Место под солнцем

mitski - how deep is your love

Разговор с Билетером – тягучий, пронизанный двусмысленными намеками и пугающей правдой – никак не выходил из ума. Он крутился в голове, как заезженная пластинка, заставляя Селину бесцельно слоняться по темным улицам после смены. Холодный ночной воздух не приносил облегчения, он лишь острее подчеркивал запахи, которые она теперь не могла игнорировать. Эти существа из цирка вызывали в ней слишком много эмоций. Она, привыкшая к умеренному, почти стерильному спокойствию своей прежней жизни, теперь не знала, как справляться с этим шквалом чувств. Ревность Арлекина, давление Шута, самоотречение Пьеро – всё это пропитывало её, как яд, медленно меняя состав крови. Она остановилась напротив того самого места, где еще утром видела Пьеро на коленях. Она сжала кулаки, чувствуя как острые когти впиваются в нежную кожу. Под рёбрами что-то заныло – не рана, та уже зажила, а само её естество. Девушка прикрыла глаза и мысленно, одним резким движением, спустила поводок. Вдох был глубоким, жадным. Мир вокруг мгновенно перекрасился. Запахи города – выхлопные газы, сырость, дешевая еда – отошли на второй план, освобождая место главному. Она почувствовала этот отвратный, кисловатый аромат застарелого пота, дешевого табака и тяжелой, грязной плоти. Этот запах принадлежал ему. Тому, кто смеялся, когда рвал листовки. Тому, кто ударил. Селина медленно пошла по следу. Её походка изменилась: шаги стали бесшумными, вес тела перераспределился на подушечки стоп, а позвоночник обрел гибкость. Что она хотела сделать? Она не знала. В её голове не было плана, только пульсирующее желание восстановить справедливость так, как это делают в лесу, а не в суде. Она решила, что разберется на месте, когда посмотрит в глаза этому ничтожеству, посмевшему поднять руку на её милого Пьеро. След привел её к обшарпанному тупику за баром. Запах стал невыносимо острым: дешевое пойло, едкий табак и та самая животная вонь самодовольной силы. Селина замерла на крыше невысокого склада, сливаясь с густыми тенями. Её зрачки расширились до предела, превращая ночной город в панораму оттенков серого и пульсирующих точек тепла. Вот он. Тот самый верзила, что утром смеялся над рассыпающимися бюллетенями. Он стоял у кирпичной стены, лениво пересчитывая мятые купюры и сплевывая на землю. Для него Пьеро был просто эпизодом, легкой забавой в череде серых будней. Он даже не подозревал, что сейчас за его затылком наблюдает нечто, чьи когти непроизвольно царапают крышу. Селина чувствовала, как под кожей перекатываются мышцы. «Спустить поводок» оказалось слишком легко, зря Бил волновался. Мир сузился до пульсирующей жилки на шее мужчины. В голове не было морали, не было Хлои, не было страха. Было только чистое, дикое уравнение: обида = расплата. Она подобралась, группируясь для рывка. Один прыжок, удар весом всего тела, и её когти познают текстуру этой грубой кожи, а клыки его плоть. Кончики пальцев уже горели от предвкушения.

Она приняла решение.

