит волноваться. – Прекрати это, я не хочу… Этого. – Она останавливается, и бросает отчаянный шаг назад желая сбежать. Шут медленно приблизил свое лицо к ней. Его глаза, обычно игривые, сейчас казались глубокими и проницательными, изучающими её душу. – Что? Быть любимой? Или любить? Или все вместе? – Он протянул руку, и кончиком пальца, удивительно нежно, коснулся её подбородка. Этот жест был настолько неожиданным, что Селина замерла, повинуясь его воле, поднимая голову, чтобы встретиться с его взглядом. – А что насчет твоей человеческой подруги? Кажется Хлоя? Имя Хлои, произнесенное его голосом, прозвучало как заклинание, мгновенно разрушившее все её защиты. Селина запнулась. Слова застряли в горле, а язык, привыкший к едкости и сарказму, вдруг стал чужим и непослушным. Это молчание затянулось, становясь почти осязаемым, густым. Она отвела взгляд от цепких, смеющихся, но теперь столь проницательных глаз Шута, глядя куда-то в пустоту за его плечом, туда, где в её памяти витал призрак другого, светлого мира и вздрогнула. Селина смотрела в глаза Шута, но видела лишь солнечный свет, запутавшийся в золотистых волосах Хлои, её легкую улыбку, искренний смех. Она видела тепло её глаз, нежность её прикосновений. Она любила её. Любила так отчаянно и безнадежно, что эта любовь казалась ей преступлением. Глубоким, непростительным. Каждое воспоминание о подруге теперь ощущалось как кража: Селина хранила в памяти тепло чужих рук, когда её собственные лапы теперь были созданы лишь для того, чтобы разрывать плоть. Она вспоминала её объятия, зная, что теперь её собственное тело стало орудием, способным лишь калечить. Её смех, её заботливый взгляд, её легкие шутки – всё это было сокровищем, которое она не смела трогать, потому что каждое прикосновеновение оскверняло бы его своей новой, чудовищной сущностью. В ней боролись две Селины: прежняя, хрупкая девушка, способная любить и быть любимой; и та, что скрывалась под её новой шкурой – хищница, от которой веяло дикой, необузданной силой. И эта хищница знала, что Хлоя – это запретный плод, прикосновение к которому принесет боль обоим.

Больше всего она боялась разорвать то, что любила.

Она чувствовала себя самозванкой, которая греется у чужого костра, зная, что скоро превратится в тень, готовую этот костер растоптать. Хлоя любила ту, прежнюю Селину. А нынешняя – та, что только что зализывала раны в ручье, – была для неё... Монстром. И эта правда жгла изнутри сильнее любого повреждения. Но была и другая сторона. Селина чувствовала, как её обступает иная любовь – тяжелая, душная, пахнущая пылью театральных подмостков и дивным мускусом. Она знала что где-то там ходит Пьеро, перепуганный ее ранами и словами. Что Арлекино кусает губы от скрытого гнева, который на самом деле был лишь страхом за неё. Что даже Шут, несмотря на свою вечную издевательскую улыбку, сейчас стоит здесь, а не бродит в тенях. Вся эта причудливая, пугающая труппа монстров приняла её как свою. Они заботились о ней с той же неистовостью, с которой защищали свои собственные жизни. И это пугало Селину больше всего на свете. Она считала себя недостойной ни чистого света Хлои, ни преданного мрака этих существ. Ей казалось, что она – лишь пустота между двумя мирами, ошибка природы, которую почему-то все стремятся согреть. Быть объектом такой заботы было невыносимо. Это заставляло её чувствовать себя слабой, в то время как всё её нутро требовало быть сильной. Селина хотела бы просто исчезнуть, раствориться в лесной чаще, чтобы никому не пришлось нести за неё ответственность. Но вместо этого она стояла здесь, пойманная в капкан чужих чувств, и не знала, как объяснить Шуту, что их любовь – и светлая, и темная – это самый болезненный способ напомнить ей о том, что она всё еще жива. И что она всё еще... монстр. – Я… кусаюсь. Ее Семья…Они хотели, заставили ее «кусаться» в ответ на ласку, чтобы её звериный оскал стал единственным ответом на любую попытку заглянуть ей в душу. Они не могли позволить, чтоб хоть одно живое существо испытывало к этой жалкой полукровке хоть грамм тепла.

