Место под солнцем

***

Дрожащие пальцы Селины с трудом попадали по кнопкам смартфона. После стычки в лесу и объятий Шута и мозговым штурмом от Била экран казался чем-то инородным, артефактом из той цивилизованной жизни, от которой она отдалялась с каждым новым превращением. Но голос Хлои был ей нужен как якорь, удерживающий её от окончательной потери рассудка. Когда на том конце ответили, Селина на мгновение зажмурилась, вслушиваясь в далекий, шум города. – Хло? Привет. Как ты? – Голос девушки прозвучал на удивление ровно, хотя каждое слово отдавалось ноющей болью в сломанных ребрах. – О, Селина! Привет! – Голос Хлои отозвался теплом, но в нём чувствовалась нотка скрытого беспокойства, заставившая девушку сжать колено. – Да всё в порядке в принципе. Мы с Тимми у его родителей уже. Всё бы ничего, но они... ведут себя как-то странно. Приходят в комнату без стука, шепчутся по углам. Тимми говорит, что они просто волнуются, но мне здесь неуютно. Внутри Селины мгновенно проснулось липкое волнение. Тот самый хищник, который недавно был унижен в лесу и растоптан в цирке, теперь жаждал реванша, почуяв угрозу для самого дорогого существа. Ей захотелось сорваться с места, прибежать и оскалиться на любого, кто посмеет косо посмотреть на ее Хлою. – Слушай, если тебе там не по себе, я могу приехать. – Быстро, едва ли перебивая, сказала она. – Прямо сейчас. Я возьму машину, заберу тебя, и привезу домой. Тебе не обязательно это терпеть. Наступила короткая пауза. Селина почти видела, как Хлоя мягко качает головой, пусть и явно оценила ее предложение, прижимая трубку к уху. – Ну что ты, Селин, не придумывай… – Ласково ответила Хлоя. – Тимми расстроится, если я вот так сбегу среди ночи. Это же просто его «странные родители», а не логово маньяков. Не нужно никуда ехать, тебе и так далеко добираться. Оставайся дома, отдохни. Отказ кольнул Селину – не обидно, но с привкусом горького одиночества. Она была готова мчаться через пол страны, чтобы спасти Хлою от неловких взглядов, лишь бы почувствовать себя нужной, лишь бы снова быть просто подругой, а не раненым монстром. Но вместо этого вынуждена лежать в своей теплой, уютной постели и сгорать в своих мыслях. – А как твои дела? – спросила Хлоя. – Ты сама какая-то... тихая. Всё нормально? Селина посмотрела на свои руки. На костяшках остались мелкие царапины, а под ногтями всё еще темнела лесная грязь и запекшаяся сукровица. Она вспомнила вкус собственной крови в ручье и то, как Арлекин и Пьеро настойчиво тащили ее в цирк… – Да, – солгала она, и эта ложь привычно оцарапала горло. – Всё нормально. Просто много работы, люди еще эти противные... обычный вечер, ничего нового. – Ну и хорошо, – выдохнула Хлоя. – Я рада, что у тебя всё спокойно. Ладно, Мы щас пойдем пройдемся по району, не буду тебя отвлекать. Береги себя. Пока! – Пока... – Девушка закрыла глаза, слушая короткие гудки. «Всё спокойно» – Повторила она про себя, в то время как её тело, подчиняясь зверю, медленно и мучительно сращивало плоть. Хлоя была с Тимми, в безопасности своего обычного мира, а Селина оставалась здесь – в тени, среди монстров, которые «полюбили» её так сильно, что насильно откармливали. Девушка вскочила с постели так резко, будто матрас внезапно превратился в раскаленную плиту. Комната, которая раньше казалась уютным убежищем, теперь давила на неё, сузившись до размеров тесной клетки. Она принялась мерить помещение шагами, едва не опрокинув стопку книг и задев стул. Внутри всё дребезжало. Это не была просто злость или страх – это был вязкий, неразбавленный коктейль из противоречий, который она не могла проглотить. Её тело требовало движения. Инстинкты, проснувшиеся после «превращения», выли в крови: хотелось бежать по крышам, вдыхать ночной сырой воздух, прыгать так высоко, чтобы ветер свистел в ушах, или даже… охотиться. Опять. Ощутить под когтями что-то живое, сопротивляющееся. Но едва она делала резкий выпад, рана на груди отдавалась тупой, тянущей болью, заставляя её шипеть и хвататься за мебель. Это странное притяжение к тем, кого она должна была бы презирать, сводило её с ума. – Завтра. Я пойду туда завтра. – Пробормотала она себе под нос, чеканя шаги. – Нужно просто закрыть этот долг. Сказать «спасибо» за это чертово, унизительное спасение. Пьеро… и Арлекину. Просто чтобы они не думали, что я им что-то должна. Она попыталась убедить себя, что это просто вежливость. Но сама знала: она хочет их увидеть. Хочет снова ощутить ту пугающую «правильность» их безумного мира, по сравнению с которым её обычная квартира казалась картонной декорацией. Она даже завидовала Хлое и ее безмятежной жизни, где единственная проблема – это странные родители твоего глуповатого бойфренда. И этот Доктор! При одном воспоминании о нём её зубы непроизвольно клацнули. Чертов педант до мозга костей! Он смотрел на неё не как на человека или хищницу – как на интересный образец в пробирке. Его холодные вопросы, его «допрос», больше похожий на банальное издевательство, вывернули её наизнанку. Он анализировал её слишком тщательно. Внезапная вспышка воспоминания – холодный блеск его