Она качнулась вперед, готовая сорваться вниз желтой молнией... И в этот миг чьи-то ладони мягко, почти невесомо легли ей на плечи. Селина вздрогнула так сильно, что едва не соскользнула с края, но чужие руки мягко удержали ее. Это прикосновение не было рывком Арлекина или властным захватом Шута. Оно было тихим, прохладным и пахло спокойствием, розами и дождем. – Не надо. – Прошептал голос за её спиной. Тихий, лишенный всякой злобы и упреков. Она обернулась, всё ещё тяжело дыша, диким с оскалом, который она не успела убрать. Пьеро стоял прямо за ней на покатой крыше, его белое лицо казалось в темноте ликом божества. Он не выглядел рассерженным или испуганным. В тусклом лунном свете его лицо казалось спокойным, но глаза… он смотрел на неё с той самой невыносимой нежностью, от которой она совсем недавно плавилась в подворотне. Его мягкие руки скользнули с плеч на предплечья, осторожно удерживая, гася её ярость своим спокойствием, словно набрасывая снег на раскаленные угли. – Пьеро… – Селина кивнула вниз, на верзилу, её голос сорвался на рваный вздох. – Это не то, что ты подумал… А затем она замолчала, глуповато хлопая ресницами. Ложь застряла в горле колючим комом. Зачем она врет? Кому? Ему, который видит её насквозь, или себе? Она хотела отомстить, пусть и не до конца понимала почему. Весь день, всю бесконечную смену её кожа зудела, а когти непроизвольно царапали карманы, когда в памяти всплывал звук удара и вид его смятых листовок. Она выслеживала этого человека, как дикого зверька, смакуя момент, когда её когти сомкнутся на его глотке и принесут боль. Но осознание ударило под дых сильнее любого громилы. Неужели она была готова… убить? Просто забрать чужую жизнь ради… Него? Ради этого печального клоуна, который даже не пытался защититься? Это была не просто защита – это была жажда крови, приправленная фанатичной преданностью... «Я становлюсь такой же, как они», – эта мысль обожгла её ледяным холодом. Страх перед собственной сутью заставил её сердце пропустить удар. – Я знаю, – Пьеро чуть сильнее сжал её руки, притягивая к себе, заставляя зверское напряжение в её спине наконец ослабнуть. Его голос был тихим, баюкающим. – Я всё знаю, любовь моя. Он осторожно коснулся своей ладонью её лица, поворачивая её голову к себе, мягко закрывая обзор на жертву. Его пальцы были прохладными и нежными, как лепестки увядающего цветка, пахнущими розами и дождем. – Но не надо. Он того не стоит... Зверь внутри неё недовольно заворчал, требуя обещанной крови, но под этим обезоруживающим давлением рук Пьеро поводок начал медленно затягиваться обратно. Селина почувствовала, как её когти с мучительным покалыванием втягиваются, а зрачки начинают сужаться, возвращая миру привычные цвета. Мужчина внизу, так и не узнав, насколько близко он был к своему последнему вздоху, спрятал деньги в карман и, насвистывая какой-то вульгарный мотив, скрылся за поворотом, уходя в сторону залитых светом улиц. Мазнув взглядом по чужому уверенному лицу, девушка прикусывает губу. Что они с ней сделали, раз она была готова столь безрассудно... Восстановить справедливость. Селина обессиленно прислонилась лбом к плечу Пьеро. Её била крупная, неуправляемая дрожь – тяжелый адреналиновый откат после несостоявшейся бойни. Горло пересохло, а колени подогнулись. Пьеро нежно обнял её, укрывая в своих широких красных рукавах. В этот момент он казался ей единственным якорем в океане того безумия, в которое она едва не нырнула с головой. Он прятал её от всего мира – и, что было гораздо важнее, он прятал её от неё самой. – Я чуть не… я правда хотела… – Прошептала она в его плечо, задыхаясь от осознания того, как легко она перешагнула черту в своих мыслях. – Из-за тебя… – Тш-ш, – Пьеро лишь крепче прижал её к себе. – Теперь всё хорошо. Ты здесь. Ты со мной. Я не дам тебе совершить ошибку. Она хотела сказать, что он и есть её самая большая ошибка. Но вместо этого лишь плотнее льнула к нему, чувствуя, как в голове наконец воцаряется тишина, вытесняя звон битого стекла и рычание зверя. Ей было хорошо сейчас, без крови и в руках этого отвратительного, но такого притягательного существа. Но тишина была обманчивой, наэлектризованной, как воздух перед бурей. Селина почувствовала, как объятия Пьеро неуловимо, но бесповоротно изменились. Они перестали быть просто утешающими, перестали быть убежищем. Его огромные пальцы, до этого невесомо, почти пугливо гладившие её по волосам, внезапно замерли, а затем с какой-то новой, пугающей собственнической силой сжали её затылок, вжимая её лицо в свое плечо. Он отстранился ровно