Они бы убили Хлою узнай о ней.

Но правда в том, что она никогда не кусалась по-настоящему. И в моменте, Шут сделал то, чего она ожидала меньше всего: он сократил дистанцию одним резким, почти ломаным движением и притянул её к себе. Это не было осторожное объятие, это был захват – просто заставивший её мысли - замолчать, спрятав её лицо у него на груди. Селина вздрогнула. Её первое побуждение было звериным – вырваться, оттолкнуть его, сбить с ног. Она дернулась, её плечи напряглись, а пальцы судорожно вцепились в его пестрые одежды, пытаясь найти опору, чтобы оттолкнуть. Она чувствовала себя паршиво: грязной от лесной тины, липкой от подсохшей крови, пропитанной запахом поражения и дикости. Ей казалось, что её тело – это сгусток греха и неправильных инстинктов, к которому нельзя прикасаться. Она была уверена, что сейчас запачкает его, очернит ту странную, искаженную чистоту, которая еще теплилась в их общем безумии. – Пусти! – Глухо прохрипела она, но её тело, вопреки воле, начало предательски тяжелеть. Шут не отпустил. Напротив, он сжал объятия еще крепче, словно пытаясь силой удержать её распадающуюся на части душу. Его руки были сухими и горячими, и это животное тепло проникало сквозь её холодную кожу, добираясь до самого сердца. И Селина сдалась. Сопротивление вытекло из неё, как вино из разбитого бокала. Она перестала дышать мелко и прерывисто, её лоб уткнулся в его плечо, и она на мгновение зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли пятна. Это было невыносимо – позволить этой долгожданной, пугающей ласке втиснуться в её жизнь. Это было больно – признать, что она всё еще в ней нуждается. Но ей очень нравилось. Она чувствовала себя жалкой, поверженной этим внезапным теплом, но впервые за долгое время она не пыталась «кусаться». Она просто стояла, окруженная его руками, позволяя этой странной любви монстра к монстру заполнить пустые, выжженные места внутри неё. В этом объятии не было ни осуждения, ни требований – только молчаливое признание того, что ей больше не нужно притворяться сильной. Хотя бы на пару минут. – Ты голодна? *** Слова Билетного контролёра упали в тишине ее мыслей, как холодные капли на раскалённый металл. В них не было злобы – лишь сухая, почти медицинская констатация факта: – Ты отвратительно выглядишь. И я не про внешний вид. – Его голос, лишенный эмоций, заставил её вздрогнуть. Рука Контролёра, изящная и прохладная, мягко легла на её предплечье. Это прикосновение подействовало как заземление, вырывая её из вязкого, дурманящего транса, в который её ненароком погрузил Шут. Она моргнула, чувствуя, как реальность – серая, жесткая и неумолимая – возвращается на свои места. Объятия Шута… они что-то в ней надломили. Тот самый внутренний стержень, из-за которого она всё еще была жива, который позволял ей держать спину ровно перед лицом любых ужасов, внезапно дал трещину. Она всегда была готова к ударам, к насмешкам, к холоду, но она оказалась совершенно беззащитна перед его странной искренностью. Его нежная ласка, его пугающе чистая забота подействовали как яд. Они всполошили в глубине её души то, что она годами пыталась замуровать: старые, гниющие раны, которые теперь ныли и пульсировали, требуя внимания. Шут не просто коснулся её тела – он дотянулся до самой сути, до того хрупкого и болезненного, что она скрывала даже от самой себя. И это было невыносимо. Лучше бы он ударил её, лучше бы высмеял – к этому она была привычна. Но его доброта стала для неё ядом, разрушающим её оборону быстрее любой пытки. В голове была тяжелая, гудящая тишина, сквозь которую прорывались обрывки мыслей о том, как опасно было позволять ему подойти так близко. Она чувствовала себя