очков и сухой, безэмоциональный голос – заставила Селину вздрогнуть всем телом. Она мучительно, надрывно замычала, не в силах сдержать этот звук, и, схватив валявшуюся на полу кофту, со всей силы швырнула её в стену. – Ненавижу! – Выдохнула она, глядя, как одежда бесформенной тряпкой падает на пол. Кого именно она ненавидела – Доктора, весь цирк или ту саму себя, которая теперь не могла уснуть без запаха крови и сахарной ваты – Селина так и не смогла понять. Она прижалась лбом к холодному оконному стеклу, тяжело дыша и чувствуя, как в темноте её зрачки расширяются, заполняя всю радужку. Она всё ещё была Селиной. Но человеческого в этом имени с каждой минутой оставалось всё меньше. *** Селина стояла в густой, прохладной тени за тяжелыми складками ткани, не решаясь выйти на свет. Воздух здесь был пропитан запахом сладостей, пыли и старых нерассказанных историй. Она всё еще чувствовала фантомную тяжесть в груди, но сейчас её собственная боль отступила на второй план. Она видела другую. Все её внимание было приковано к арене. Там, в самом центре залитого таинственным светом красного шатра, находился Пьеро. Он казался ей самым странным и нескладным из всей их труппы. Её неловкий, громоздкий и вечно молчаливый клоун – он всегда выглядел так, будто собственное тело было ему в тягость. Он натыкался на дверные косяки, двигался нарочито медленно и тяжело, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Его молчание было не просто отсутствием слов, а почти физической преградой. Но сейчас, под куполом, происходило нечто за гранью реальности. Селина смотрела, затаив дыхание: этот массивный великан на самом деле виртуозно, почти сверхъестественно владел каждым мускулом, каждым суставом и даже собственной тенью. Исчезла вся неуклюжесть, пропала тяжесть. Пьеро скользил по арене, перетекая из одной невозможной позы в другую с нескрываемым мастерством. Его движения были лишены веса. Он казался легче воздуха, вопреки своим внушительным габаритам. Селина вдруг осознала, что смотрит не на акробатику и не на отточенное веками мастерство. Там, в вихре красного шелка и ослепительных прожекторов, танцевал не монстр, не клоун и даже не артист. Танцевало не его тело, скованное притворством или физической оболочкой. Танцевала его душа. Она была обнажена в этом танце – бесконечно печальная, хрупкая и в то же время невероятно мощная. Пьеро выплескивал в движения всё то, о чем молчал годами: свою тоску, свою преданность и ту самую странную любовь, которая связывала их всех в этот жуткий и прекрасный узел. Глядя на него, Селина почувствовала, как не может отвести взгляда. Это было высшее проявление искренности – когда ты настолько уязвим, что единственная твоя защита – это совершенство движения. И все эти мерзкие людишки глазеют на него как на цирковую обезьянку, явно неудовлетворенные тем, что сегодня нет ни крови, ни зрелищ. В этот момент она поняла, почему он молчит на людях. Ему просто не нужны были слова, когда его душа умела так кричать в танце. И всё же, она не планировала тут задерживаться. Или планировала? Этот вопрос пульсировал в висках в такт движениям Пьеро. Каждый раз, когда она говорила себе, что это временно, что она найдет способ «исцелиться от них» и вернуться, внутри пробуждался тот самый зверь и насмешливо скалился. Селина задалась вопросом: что ждет её там, за пределами этого цирка монстров? Мирная жизнь. Хлоя. Тихие вечера и уютные кофейни. Но за этот уют ей придется платить вечным, изнуряющим голодом. Там, в мире людей, она всегда будет вынуждена держать свою истинную суть в клетке, кормить её ложью и жалкими подачками, боясь сорваться при каждом запахе крови или резком движении. Жизнь с Хлоей была бы прекрасной мечтой, превращенной в пытку – вечное притворство перед той, кто любит лишь оболочку, не подозревая о бездне внутри. Здесь же, среди сородичей, голода не было. Была боль, была ирония, была жестокая забота, но здесь она могла дышать полной грудью, даже если её ребра были сломаны. Здесь её «голод» признавали правом на существование. Ей безумно хотелось заглянуть под завесу каждого шатра, узнать тайны Доктора, увидеть истинное лицо Арлекина, понять, какая боль движет Билетером. Она хотела разгадать их всех, прикоснуться к этой странной, изломанной стае, которую они называют семьей. Но при этом… она до ужаса боялась того, что увидит. Она боялась, что, заглянув в их души, она окончательно признает в них своих. Что, поняв их, она навсегда отрежет себе путь назад, к свету, к Хлое, к той человеческой Селине, которая когда-то просто любила общение с людьми, а не делила их на категории блюд. Каждый шатер манил её, как раскрытая пасть, обещающая истину, но цена этой истины была слишком велика – окончательная потеря надежды на то, что она всё еще может быть кем-то другим. Она стояла в тени, разрываясь между желанием бежать и желанием остаться, понимая, что вечный голод мирной жизни – это, возможно, единственный способ сохранить в себе хоть каплю души. Или же этот голод – лишь медленная смерть, в то время как здесь, среди монстров, она впервые начала по-настоящему жить?