настолько, чтобы иметь возможность видеть её губы. Те самые губы, на которых он все еще чувствовал, влажный след – кровь Арлекина. Селина увидела, как его обычно печальные глаза потемнели, затягиваясь мутной пеленой не сочувствия, а едкой, болезненной ревности. И это вызвало в ней... Интерес. Это не была жертвенность святого или смирение мученика, каким он хотел казаться. Это был голодный, первобытный эгоизм хищника, который не желал делить её ярость ни с кем другим. Он знал. Он чувствовал резкий, колючий запах Арлекина, исходящий от неё, и это выводило его из равновесия сильнее, чем любое унижение. Он знал, что она впилась зубами в чужую плоть, оставив там свою метку, свою энергию, свою истинную суть. И эта мысль терзала его сильнее, чем любая оплеуха от прохожего. Пьеро хотел того же. Ему нужно было её клеймо – рваное, кровавое, вечное. Ему было абсолютно плевать на боль. Более того, он жаждал этой боли, если она будет исходить от её рук. Он хотел забрать, вырвать себе то, что она случайно «подарила» другому. В его взгляде читалась фанатичная решимость. Он тоже заслуживал этого. Он заслуживал её внимания, её чистой, неразбавленной агрессии, её признания. Он хотел стать её личным алтарем, на который она возложит всю себя. Он медленно отвел широкий воротник своей рубахи, обнажая бледную переполненную шрамами кожу на стыке шеи и плеча. Его дыхание стало прерывистым. – Ты отдала ему это, моя любовь… – Прошептал он, и в его голосе Селина услышала не просьбу, а требование. Это был эгоистичный порыв хищника, чью собственность тронул чужак. – Ты оставила на нём след. Селина замерла. Она видела этот огонь в его глазах и понимала всё. Он не пытался помочь ей «выплеснуть» гнев. Он просто хотел присвоить этот гнев себе. Жаждал, чтобы её зубы сомкнулись на его коже, чтобы её яд, ее суть смешалась с его кровью, выжигая из её памяти всё, что касалось Арлекина. – Сделай это. – Выдохнул он, притягивая её лицо к своей шее. – Теперь - я. Укуси меня, дорогая. Оставь на мне свою правду. Её замутило от этой жадной, удушающей любви. Это не было похоже на заботу человека, желающего облегчить её боль, это был чистый, концентрированный эгоизм существа, которое боится, что его собственность пахнет кем-то другим. Но зверь внутри нее, почуяв этот вызов, снова вскинул голову, отзываясь на запах чужого желания. Селина видела, как расширены его зрачки, как подрагивает его бледная шея. Пьеро сейчас играл её чувствами, он тянул на себя одеяло её безумия, пытаясь переписать её ярость на свой лад. Её тело, всё ещё вибрирующее от утренней схватки и близости Арлекина, предательски отозвалось на его требование – десны заныли, а внизу живота скопился тяжелый, тягучий жар. Но она лишь сильнее сжала кулаки, вновь чувствуя, как ногти до крови впиваются в нежную плоть ладоней. Боль отрезвляла. Она не поведется на это. То, что Пьеро так отчаянно, так жадно жаждет её укуса, значило лишь одно: эти метки – не просто случайные травмы. В них был смысл, который пока оставался ей неизвестен, какая-то тёмная подноготная их природы. Если она сейчас сомкнет зубы на его шее, она подпишет контракт, условий которого даже не читала. Она сделала резкий шаг назад, разрывая ту интимную дистанцию, которую он пытался навязать. – Прекрати. – Она посмотрела на него, хмурясь и борясь с внутренним, почти невыносимым желанием исполнить его просьбу и сорвать этот нарыв напряжения. – Прекрати, Пьеро. Перестань делать то, что ты делаешь. Это сводит меня с ума! Она стиснула зубы так, что они заскрипели. Их «монстрячьи» законы природы были ей не ясны до конца, но интуиция – та самая, звериная – выла. Что-то подсказывало ей, что всё происходящее между ними: эти укусы, зализывания ран, ревнивое обнюхивание – это какой-то странный, извращенный брачный ритуал. Сеть, из которой она не выберется, если позволит себе хотя бы один настоящий «прием» по их правилам. Пьеро замер. Его рука всё еще удерживала воротник, обнажая шею, и в этом жесте теперь было нечто жалкое и одновременно пугающее. Его лицо, лишенное её ласки, мгновенно осунулось, став похожим на мертвенно-бледную маску. – Ты боишься… – Выдохнул он, и в его голосе прозвучало тихое разочарование. – Меня? – Я не… – Выкрикнула она, чувствуя, как хвост нервно бьет по ногам, выдавая её смятение. – Я хочу просто... быть собой. Она развернулась и бросилась прочь с крыши, прочь от его тяжелого взгляда и его обнаженной шеи. Ей казалось, что, если она останется еще на минуту, стены домов сомкнутся, превращаясь в купол цирка, из-под которого нет выхода. Она должна контролировать эту ситуацию!