разобранной на части. Ей нужно было закрыться от них, нужно было снова надеть маску равнодушия, но тепло его рук всё еще жгло кожу, не давая забыть о том, что её броня окончательно рассыпалась в прах. Она шла к выходу из цирка, гадая, сможет ли она когда-нибудь снова собрать себя воедино после этой разрушительной нежности. – Я отвезу тебя домой. – Билетный контролёр продолжал придерживать ее, и на его губах играла странная, почти мягкая улыбка. Заметив её нескрываемое удивление, он лишь усмехнулся шире – в этом жесте не было его привычной сухости. Он небрежно достал из кармана связку ключей, и через секунду тишину разрезал уверенный рокот двигателя. Фары стоявшей неподалеку иномарки вспыхнули, разрезая темноту двумя яркими мечами. Селина замерла, переводя взгляд с начищенного капота машины на фигуру Контролёра. В её сознании он всегда был частью другого мира – мира кулис, билетов в никуда и бесконечных театральных теней. – Ты умеешь водить? – Вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Вопрос прозвучал почти глупо, но образ этого существа за рулем современного автомобиля никак не укладывался у неё в голове. Поэтому ее рот произносит добивающее: – Я тоже умею, только права купила. – Мы живем в двадцать первом веке, – Он подошел ближе, и в свете габаритных огней его фигура казалась более четкой. – Конечно же, я умею водить. Прогресс не обошел нас стороной. Он мягко, почти невесомо положил ладонь ей на лопатки, направляя к пассажирскому сидению. Это прикосновение было иным, чем у Шута: в нём не было обжигающей искренности, лишь спокойная, уверенная поддержка, в которой она сейчас так отчаянно нуждалась. Бил открыл перед ней дверцу и, дождавшись, пока она сядет, обошел машину. Когда он сел на водительское кресло и в салоне зажегся мягкий свет, Селина на мгновение забыла, как дышать. Рядом с ней сидел не монстр, не безликий страж театральных шатров. На неё смотрел человек. Его черты были теми же, но без этой пугающей, сверхъестественной ауры они казались... правильными. Умные глаза, усталая складка у губ, привычный жест, которым он поправил воротник. Разглядывать его настолько близко казалось чем-то неправильным, но она не могла себе в этом отказать. Это была его человеческая ипостась – та, которую он, вероятно, берег для самых редких случаев. И это стало последней каплей. Вид его обычного, человеческого лица окончательно добил её сопротивление. Тот надлом, что оставил после себя Шут, превратился в полную капитуляцию. Селина просто откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чувствуя, как машина плавно трогается с места. Она больше не хотела бороться, не хотела искать смыслы. Машина плавно рассекала ночную тишину, глотая километры мокрого асфальта. Огни города за окном сливались в длинные, размытые полосы – золотые, неоновые, холодные белые. Селина смотрела на это мелькание, чувствуя себя так, словно она сама была этим размытым светом: лишенная четких контуров, выпотрошенная и странно легкая. Она просто позволила ему везти её сквозь ночь, сдавшись на милость этого странного, пугающего и одновременно ставшего таким необходимым покоя. Тихое гудение мотора и запах дорогой кожи в салоне убаюкивали, создавая иллюзию нормальности. Но эта нормальность была лишь тонкой коркой льда над бездной. – Он залез тебе в голову? – Мягко поинтересовался Билетный Контролёр, не поворачивая головы. Его голос в замкнутом пространстве машины звучал иначе – глубже, человечнее, но в нём всё равно проскальзывали те самые металлические нотки существа, знающего о правилах мироздания слишком много. Он перехватил руль одной рукой, демонстрируя ту непринужденность, с которой люди занимаются привычными делами.