***

He's My Man - Luvcat

Выбор сделан. Селина стояла в тени кулис, наблюдая, как Пьеро заканчивает свое выступление. В середине красного шатра он казался иным существом – не тем неловким и громоздким клоуном, которого она знала, а воплощением чистой, парящей красоты. Когда прожекторы погасли и он направился к выходу, тяжело дыша и стряхивая с костюма невидимую пыль, Селина поняла, что ждала его не только ради того, чтобы сказать «спасибо». Но как только он подошел ближе, привычная защитная реакция – та самая, которой её так старательно учила «семья», – сработала сама собой. Вместо благодарности с её губ сорвался холодный укор. – Твое представление должно было длиться еще десять минут. – Произнесла она, скрестив руки на груди. Голос звучал резче, чем ей хотелось бы. – Ты срываешь график, Пьеро. Зрители могли заметить, что ты торопишься. Она видела, как он замер, всё еще окутанный шлейфом того вдохновения, которое только что демонстрировал на арене. Пьеро ничего не ответил, лишь слегка наклонил голову, позволяя длинным белоснежным волосам грустно поникнуть. Его молчание было плотным, почти осязаемым, и Селина почувствовала, как внутри неё снова поднимается чувство вины, смешанное с нелепой обидой. На себя. Не дождавшись ответа и не в силах больше выносить этот взгляд , она резко развернулась. Девушка уже сделала шаг в сторону темного коридора, ведущего к выходу, когда за её спиной раздался знакомый тихий шёпот Пьеро: – Моя леди, уже уходишь? Его голос, лишенный всякой тяжести, прозвучал так мягко и без укора, что Селина невольно вздрогнула. В этом коротком вопросе было слишком много понимания – он знал, что она видела его танец, знал, что она ждала его, и знал, что её колючие слова были лишь маской, за которой она прятала свое смятение. Она замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как этот шёпот удерживает её на месте надежнее любых цепей. Ярость и защитный холод, которые она выстраивала вокруг себя весь вечер, вдруг осыпались, как старая побелка, оставляя её беззащитной перед этой тишиной. – Извини. – Прошептала она, и это слово далось ей с трудом, словно оно было слишком мягким для нее. – Плевать на зрителей. На самом деле… Ты был великолепен. Она медленно обернулась. В полумраке закулисья Пьеро казался еще выше, еще массивнее. Селина сделала робкий, почти неуверенный шаг к нему, сокращая дистанцию, которую сама же так старательно защищала. Она смотрела на него снизу вверх и заметила, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив радужку. В этом взгляде не было хищного голода, но было нечто не менее пугающее – абсолютное, болезненное узнавание. Пьеро смотрел на неё так, словно видел не только её разорванную грудь и засохшие капли крови под ногтями, но и всё то, что она пыталась скрыть: её тоску по Хлое, её страх перед собой и ту странную тягу к этим монстрам, которую она боялась признать. – Великолепен? Пьеро не шевелился, даже, кажется, перестал дышать. Он просто стоял, позволяя ей подойти ближе, и в этой его неподвижности было столько покорности и преданности, что Селине на мгновение стало страшно. Ей хотелось коснуться его рукава, убедиться, что он настоящий, что эта грация, которую она видела на арене, не была лишь галлюцинацией её разума. – Ты танцевал так, будто... – Она запнулась, подбирая слова, – Будто у тебя нет костей. Будто тебе не больно. Она знала, что это неправда. Им всем было так или иначе больно. Но в его танце эта боль на несколько минут превратилась в нечто прекрасное, и она была ему за это благодарна. Пьеро молчал, но его расширенные зрачки и то, как он едва заметно подался вперед навстречу её движению, говорили громче любых слов. В этот момент за кулисами красного шатра они оба перестали быть «проектами» или «монстрами». Они просто были. – Ты смотрела. – Его шёпот мягко обволакивает каждую частичку её тела, заставляя загривок вибрировать от странного резонанса. – И это главное. Пьеро медленно, почти торжественно, протянул к ней свои огромные когтистые руки. И Селина не отшатнулась. Напротив, она замерла, когда его ладони, всё ещё пахнущие лесом и старым бархатом, бережно коснулись её лица, баюкая его, как странную реликвию. В этот миг реальность вокруг них начала плавиться, превращаясь в нечто иное. Полумрак закулисья, расцвеченный золотыми бликами угасающих прожекторов, вдруг стал напоминать богатое, расшитое золотом полотно. Пьеро склонился к ней, и его длинный, тяжелый плащ, одетый специально для этого выступления, усеянный причудливыми тенями и узорами - обернулся вокруг её плеч, заключая их в единый, сияющий кокон. Это было похоже на застывшее мгновение из древней легенды. Пьеро нежно прижал её голову к своему плечу, а его губы коснулись её виска в целомудренном, почти сакральном жесте. Селина закрыла глаза, чувствуя, как их силуэты сливаются в общую фигуру, окутанную ореолом золотистого света и цветочной пыли, осевшей на костюме. Она, хрупкая и израненная, и он, величественный и защищающий, превратились в живой орнамент, где линии её тела переплетались с жесткими складками его костюма. Селина инстинктивно подалась вперед, почти неосознанно зарываясь носом в изгиб его шеи. Она вела по его коже медленно, едва касаясь, жадно впитывая аромат, который теперь стал для нее важнее кислорода. Это был сложный запах: немного терпкий, напоминающий высушенные бури и старую бумагу. Но при этом бесконечно родной, теплый, пахнущий домом, которого у нее никогда не было. Это вызывало в ней странный трепет. Она вдыхала его полной грудью, стараясь выжечь этот аромат в своей памяти, запечатлеть его на подкорке сознания так сильно, чтобы он мог согреть ее даже в самые темные ночи. Он же буквально плавился под этим простым, почти животным жестом. Его плечи, всегда напряженные, как натянутая струна, наконец опустились. Он закинул голову назад, подставляя ей чувствительную кожу шеи, и из его груди вырвался тяжелый, рваный выдох, граничащий с тихим стоном наслаждения. В этот момент он был лишь существом, которое бесконечно долго жаждало этого признания, этой интимности, и теперь захлебывалось в ней, не в силах и не желая сопротивляться. Под их ногами больше не было пыльного пола – лишь воображаемый луг, усыпанный дикими цветами её тоски и его преданности. В этой позе – её склонённая голова, его защищающие ладони, этот наклон корпуса, полный благоговения, – читалось нечто вечное, выходящее за рамки цирка и их монструозности. Это был их «Поцелуй» – без слов, без требования. Просто два одиночества, нашедшие друг друга под сенью золотого купола, застывшие в священном союзе, неразрывным целым на фоне вечной темноты леса. В этот момент Селина поняла: не важно, кто она – человек или зверь, – пока есть кто-то, кто готов вот так, вопреки всему, превратить твою боль в золотое сияние. – Вас с Шутом хлебом не корми, дай только утянуть в неловкие объятья, да? – Но она не отходит. Лишь льнет, сильнее вдыхая чужой приятый аромат полной грудью. – Тебе не нравится? – Я этого не говорила. – Ей отчаянно хочется чувствовать себя желанной прямо сейчас. – Но я пришла поблагодарить тебя. Пусть ты не послушал меня, приволок обратно и сдал этому психу Доктору с его ебанутыми опросами, но… Спасибо. Пьеро чуть отстранился лишь для того, чтобы заглянуть ей в глаза. Его взгляд был тяжелым, полным той невысказанной преданности, которая пугала и завораживала одновременно. Он коснулся ее щеки – кончики пальцев были прохладными, но само прикосновение обжигало. – Я «приволок тебя обратно», потому что не мог позволить тебе исчезнуть. – Его голос стал тише, приобретая ту самую вибрирующую серьезность, от которой у Селины по коже пробежали мурашки. – И, если вдруг окажется, что цена твоего дыхания – это моя жизнь, я заплачу ее, не раздумывая. Я бы умер за тебя, моя любовь. Если мир потребует жертву, чтобы ты продолжала вот так стоять рядом со мной… Или не со мной. Я стану этой жертвой. Селина замерла. Эти слова, которые любая другая сочла бы высшим проявлением любви, отозвались в ее груди резкой, колючей болью. Она знала, что он не шутит. И именно это было самым страшным. Она резко накрыла его ладонь своей, прижимая ее к своему лицу, а затем силой отстранила, заставляя его прервать этот гипнотический контакт. – Прекрати! – Выдохнула она, и в ее голосе вместо благодарности прорезалась яростная мольба. – Никогда больше не говори этого. Слышишь меня, Пьеро? Никогда. Она сделала полшага назад, глядя на него снизу вверх, ее глаза лихорадочно блестели в тусклом свете. Ей вновь захотелось сбежать.