Быть собой? Ты монстр, так возьми то что хочешь.

Но пробежав пару десятков метров, она затормозила. Воздух ночного города – пропитанный бензином, пылью и скукой – казался пресным, безвкусным, словно картон.

Смотри что они с тобой сделали.

Зверь внутри неё завыл, оставшись без заслуженной награды, скребся под ребрами, требуя финала этой затянувшейся прелюдии. Кожа на ладонях, пробитая ногтями, горела, и эта боль только подстегивала жажду.

Уничтожь его или присвой себе.

Селина тихо заскулила, обнажая собственное пугающее смятение. Вся её суть кричала, чтобы она вернулась. Мораль, принципы, человеческое воспитание – всё это осыпалось прочь. Она хотела наплевать на всё и просто впиться в эту нежную, белую шею, чувствуя, как горячая чужая кровь омывает её пересохшую глотку.

Ни один человек не сравнится с ними.

Она еще несколько раз с силой сжала кулаки, вновь и вновь протыкая уже израненную кожу, а затем, приняв окончательное, разрушительное решение, медленно развернулась. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «А что она, собственно, теряет?» Человечность? Она и так сыпалась с неё как старая побелка. Приличие? О приличии может говорить кто угодно, но не она. Пьеро всё это время стоял там же, не шелохнувшись, словно застывший лик скорби. Он смотрел ей вслед со странной смесью фанатичного восхищения и бесконечной грусти. Но заметив её решительный, потяжелевший взгляд – взгляд хищницы, выбравшей его как цель – он не успел даже выдохнуть. В его глазах удивленно и жадно вспыхнуло осознание: она возвращается не мириться. Она возвращается брать свое. Селина не шла – она сорвалась с места, как смертоносный выстрел. Она сбила его с ног слишком легко, навалившись всем своим телом, которое теперь казалось налитым свинцом и первобытной мощью. Глухой удар тел об гулкую поверхность крыши отозвался в её теле сладостной, тягучей судорогой, прошившей её от низа живота до самых кончиков ушей.

Уничтожь его.

Она оседлала его торс, жестко вжимая его плечи в холодный бетон, и посмотрела на него своим потемневшим, почти черным взглядом, в котором не осталось ни капли жалости. Её бедра плотно сжали его бока, чувствуя, как под тонкой тканью перекатываются его мышцы.

Присвой его.