Но он не человек.

– Он всегда умеет найти нужный подход. – Добавил он с едва уловимой усмешкой. Селина медленно повернула голову. Его профиль в полумраке салона казался высеченным из камня, безупречным и спокойным. Эта его «человечность» сейчас раздражала её больше, чем его истинный облик, потому что она заставляла её чувствовать себя еще более слабой. Уязвимой. – Подход? – Её голос прозвучал хрипло, в нём горела накопленная за вечер горечь. – Моральное уничтожение личности и полный слом всех моралей и этики можно назвать подходом? Она вспомнила те секунды в объятиях Шута, его нежность, которая вывернула её наизнанку, и ту искренность, что оставила её беззащитной. Это не было флиртом или игрой – это было методичное разрушение всего, на чем она строила свою защиту. Он не просто обнимал её, он проломил её внутренние стены и оставил там тлеть свои угли. – Он вытащил из меня то, что я годами хоронила под плотью. – Продолжала она, и её пальцы непроизвольно впились в край сиденья. – Он заставил меня... чувствовать. И это отвратительно. Это преступление против здравого смысла. Контролёр на мгновение бросил на неё короткий, изучающий взгляд. В его глазах не было сочувствия, лишь бесконечное, вековое понимание механики душ. Он плавно переключил передачу, и машина ускорилась, вжимая Селину в мягкое кресло. – Ты драматизируешь. – Спокойно ответил он, возвращая взгляд к дороге. – Драматизирую? – Она нервно рассмеялась, этот звук был похож на хруст битого стекла. – Может и так. – Именно. Ты воспринимаешь это как катастрофу только потому, что привыкла считать свою холодность - безопасностью. Шут просто показал тебе, что твоя броня – это картон. Это не уничтожение, Селина. Он просто проверил, что внутри еще осталось что-то живое. Он на мгновение замолчал, а затем добавил почти небрежно: – И, судя по твоей реакции, он нашел там гораздо больше, чем ожидал. Так что расслабься. Ты всё еще ты. Просто теперь ты знаешь, как легко тебя разбить. А знание – это сила. Его слова повисли в прохладном воздухе салона, тяжелые и неоспоримые. Селина не ответила. Она лишь плотнее прижалась к двери, уставившись в окно на проплывающий мимо ночной город. Огни трассы, отражаясь в стекле, расчерчивали её лицо причудливыми тенями. Она демонстративно вздернула плечи, пытаясь вновь собрать вокруг себя осколки своего достоинства, превращая свое молчание в стену. Но Контролер не собирался оставлять её в покое. Он вел машину уверенно и плавно, словно этот разговор был такой же частью маршрута, как и повороты на перекрестках. – А что насчет твоей человеческой подруги? – Вновь подал он голос, и на этот раз в его тоне проскользнула опасная вкрадчивость. – Уверен, она заставляла тебя чувствовать всё это намного чаще, чем мы. Или это другое? – Другое! – Селина резко обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул гнев, смешанный с отчаянием. – Хлоя никогда не заставляла меня обнажать душу. Она была рядом, она подталкивала, одобряла, жалела… Но она никогда не ломала меня так, как вы! Ей не важно, что скрывается под этим фасадом, она любит сам фасад, понимаешь? Меня! С ней я могла просто… быть. Контролер слегка повернул руль, и на его губах заиграла тонкая, почти печальная усмешка. Он не смотрел на неё, но Селина чувствовала, как он препарирует каждое её слово.

Нет, пожалуйста, замолчи.

– Вот именно, – Тихо произнес он. – Ей не важно, что внутри. Она любит обертку, потому что боится заглянуть глубже. А теперь ответь себе честно: думаешь, она бы приняла тебя как чудище? Если бы ты показала ей не свою изящную печаль, а свою истинную суть?

Замолчи! Хватит!

Селина замерла, и её гнев мгновенно испарился, оставив после себя лишь леденящую пустоту. Она бросила на него едва ли не умоляющий взгляд, безмолвно прося остановиться. Он не должен был этого делать. Он не должен был ворошить то, что и так уже было разворочено Шутом. Но Контролер делал это методично, безжалостно, и в чем-то это было куда хуже эмоционального штурма Шута. Это была холодная, расчетливая вивисекция. – Люди слабы, пугливы и очень мало живут по сравнению с нами, дорогая. – Продолжал он, и его голос теперь звучал почти как приговор. – Их любовь – это уютная комната с зашторенными окнами. Они не выносят сквозняков из бездны. Она жалела тебя, потому что не понимала, кого жалеет. Ты любишь ее, только потому что ее это забавляет. Он наконец посмотрел на неё – прямо, пронзительно, своей человеческой ипостасью, которая сейчас казалась более пугающей, чем любой монстр. – Мы «ломаем» тебя, потому что знаем, что под этим фасадом есть что-то, способное выдержать удар. Она же… она бы просто рассыпалась в прах, едва увидев твою настоящую тень. Так кто из нас более честен с тобой? Его голос был спокойным, рассудительным, как у учителя, объясняющего суровую, но необходимую истину. Но для Селины эта истина была слишком тяжелой. Одинокая слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по её щеке, оставляя влажный след, блеснувший в свете придорожных фонарей. Этот беззвучный жест прозвучал в тишине салона как окончательный приговор – не ему, а всей этой ночи, их правилам и их «честности». Она чувствовала себя не просто сломленной – она чувствовала себя выпотрошенной. Каждое слово Контролера, каждое прикосновение Шута, взгляд Арлекина и Пьеро до этого были как скальпель, вскрывающий старые, едва затянувшиеся шрамы. Раны болели так остро, будто их присыпали солью.