Что может быть страшнее когда за тебя готовы умереть?

– Ты думаешь, это то, чего я хочу? Стать причиной, по которой ты перестанешь дышать? – Она схватила его за края рукава, слегка встряхнув. – Послушай меня внимательно. Если наступит момент, когда тебе придется выбирать… если на одной чаше весов буду я, а на другой – твоя жизнь или твоя семья… ты выберешь их. Ты выберешь себя. – Селина, это невозможно… – Возможно! – Перебила она, почти переходя на крик, но вовремя прикусив губу. – Ты обязан это сделать. Мне не нужно твое самопожертвование. Если ты действительно… если я тебе дорога, обещай мне. Обещай, что в случае чего ты оставишь меня и спасешься сам. Твоя семья нуждается в тебе живом, а не в герое, который красиво сдох ради… ради твари вроде меня.

Она видела как другие монстры делают это ради своих родных.

Она тяжело дышала, глядя на него с такой отчаянной решимостью, будто пыталась силой мысли вбить эту установку ему в голову.

Она бы предпочла это никогда не видеть.

В этот момент Селина поняла: ее любовь к нему была не в желании обладать, а в этой болезненной потребности знать, что он будет в порядке. Даже если это «в порядке» будет стоить ей всего. – Пожалуйста, Пьеро. – Уже тише добавила она, и ее голос дрогнул. – Выбери себя. Ради меня – выбери себя.