Всё её нутро радостно, торжествующе вибрировало. Она хотела не просто укусить – она хотела подчинить его, растоптать эту его вечную покорность. Ей до дрожи хотелось сломать его волю, вырвать из него стон абсолютного поражения, сделать своим до последнего вздоха, оставив лишь животный инстинкт выживания, чтоб он наконец ощутил какого ей. Она жаждала чтоб он почувствовал какая буря внутри нее из-за них. Это было чистое, концентрированное желание власти, граничащее с садизмом и желанием отомстить. Пьеро, глядя на неё снизу вверх, перестал дышать. Он словно слышал каждое её грязное помышление, каждую кровавую фантазию, которая рождалась в её голове. Его бледные щеки залил густой, лихорадочный румянец, а тело под ней мелко, ритмично дрожало в предвкушении. В его взгляде больше не было грусти – только голодная, пошлая мольба о боли от ее рук. – Уже не такой уверенный, Пьеро? – Она довольно скалилась, обнажая клыки, чувствуя, как он мучительно твердо упирается в её бедра. Голос её стал опасно низким, приобретя бархатистую, звериную хрипотцу. Она медленно наклонилась к нему, почти касаясь губами его щеки, и жадно, до головокружения втянула носом воздух. Она буквально впитывала аромат его похоти – густой, мускусный запах легкого страха, смешанный с запахом сладкой ваты и пота. Это было слишком вкусно. Слишком порочно. Ох, если от неё самой всегда так дивно пахло в моменты ярости, то теперь она понимала, почему Арлекин и Пьеро сходили по ней с ума. Этот запах пьянил сильнее любого вина, он выжигал остатки разума, заставляя кровь вскипать. Она чувствовала, как его руки судорожно сжимают её талию, не пытаясь столкнуть, а наоборот – вжимая в себя, требуя этой грубой, садистской близости. Селина ухмыльнулась, глядя, как его зрачки закатываются от переизбытка чувств. Она была его госпожой, его божеством, и это осознание вызывало у неё сладостную дрожь. – Ты хотел, чтобы я была монстром? – Прошептала она ему прямо в губы, ловя его горячее, сбивчивое дыхание и чувствуя, как он мучительно-твердо упирается в её бедра сквозь слои одежды. Ей хотелось откинуть все морали, и взять его прямо тут... Получить свою дозу наслаждения. Но она не станет. – Смотри же, Пьеро. Попробуй на вкус то безумие, которое ты сам во мне пробудил. Её хвост, окончательно освободившийся от контроля, хлестнул по воздуху и, словно живой жгут, туго обвился вокруг его горла – нежно, почти ласково, но с явным, садистским обещанием удушья. Она видела, как он сглотнул, как дернулся его кадык под этой преградой, и это вызвало у неё такое удовольствие... Она была готова сожрать его целиком, раздавить его волю, а он, захлебываясь в собственном вожделении, был только за. Селина нашла его руку, бессильно отброшенную в сторону, и с силой вплела свои пальцы в его. Она боролась с почти невыносимым, зудящим желанием сдавить их так крепко, чтобы услышать этот заветный, сухой хруст костей, увидеть, как исказится его лицо от настоящей, невыдуманной боли. Ей хотелось превратить его в свою личную, сломленную жертву, растоптать его святость. – Ты ведь этого хотел? – Улыбается она, и хвост на его шее сжался еще сильнее, вжимая его в крышу, притягивая их тела друг к другу так плотно, что пот и жар стали общими. Каждый его судорожный вдох теперь принадлежал ей. – Ты хотел моего укуса? Смотри мне в глаза, Пьеро. Смотри, что ты со мной делаешь. Она видела, как он зажмурился, не в силах вынести этого хищного взгляда, в котором плескалась первобытная похоть и жажда насилия. В его чертах сквозило такое острое, пошлое наслаждение, смешанное с благоговейным страхом, что Селина наконец почувствовала себя по-настоящему живой. Больше не было официантки, не было Селины-человека. Было нечто древнее, голодное и абсолютно свободное в своей жестокости. Она перехватила его ладонь и притянула к своему лицу, тяжело дыша. Сначала она ластилась к ней, как дикая кошка, щекой чувствуя грубую ткань перчаток, дразня его и себя этой минутной нежностью. А затем, резко оскалившись, зубами подцепила край и медленно, с издевательской неспешностью, стащила их. Она обнажила его ладонь – молочно-белую, неестественно гладкую, выглядящую почти непристойно беззащитной на фоне её когтей. Девушка ухмыльнулась, видя, как он крупно вздрагивает, когда её коготь медленно, до крови прочертил линию по этой нежной коже. Она чувствовала, как он весь натянулся под ней, как он борется с желанием схватить её, перевернуть и подчинить – и как он окончательно сдается, упиваясь своим поражением. – Это ничего не значит, Пьеро. – Выдохнула она, касаясь влажными губами самого центра его ладони. Горячее дыхание обожгло его, заставляя пальцы судорожно вздрогнуть. – Ты сам меня спровоцировал. Это нечестно... использовать мою тьму, чтобы утолить свой голод. Она шептала это, оправдываясь перед остатками разума, но её глаза горели фанатичной жаждой. И стоило Пьеро только приоткрыть рот, чтобы издать то ли стон, то ли оправдание, как она перешла к делу. Селина впилась клыками в его ладонь. Это не был короткий укус – это было яростное, садистское обладание. С каким-то извращенным наслаждением она сжала челюсти до упора, чувствуя, как кожа с чавкающим звуком рвется, а клыки глубоко уходят в мягкую, податливую плоть. Горячая, сладковатая кровь хлынула ей в рот, пачкая губы и подбородок, стекая по руке Пьеро густыми каплями. Он издал долгий, надломленный стон, в котором боли было в разы меньше, чем безумного, греховного экстаза. Селина не отпускала. Она пила его, чувствуя, как его тело под ней бьется в конвульсиях, и это было лучше любого секса, лучше любой свободы. Она метила его как свою вещь, уничтожая его покой своим ядом. Он не пытался вырвать руку. Напротив, его пальцы судорожно дернулись, словно пытаясь обхватить её затылок и прижать еще сильнее, глубже. Селина пила его, закрыв глаза, чувствуя, как этот вкус пропитывает её существо, как её зверь внутри торжествующе воет, отмечая свою территорию. Теперь на нём было её клеймо. Теперь он принадлежал ей так же сильно, как она – этому безумному цирку. И этот вкус – нектарный, дурманящий – стал для неё последней точкой невозврата. Она больше не была человеком, играющим в монстра. Она была монстром, который наконец-то нашел свою истинную пищу.