Разве я заслужила это?

Ей не хотелось спорить, не хотелось ничего доказывать. Сил не осталось даже на то, чтобы просто закрыть лицо руками. Но когда она подняла на него свои покрасневшие, полные боли и усталости глаза, в них не было смирения.

Разве я сделала недостаточно?

– Но я этого не хотела. – Прошептала она. Голос её надломился, и она коротко всхлипнула. В этот момент она увидела, как по лицу Контролера промелькнула тень – нечто, похожее на искренний шок. Он, привыкший оперировать понятиями силы, вечности и истины, столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его расчеты. Искренностью. – Мне всё это не надо было… никогда. – Она судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. – Вы говорите об истине, о том, какая я на самом деле… Но вы спросили меня, хочу ли я её знать? Я жила так, как хотела. Да, это было плохо. Это было мучительно, это было голодно и серо… Но это было моё. Это была я. Она замолчала, глядя на свои дрожащие пальцы, сцепленные на коленях. – Это был полностью мой выбор – строить этот фасад, прятаться за ним, любить тех, кто видит только обертку. Тех кто не любит меня. Это была моя единственная свобода – право быть слабой, право быть обманутой, право жить в тишине. А вы… вы лишили меня даже этой иллюзии. Вы ворвались туда, куда вас не звали, и называете это «честностью». Но это не честно.

Я правда заслуживаю это?

Она снова посмотрела на него, и теперь в её взгляде сквозило горькое, почти осязаемое обвинение. В этом взгляде была вся её разбитая жизнь, все её тщательно выстроенные декорации, которые они с такой легкостью превратили в труху. – Вы не спасаете меня. – Её голос дрожал от сдерживаемого плача. – Вы просто забираете у меня право выбирать, какой мне быть. И если цена вашей «правды» – это то, что я чувствую сейчас… то я бы предпочла остаться слепой до конца своих дней. В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина. Он молчал долго, глядя на дорогу, и только побелевшие костяшки пальцев на руле выдавали его состояние. Очередной фонарь на мгновение осветил его лицо, выхватывая из темноты не привычную маску холодного наблюдателя, а выражение глубокого, почти человеческого осознания. – Извини. – Наконец выдохнул он. Это слово прозвучало непривычно мягко, надломлено. – Ты права… всё должно быть не так. Он притормозил у обочины, где городские огни были чуть тише, и повернулся к ней всем корпусом. Его человеческая ипостась сейчас казалась хрупкой, почти уязвимой. – Мне очень жаль, что всё происходит именно так, Селина. Некрасиво, мрачно и… так больно. Мы – не лучшие учителя, и наши методы… жестоки. – Он запнулся, подбирая слова. – Но ты сама должна понять: стая, какой бы пугающей она ни была, всегда лучше голодного, замерзающего одиночества. Мы хотели, чтобы ты была одной из нас, а не просто тенью среди людей. Но мы забыли спросить, готова ли ты к этой цене. Извини за это. Он медленно, сомневаясь, протянул руку к её лицу и Селина не отшатнулась. – Мы не хотим для тебя своего прошлого. Ты не должна повторять наши ошибки. В ней больше не осталось сил для сопротивления или гордости. С тихим, почти сакральным смирением она позволила его длинным пальцам коснуться своей щеки. Контролер осторожно, словно касаясь драгоценного фарфора, смахнул соленую дорожку слезы. Его прикосновение было прохладным, но в нем чувствовалось такое искреннее раскаяние, что оно жгло сильнее, чем любая ярость. – Самое страшное… – Прошептала она, закрывая глаза и едва заметно прижимаясь щекой к его ладони. – Что я даже злиться на вас не могу за это. И это было правдой. Её гнев сгорел, оставив лишь пепел и понимание того, что они действительно видели её настоящую. И то, что они, эти монстры, просили у неё прощения, пугало её больше, чем их когти и оскалы. Это значило, что пути назад, в её тихую, серую и «нормальную» жизнь, больше не существовало. Она была поймана не силой, а этой невозможной, ломающей кости заботой. – Я завтра зайду к Пьеро и Арлекину… Сегодня я этого уже не вынесу. – Я понимаю. Мы будем ждать сколько потребуется.