***

Селина прислонилась спиной к холодной стене, чувствуя, как ночной воздух остужает разгоряченную после разговора с Пьеро кожу. Пальцы чуть дрожали, когда она подносила сигарету к губам. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив ее бледное, осунувшееся лицо. Она бежала от цирка так быстро, как только могла, лишь бы остаться наконец один на один со своими мыслями и проблемами. Розовый силуэт из сна все еще стоял перед глазами, а имя «Колумбина» пульсировало в висках тяжелым ритмом. Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть, но на который звонила только в крайнем случае. – Эй, привет, малыш. – Голос Селины был тихим, надтреснутым и бесконечно уставшим. Она выпустила густую струю дыма, наблюдая, как та растворяется в темноте, точь-в-точь как призрачная дымка в ее недавнем видении. В трубке раздался шорох, а затем знакомый, чуть хрипловатый голос, в котором сквозила привычная ирония. – Чего тебе, чудище? – Тон брата был издевательским, как и всегда, но Селина уловила в нем нотки мгновенной настороженности. – Снова скинуть денег, чтобы ты купила себе живую еду и не пугала соседей своим голодным видом? Селина слабо улыбнулась, прикрыв глаза. Эта их привычная манера общения была единственным, что давало ей чувство опоры. – Это всего раз было! Ну может два... – Возмутилась она, хотя в голосе не было настоящей злости. – И нет, у меня другое дело. – Тайное? – Тон брата тут же изменился на заговорщический, в нем проснулось любопытство, смешанное с азартом. – Ну, не то чтобы прямо... – Селина затянулась еще раз, чувствуя, как никотин немного притупляет тревогу. – Мне нужна одна книжка из нашей библиотеки. Помнишь, зеленая такая, в дальнем углу на верхней полке? Папа всегда еще шутил, что она из человеческой кожи... Или не шутил. Она на мгновение зашлась в сухом кашле, вдохнув дым слишком глубоко. На том конце провода воцарилась тишина. Она почти физически чувствовала, как брат перестал улыбаться. – Старая семейная мерзость. – Наконец медленно произнес он. – Я помню ее. Она тяжелая, как надгробная плита, и пахнет сырым подвалом. Зачем она тебе? Решила заняться оккультизмом на досуге или вспомнить корни? Селина выпрямилась, стряхивая пепел прямо на крышу. – Мне нужна глава про… Колумбину. Розовый монстр. Тишина, последовавшая за этим, была иной. Она не была задумчивой – она была тяжелой, свинцовой. Селина услышала, как на том конце провода щелкнула зажигалка и как брат медленно, с присвистом выдохнул воздух. – Селина, – Его голос теперь звучал непривычно серьезно, без тени привычного ерничества. – Ты же знаешь, что это просто сказка. В той книге… там не биография. Откуда ты вообще выкопала это имя? – Что… Так сложно угодить сестре и не донимать ее расспросами? Если б я знала, что ты такой, сразу бы позвонила отцу. – Ее тон сквозит укором. – Перестань, просто я не люблю эту историю, ты же знаешь. Голос брата в трубке стал сухим и жестким, словно он коснулся старого шрама. О, Селина знала это состояние. Эту историю им слишком часто рассказывали перед сном вместо добрых сказок. Она была их колыбельной и их кошмаром одновременно. – Люди дали монстрам кров и еду. – Продолжал он, и в его тоне сквозило неприкрытое отвращение. – А те взбунтовались и решили их сожрать. В ответ на милосердие – клыки в горло. Мерзость. Просто животная неблагодарность. Селина слушала, как он методично воспроизводит ту версию событий, которую им вбивали в головы. Официальная версия, написанная «победителями». Она представила, как он сейчас морщится, вспоминая картинки из той самой зеленой книги. – Все могло быть совсем не так, ты же знаешь. – Тихо возразила она, разглядывая свои ногти, которые при определенном свете казались слишком острыми. – Историю пишут те, кто выжил. Может, «милосердие» было клеткой? Может, «еда» была подачкой, за которую требовали душу? Кто знает. Она сделала паузу, чувствуя, как внутри ворочается что-то холодное и древнее. – Я же вас не съела… – Добавила она еще тише, почти шепотом. В этой фразе было всё: и её страх перед собственной природой, и её горькая ирония, и робкая попытка напомнить, что она – одна из тех, о ком написана «мерзкая» история. На другом конце провода повисла тяжелая, густая тишина. Селина почти слышала, как шестеренки в голове брата со скрипом проворачиваются, пытаясь обойти эту тему. – Ты… У тебя какие-то проблемы? – Он тяжело, со свистом вздохнул в трубку, игнорируя её последнее замечание так виртуозно, будто она ничего не говорила. – Слушай, я могу приехать. Если надо, я вытащу тебя оттуда прямо сейчас. Только скажи. Где ты? То, как легко и привычно он проигнорировал её слова, кольнуло под сердцем – сильнее чем сломанные ребра. Он предлагал помощь, он предлагал спасение, он готов был сорваться с места среди ночи… Но он отказывался видеть её целиком.

И он тоже.

Для него она всё еще была «сестренкой», у которой просто «проблемы», а не существом, которое каждый день ведет войну с голодом внутри себя. Его любовь была её спасением, но его отрицание было её смертью. Всегда было. – Не надо приезжать. – Ответила она, чувствуя, как между ними снова вырастает та самая стена, которую не пробить никакими книгами. – Я справлюсь. Просто пришли мне фотографии страниц. Мне нужно знать, чем закончилась история в оригинале. – Пришлю, – Коротко бросил он. – Но не вздумай делать глупостей, Селина. Ты не они. Ты не кровожадная тварь, ты все еще моя маленькая сестренка. Помни об этом. «А если они – это я?» – Хотела спросить она, но лишь нажала на кнопку отбоя. Звон колокольчиков из сна всё еще стоял в ушах, напоминая, что Колумбина тоже когда-то считала себя другой. Пока не стало слишком поздно. Имя, которое звучало как музыка, теперь казалось приговором, написанном на старой человеческой коже.

***

Не успел телефонный экран погаснуть, как из густой тени лестничного пролета донесся знакомый издевательский смешок. Арлекин стоял, прислонившись к перилам, и лениво подбрасывал в руке какой-то блестящий предмет – то ли кинжал, то ли монету. В полумраке его фигура казалась изломанной, а улыбка – слишком широкой для простой маски. Селина вздрогнула, инстинктивно прижимая телефон к груди, будто пытаясь спрятать саму память о недавнем разговоре. Но она не понимала почему она так хочет это скрыть. – Ты всё слышал? – Вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. Страх, что он узнал о книге, о брате, о её поисках правды, ледяной игрой прошел по позвоночнику. Арлекин медленно оттолкнулся от стены и двинулся к ней. Его шаги были бесшумными. – О, Meu amor – он остановился в шаге от неё, обдавая запахом леса и чем-то острым, металлическим. – Если я скажу тебе правду, ты мне всё равно не поверишь. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько уверенного превосходства, что Селина тяжело вздохнула. На самом деле он не слышал ни единого слова – он только что поднялся и застал лишь финал её звонка. Но Арлекин слишком любил чужую паранойю, чтобы упустить шанс подыграть ей. Ему нравилось видеть, как она сжимается под его взглядом, пытаясь угадать, сколько тайн он успел украсть. – Ты выглядишь такой... виноватой. – Пропел он подходя почти в плотную. Прежде чем она успела отстраниться, из-под его костюма вырвались иссиня-черные, пульсирующие жгуты. Тонкие, гибкие тенакли змеями скользнули по её телу. Один обвил её талию, притягивая ближе, другой влажно мазнул по щеке, заставляя Селину затаить дыхание и вскинуть бровь.