***

Оказавшись дома, Селина наконец провернула замок – этот короткий, сухой щелчок прозвучал в тишине прихожей как команда «отбой». Она тяжело прислонилась спиной к двери, чувствуя, как по металлу передается дрожь её собственного тела. Она вновь сбежала. Как и всегда, она не довела начатое до логического, приятного финала, оставив Пьеро там, на крыше, захлебываться в собственном экстазе. Она как-нибудь потерпит, лишь бы еще ниже не пасть в собственных глазах. Впрочем, она знала: ему хватило и этого. Теперь, когда его ладонь была разодрана её клыками, а её метка горела на его коже, его удушающая ревность на время утихнет. Он получил свою порцию её ярости, свой кусок её тьмы. Но вот сама Селина... Она чувствовала, как в теле всё еще перекатываются яростные, тягучие волны возбуждения, от которых сводило мышцы. Девушка потянулась, чувствуя себя натянутой струной, и недовольно вздохнула. Сама виновата. Она раздразнила зверя, дала ему почувствовать вкус горячей крови и власти, а потом заперла его обратно в клетку из бетона и одиночества. В этой тишине, нарушаемой лишь далеким, приглушенным гулом города за окном, она наконец позволила себе то, что с таким трудом подавляла весь день. Она «отстегнула» поводок окончательно. Контроль – этот невидимый, впивающийся в горло железный ошейник – медленно ослаб. Селина закрыла глаза, и в ту же секунду по её телу прошла мощная волна. Это не было просто расслабление; это был взрыв накопленной кинетической энергии. Под кожей что-то задвигалось, запульсировало с новой силой. Хвост, который она весь вечер старалась держать «скромно», теперь яростно хлестнул по воздуху, сбивая с полки какую-то безделушку. Когти вновь вышли , скрежетнув по дверному косяку, оставляя глубокие, рваные борозды. Её замутило от острого, почти болезненного наслаждения, которое приносил этот отказ от человечности. Он отличался от того, в котором она сгорала совсем недавно. Кости ныли, перестраиваясь, а зрачки расширились так, что радужка превратилась в тонкую, едва заметную полоску. – Ох… – Её истинная суть рванулась наружу с тихим, почти блаженным стоном. Она чувствовала дикое, пьянящее воодушевление – просто быть собой, не пряча хвост и не втягивая клыки. Но все же ее лицо и тело оставались человеческими. Но радость была недолгой. Реальность человеческого жилья быстро напомнила о себе. – Блять… – Прошипела она, когда при попытке пройти в кухню её рога с глухим, болезненным стуком врезались в косяк дверного проема. Селина поморщилась, потирая основание рожек. Она вечно забывала, что в этой форме её рост и габариты менялись, превращая обычную квартиру в полосу препятствий. Стоило ей обернуться, чтобы проверить, не оставила ли она вмятину на дереве, как её длинный, мощный хвост – живой и своенравный – совершил широкий взмах. Дзынь! Стакан, забытый на краю стола, разлетелся вдребезги. Хвост, словно обладая собственным разумом, продолжал мести по полкам, скидывая книги, ключи и всякую мелочевку. Селина попыталась поймать падающую вазу - подарок Хлои, но забыла о когтях. Раздался резкий, надрывный звук рвущейся ткани – её рука непроизвольно впилась в старую штору, превращая плотный шелк в жалкие лохмотья. – Прекрасно. Просто великолепно, блять! – Прорычала она, глядя на учиненные разрушения. Девушка чувствовала себя слоном в посудной лавке: её новое тело, налитое неестественной силой, было создано для бескрайних лесов, стремительных погонь и, вероятно, кровавых битв, а не для хрупкого, тесного уюта городской квартиры. Каждый шаг давался с трудом – она постоянно задевала мебель, а её когти непроизвольно оставляли борозды на всём, к чему она прикасалась. Она тяжело вздохнула, и этот вздох больше напоминал приглушенный рык. Развернувшись, она направилась к холодильнику, стараясь держать хвост прижатым к ногам, но этот своенравный мускулистый отросток то и дело нервно дергался, сбивая со стола стопки журналов. «И как эти чудища живут со своими отростками?» – Подумала она, чувствуя, как закипает глухое раздражение. – «Господи, у Арлекина вообще за спиной эти чертовы щупальца. Я с одним хвостом не справляюсь, а у него их… Девять? Шесть? Кошмар! Как он вообще не разносит к чертям всё, мимо чего проходит?» Несмотря на то, что её клетки буквально вопили, требуя сырого мяса и теплой крови, Селина упрямо потянулась к полке с тем, что она называла «человеческими радостями». Ей хотелось перебить этот металлический привкус Пьеро на языке чем-то обыденным и приторным. Она достала пачку шоколадного печенья и банку ледяной, обжигающей горло газировки. Физически эта еда была для неё абсолютно бесполезна. Она не давала энергии, не утоляла тот глубокий, ноющий и опасный голод, о котором предупреждал Бил. Её монструозный метаболизм просто не замечал этих углеводов. Но психологически… это было её последним рубежом. Её спасением. Сегодняшний день был… слишком. Слишком много страсти на крыше, слишком много крови на губах, слишком много признаний, от которых хотелось либо выть, либо умереть. Селина уселась прямо на пол в кухне, поджав под себя хвост и стараясь не задевать рогами низко висящую люстру. Она с какой-то яростной жадностью откусила печенье. Сладкий, насыщенный вкус шоколада и хруст теста на мгновение обманули разум, создавая иллюзию того самого старого мира. Мира, где она еще верила, что может быть просто девушкой из кофейни. Она сидела в полумраке, огромная, рогатая, с хвостом, нервно бьющим по кафелю, и ела дешевое печенье, запивая его газировкой. Это была абсурдная, жалкая и в то же время жуткая картина. Она сидела на полу, в окружении обломков своей прежней реальности. Разорванные в клочья шторы, осколки стакана, сверкающие в тусклом свете, как маленькие звезды, и глубокие борозды на паркете. Она не пыталась заесть своё превращение сахаром – она не была настолько наивной. Она просто хотела почувствовать этот призрачный гастрономический покой. Тот самый привкус прошлой, безвозвратно разрушенной жизни, где самой большой проблемой было вовремя оплатить счета, а не как принять новые правила мира. Но зверь никуда не уходил. Он лишь затаился, насмешливо наблюдая из глубины её сознания. Он позволял ей наслаждаться этой короткой, приторной иллюзией, давал ей поиграть в «нормальность», пока на её губах всё еще сохла настоящая, единственно верная для неё пища. Та самая, которую она сегодня получила из рук – вернее, из растерзанных ладоней – Пьеро и Арлекина. Металлический привкус крови всё еще преследовал её, пробиваясь сквозь любую сладость. Это была её «якорная» привычка – последний способ доказать самой себе, что она всё еще хозяйка в этом теле, что она всё еще контролирует хотя бы свои привычки. Ей было жизненно необходимо чувствовать вкус сахара, корицы или ванили – ароматы простого, понятного мира, где люди встречаются в парках, а не на крышах. Мира, где не нужно убивать или калечить, чтобы просто почувствовать себя живой. Она методично жевала печенье, глядя на погром, который устроила всего за десять минут своего «освобождения». Хищница с рогами, обвитая собственным мощным хвостом, сидящая на грязном кафеле и заедающая стресс дешевыми сладостями. Это было нелепо. Это было жалко до слез. Но в эти драгоценные минуты, пока вкус шоколада еще держался на языке, яростный голос зверя внутри затихал. Его вытесняла простая, тяжелая человеческая усталость. Кости больше не ломило, мышцы перестали вибрировать от жажды действия. Ей не нужно было это «превращение» прямо сейчас. Но ей хотелось почувствовать себя в своей тарелке. Ей не хотелось быть великой и ужасной, ей не хотелось власти или крови. Ей нужно было просто доесть эту пачку до конца и на короткое мгновение поверить, что завтрашний день не принесет еще больше разрушений. Что завтра она проснется просто Селиной, а не зверем, который медленно, но, верно, пожирает её изнутри, оставляя лишь оболочку, приправленную запахом кофе и шоколадной крошкой.