Как он смеет?

Это прикосновение не было человеческим – оно было жадным и собственническим. Хищным. – Отпусти... – Прошептала она, но жгуты лишь сильнее сжали её запястья. – Ты пришла к Пьеро. – Голос Арлекина стал опасно тихим, лишенным привычного шутовства. Он наклонился так низко, что она едва ли не врезалась в его маску. – Ты едва ли рыдала у него на груди, умоляла его «выбрать себя», разыгрывала святую мученицу... Но ты не пришла ко мне. Щупальца под её курткой начали медленно исследовать только что зажившие ребра, влажно скользнули по груди. Это было похоже на движение десятка скользких змей: их прикосновения вызывали одновременно ледяную дрожь и удушливый жар там где его быть не должно. Арлекин впился пальцами в её подбородок, лишая малейшей возможности отвернуться, и заставил смотреть прямо в его безумные зеленые глаза, в которых сейчас плескалась неприкрытая, едкая злоба. – Почему, Селина? Неужели я недостаточно хорош для твоих драм? Или ты думаешь, что если я не строю из себя побитую собаку, то мне не хочется того же, что и ему? Он прижал её к стене так плотно, что она почувствовала ритмичную, тяжелую пульсацию его тентаклей. То как он сдерживался чтоб не навредить по настоящему. Они жили своей жизнью, сжимаясь и разжимаясь, будто пробуя её на вкус через ткань одежды и не только. – Пьеро – герой твоего романа, а я – лишь чудовище под кроватью? – Его голос упал до опасного шепота. Он прикусил мочку её уха, обжигая дыханием, и в этот же миг один из жгутов обвился вокруг её шеи. Он не душил, но едва заметно сдавливал горло в агрессивной имитации ласки, требуя подчинения. И Селина едва сдерживала голос. – Так вот, Meu amor, запомни: герои умирают красиво, а чудовища забирают то, что им нравится, и живут долго и счастливо. Девушка хотела ударить его, впиться когтями в эти наглые глаза, хотела заткнуть его, но тело предало её. В ответ на эту грубую, собственническую ласку, внутри неё что-то отозвалось – потаенное, дикое, узнающее. Она горела в этой ревности, сгорала от его грубости и ей это чертовски нравилось. Это было унизительно. Это было неправильно. Но её новая сущность, внутренний зверь, буквально расцветал под этим жестоким давлением.

Да, покажи мне что я желанна.

Она ненавидела его за это, но её тело жадно впитывало каждый дюйм его близости и жаждало продолжения.

Покажи насколько.

Арлекин почувствовал эту перемену мгновенно. Его ухмылка стала шире, превращаясь в торжествующий оскал. Он не слышал её мыслей, но он чувствовал её страх, смешанный с этим невольным, животным откликом.

Покажи как хочешь меня.

И этого ему было более чем достаточно, чтобы продолжать свою игру. Он чувствовал, как она запутывается в его сетях, как её сопротивление превращается в топливо для его собственного безумия. И это было очаровательно.

Сильнее!

Она была его. Даже если сама она еще отчаянно пыталась в это не верить. Но Селина вдруг резко дернулась, и этот рывок был полон такой настоящей, живой ярости, что Арлекин на мгновение ослабил хватку. Человек внутри победил. – Прекрати! – Она с силой уперлась ладонями в его грудь, отталкивая от себя. – Хватит уже! Вечно ты скулишь, что я вам что-то должна. Я свободная лиса, Арлекин. С кем хочу, с тем и хожу. Его ревность вдруг показалась ей верхом цинизма. Он вел себя так, будто она давала ему какие-то клятвы верности, будто она принадлежала ему по праву. Его собственнические замашки душили её сильнее, чем его щупальца. Она резко отвела взбешенный взгляд в сторону, тяжело дыша. Её щеки горели, но прежде, чем он успел вставить хоть слово, прежде чем его ухмылка вернулась на место, она продолжила, буквально выплевывая слова ему в лицо: – Если тебе легче станет, то я заходила в твой ядовитый шатер! Но тебя там не было! – Она яростно взмахнула руками, едва не задев его по лицу. – Я ждала тебя там как дура, в темноте, мерзла, прислушивалась к каждому шороху... А потом пошла к Пьеро, потому что знала, что он вот-вот закончит и может тоже просто... Испариться. Как и ты! Слова затихли, оставив после себя звенящую пустоту. Арлекин замер. Его тентакли, секунду назад жадно обвивавшие её тело, вдруг обмякли. Они медленно, словно нехотя, сползли с её плеч и талии, втягиваясь обратно под одежду. Его пальцы, всё еще сжимавшие её подбородок, дрогнули и разжались. Ухмылка не просто исчезла – она сползла с его лица, обнажая нечто, что Арлекин никогда не позволял себе показывать. Смятение. Настоящее, дезориентирующее замешательство. – Ты... была у меня? – Переспросил он, и его голос потерял всю свою издевательскую мелодичность. Теперь он звучал глухо и странно надломлено. Он сделал непроизвольный шаг назад, словно это она сейчас угрожала его жизни, а не он – её свободе. Весь его образ «великого манипулятора», который знает всё и вся, рассыпался в прах. Он строил свои обвинения на ревности, на уверенности, что он – второй сорт, всегда запасной вариант после «правильного» Пьеро. А оказалось, что он сам лишил себя того, чего так отчаянно жаждал. – Ждала? – Арлекин отвел взгляд, и его зрачки лихорадочно расширились. В его голове не укладывалось: пока он рыскал по задворкам, захлебываясь в собственной злобе и придумывая способы побольнее уколоть её за визит к Пьеро, Селина сидела в его шатре. Одна. В темноте. Ради него. Он почувствовал, как внутри всё скручивается в тугой узел. Гордость, ревность и внезапный, острый укол вины смешались в ядовитый коктейль. Он хотел подчинить её, хотел запугать, но её простые слова о том, что она «ждала как дура», ударили его сильнее, чем любой кинжал Пьеро. – Я... – он запнулся, и это было самое невероятное зрелище. Арлекин, который всегда находил что сказать, теперь стоял перед ней, нелепо перебирая пальцами край своего рукава. – Я не знал. Я думал, ты... Он снова посмотрел на неё, но теперь в его глазах не было угрозы. Там было почти детское, испуганное осознание того, насколько сильно он сейчас всё испортил. – Ты действительно ждала меня? – Тихо, почти шепотом спросил он, делая робкое движение рукой к ней, но тут же отдергивая её обратно, боясь, что теперь она его точно не подпустит. – У тебя что, с нюхом беда? Я все углы там обпинала, чтобы ты точно знал, что я там была! – Селина взорвалась, не в силах больше контролировать это кипящее раздражение. И собственное смятение. Она резко подалась вперед и схватила его за широкую ладонь. Она начала трясти его руку – не как при знакомстве, а яростно, с остервенением, словно пыталась физически вбить в него осознание его собственной глупости. Арлекин, который обычно доминировал в любой ситуации, сейчас выглядел почти комично: он стоял неподвижно, позволяя ей вымещать злость на своей ладони, и в его глазах всё еще плескалось то самое «ты ждала меня?». – И раз уж ты так «великодушно» подслушал наш разговор, – Она выделила это слово ядовитым сарказмом. – То повторяться я не намерена! Она резко отбросила его руку, словно та была обожжена, и сделала быстрый шаг в сторону. Ей хотелось сбежать, вновь скрыться в темноте улиц, пока этот странный, надломленный момент не поглотил её окончательно. Но Арлекин не зря был тем, кем он был. Его реакция была мгновенной и инстинктивной. Как только она попыталась разорвать дистанцию, его руки – и те самые щупальца – метнулись к ней. На этот раз в их движении не было агрессии или желания подавить. Это был жест утопающего, хватающегося за последнюю опору. Селина не успела даже ахнуть, как её утянули обратно. Её спина прижалась к его груди, а жгуты мягко, но надежно обвили её талию и плечи, создавая плотный, вибрирующий кокон из его тела и его звериной сути. Она открыла рот, чтобы выдать очередную порцию гневных тирад, но слова застряли в горле. Арлекин уткнулся лбом в её плечо, спрятав лицо. Она почувствовала его горячее, прерывистое дыхание сквозь ткань своей одежды. От него больше не исходило угрозы – только странное, пугающее в своей искренности отчаяние. – Скажи это… – Раздался его глухой, приглушенный голос. Он слегка сжал кольцо тенаклей, словно боясь, что она растворится в воздухе. – Скажи это… Только мне. Селина замерла, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Она поняла, о чем он просит.

Все хотят быть желанными.

Он не хотел вновь слышать о том, как она его ждала. Он хотел услышать те слова, которые она отдала Пьеро. О том, что его жизнь ценна. О том, что он должен выбрать себя. О том, что она не хочет быть его гибелью. Арлекин, вечный паяц и мерзавец, сейчас стоял перед ней без своей маски, умоляя о крохах тех слов которые она так щедро пообещала другому. Ее сердце пропустило удар. Ему было мало знать, что она была в его шатре – ему нужно было знать, что, если мир рухнет, она захочет, чтобы именно он, Арлекин, остался в живых. – Пожалуйста, – Едва слышно добавил он, и этот шепот окончательно лишил её сил сопротивляться. – Скажи, что я тоже… не должен за тебя умирать. Слова Арлекина, лишенные привычного яда, повисли в холодном ночном воздухе тяжелым грузом. Селина почувствовала, как её собственная ярость, еще секунду назад кипевшая в груди, стремительно остывает, превращаясь в густую, обволакивающую печаль. Она ощущала его дрожь – мелкую, почти неуловимую, но для существа его силы – оглушительную. Она медленно подняла руку. Пальцы, всё еще хранившие холод улицы, коснулись его волос – жестких, пахнущих лесом и какими-то терпкими благовониями. – Ты слишком умен для этого, Арлекин... – Выдохнула она, и её голос стал мягким, как лесной мох под лапами. – Ты всегда был тем, кто просчитывает ходы наперед. Ты никогда не позволишь себе даже помыслить в эту сторону. Ты слишком ценишь свою шкуру, свою игру... свою свободу. Она начала тихо гладить его по голове, перебирая спутанные пряди. Это было странное, почти сюрреалистичное зрелище: опасный монстр с пульсирующими щупальцами, прижавшийся к хрупкой девушке, как потерянный ребенок к единственному источнику тепла. Тенакли теперь не сжимали её, они просто обвивали её тело, словно живой, защитный кокон, оберегающий от всего мира. – Мой умный, прекрасный Арлекин... – Прошептала она, и слово «прекрасный» не было издевкой. В этом полумраке, в этой честности, он действительно был по-своему прекрасен в своей сложности. – Пожалуйста, если наступит момент, когда всё вокруг начнет рушиться... Если тебе придется выбирать между мной и своим спасением... Она на мгновение замолчала, заставляя его почувствовать всю тяжесть своих слов. – Выбери себя. Слышишь? Не становись еще одной красивой легендой о самопожертвовании. Мне не нужен герой в гробу. Мне нужен ты – живой, язвительный и невыносимый. Ради меня... выбери себя. Арлекин еще сильнее вжался лицом в её плечо. Она почувствовала, как его зубы на мгновение прихватили ткань её одежды – не больно, но так, словно он пытался удержаться за реальность. И тогда она делает то, чего так жаждет сама. Слегка повернув голову, она оставляет на его скуле мягкий поцелуй, слово ставя точку в своей просьбе. Его тенакли мелко запульсировали, передавая ей волну жара и невысказанного, болезненного облегчения. Он долго молчал, и Селине показалось, что он так и не ответит. Но затем он чуть отстранился – ровно настолько, чтобы она могла видеть его глаза. В них больше не было безумия или насмешки. Только бесконечная, темная глубина и тихий, едва заметный отблеск чего-то, что он прятал за семью замками. Нежность. – Не пожалей об этом. – Глухо отозвался он, и его губы тронула тень его привычной ухмылки, но на этот раз она была печальной. Он не пообещал. Но то, как он снова притянул её к себе, скрывая лицо в изгибе её шеи, сказало ей больше любых клятв. Он не был героем, как Пьеро, и не был спасителем, как Шут. Он был Арлекином – и теперь он был связан с ней. *** Арлекин стоял неподвижно, глядя в темноту пустой крыши, где еще мгновение назад скрылся силуэт Селины. Воздух в том месте, где она стояла, всё еще казался наэлектризованным, пропитанным её запахом – лисьим, диким и в то же время пугающе человеческим. Его тенакли беспокойно копошились под одеждой, то и дело вырываясь наружу острыми черными иглами и тут же втягиваясь обратно. Они были отражением его внутреннего хаоса. Он медленно поднял руку и коснулся своих волос – там, где еще минуту назад была её ладонь. Кожа всё еще хранила призрачное тепло её нежных пальцев. – «Выбери себя»... Ни семью, ни ее - себя. – Прошептал он, и его голос в пустом пространстве прозвучал как скрежет металла по стеклу. – Глупая, наивная хищница. Ты даже не понимаешь, какую бурю подняла в этом мертвом болоте. Он подошел к карнизу и прислонился лбом к холодному ограждению. Его зрачки пульсировали, то расширяясь, то сужаясь до узких щелей. – Как же мне хотелось... – Он зажмурился, и перед глазами вспыхнула яркая, почти болезненная картина. – Как же мне хотелось впиться в твою шею. Не нежно, не так, как целует этот твой красный страдалец. А по-настоящему. Чтобы клыки вошли глубоко, чтобы ты почувствовала, как моя суть вливается в твои вены. Я хотел оставить там клеймо. Мою метку. Багровый, некрасивый укус, который никогда не заживет до конца. Арлекин глухо рассмеялся, и этот смех больше походил на кашель. – Я представляю его лицо, когда он увидит это. Когда он поймет, что ты – моя. Когда мой запах на твоей коже будет бить ему в нос каждый раз, когда он посмеет подойти к тебе. Я хочу, чтобы он ненавидел меня за это. Чтобы его душа захлебывалась желчью при виде моего следа на твоей ключице. Чтобы он знал: пока он строит из себя героя, я уже пустил корни в твое сердце. Один из его жгутов с силой ударил по бетону, оставив глубокую борозду на полу. – Я мог бы. Прямо тут, на крыше. Ты была так близко... такая беззащитная в своей этой внезапной нежности. Один рывок – и ты была бы помечена навечно. Он открыл глаза. В отражении отразился монстр с лихорадочным блеском в глазах, далекий от того образа шутника, который он так тщательно поддерживал. – Но я не могу. – Он сплюнул яд на пол. – Не так. Если я просто заберу тебя, если я просто заставлю... это будет всего лишь плоть. Очередная жертва. А мне нужно другое. Мне нужно, чтобы ты сама, своей рукой, отодвинула воротник и сказала: «Здесь». Чтобы ты выбрала этот укус, понимая, что он значит. Чтобы ты предала свою человечность ради монстра, который не умеет обещать ничего... Кроме себя. Он снова посмотрел на тихий спящий город. – Ты еще не готова. Твой свет еще слишком яркий, он слепит тебя саму. Ты всё еще веришь в «выбор себя» и в спасение. Но ничего... – Арлекин медленно провел языком по своим заострившимся зубам. – Зверь внутри тебя уже проснулся. Он слышит мой зов. И когда ты окончательно поймешь, что Пьеро – это лишь красивая обертка для твоей гибели, ты придешь ко мне. И тогда я не просто оставлю метку. Я заберу тебя всю. Добровольно. Он развернулся и исчез в тенях, оставив после себя лишь слабый запах мускуса и изуродованный пол.