***

Внутри всё дребезжало, плавилось и вырывалось наружу едким ядом. Арлекин не просто злился – он распадался на куски, превращая всё вокруг в хаос. Грохот ломающегося дерева, треск рвущейся ткани, звон разбитого стекла – этот шум едва заглушал его собственное бешеное дыхание. Он крушил старые декорации с такой силой, будто вырывал хребты живым врагам. Картонные замки превращались в труху под его когтями, фальшивые деревья летели в стены. Под горячую руку попала маленькая фарфоровая куколка Колумбины – та самая, с застывшей пустой улыбкой. Арлекин сжал её в кулаке, чувствуя, как хрупкий материал впивается в ладонь, и с яростным криком раздавил её, превращая в острые щепки и пыль. – Вторым... всегда вторым! – Выплюнул он, и его голос сорвался на надрывный, сумасшедший смех. Он готов был рыдать от несправедливости, но слез не было. Щупальца за его спиной жили своей жизнью: они хлестали воздух, извивались, как раненые змеи, и крушили тяжелые сундуки, словно те были сделаны из бумаги. Ревность жгла его изнутри, как концентрированная кислота. Она была ядовитой, липкой, граничащей с чистой, незамутненной ненавистью. Только что Арлекин закончил свое выступление. Последняя порция аплодисментов от сраных людишек, что пялились на него из тьмы зрительного зала, жаждая зрелища. Он сорвал с себя промокшую от пота маску и бросил её на стол, чувствуя, как адреналин схлынул, оставляя после себя лишь липкую пустоту. Он видел этого проклятого Пьеро. Этот вечно ноющий, вечно несчастный мученик стоял там, в полумраке закулисья, прислонившись к декорации, и буквально трепетал. Арлекин каждой порой своего тела, каждым вибрирующим щупальцем чувствовал этот запах – запах чужого триумфа, смешанный с удушающим, ни с чем не сравнимым ароматом его Селины. – Чтоб тебя… – Прорычал Арлекин, и его голос был сдавленным, полным такой ярости, что даже пыль на полу зашевелилась. – Ты должен был не дать ей сожрать человека! Не позволить ей запачкаться! А ты, ты просто сунул свою плоть под её клыки, пока я развлекал эту мерзкую толпу! – Нет, она выбрала это сама. – Пьеро сжимал свою ладонь, бережно, с каким-то омерзительным, первобытным экстазом. Пальцы обхватывали место, где еще совсем недавно были ее клыки, ее укус. Он чувствовал фантомное жжение, пульсацию, которая была слаще любой боли. О, он специально сделал так, чтоб Арлекин это заметил. Он выставил свою ладонь напоказ, небрежно, но так, чтобы каждый, кто был рядом, не мог это не заметить. Ему было жизненно необходимо, чтобы Арлекин увидел это, чтобы понял, что произошло. Ему было необходимо, чтобы Арлекин почувствовал то самое "падение", ту самую потерю контроля, которую Пьеро сам так часто испытывал. Он хотел, чтобы соперник, всегда такой уверенный в своем превосходстве, захлебнулся в собственной беспомощности, осознав, что не все в этом мире принадлежит ему. На этой ладони горела свежая, рваная метка. Её зубы. Её слюна. Её суть. Её осознанная, злая, дикая страсть. Не испуг, не случайность – выбор. Это был самый интимный акт подчинения и принятия, и он достался не ему. Не Арлекину, который всегда считал ее своей. Это было доказательство того, что она способна на нечто большее, чем просто пассивная реакция, что в ней есть дикость, которую он не смог пробудить. А затем Пьеро исчез, оставляя его сгорать в мыслях. Оставляя его наедине с этой меткой, которая теперь жгла не только ладонь, но и душу Арлекина. Пьеро знал, что этот укус будет мучить его соперника дольше, чем любая рана, потому что он был не просто физическим повреждением, а символом того, что Арлекин упустил. И это осознание было для Пьеро слаще любой победы, пусть и Селина говорила что это ничего не значит. Арлекин зарычал, вцепившись в собственные волосы и оттягивая их до боли, до хруста. Он поднял свою правую руку, ту самую, которая была так ловка на сцене, и сквозь тонкую ткань перчаток почувствовал, как жжет его собственная метка. Его клеймо. Его грёбаный шрам на ладони, который она оставила, когда он сам, в безумном припадке азарта, запихал ей свои пальцы в рот, чтобы спровоцировать зверя. Чтобы украсть этот укус, этот первый, дикий укус, пока она ещё не понимала, что творит. Его метка была вынужденной. Её метка на Пьеро была желанной. Эта мысль прожгла его насквозь. Он был первым, кто увидел её тьму, кто разжег её огонь. Он был первым, кто получил её укус. Но ему это досталось как ошибка, как инстинкт, как звериная реакция на его собственную агрессию. А этот бледный клоун, этот вечный второй номер, получил её волю. Её осознанный выбор. Её боль, врученную ему с такой страстью. Арлекина затрясло. Он был готов метаться по шатру, круша всё, что попадалось под руку. Но его гнев был не для зрителей. Он был для себя. И для нее. Её клеймо. Это была случайность! Глупый рефлекс зверя, который просто хотел отбиться, вырваться, выжить! Она укусила его, не глядя, не выбирая, просто потому что он подвернулся под руку. А Пьеро... Пьеро она отметила добровольно! – Ты подставил ей руку, и она приняла её... – Прошептал Арлекин, и его лицо исказилось в судороге. – Она выбрала тебя. Она захотела впиться в тебя. Она была сверху, она видела твои глаза, она пила тебя, зная, чью кровь она глотает! Он видит декорацию луны, эту жалкую, картонную пародию на небесное светило. Каждая линия, каждая тень на ней была выведена его рукой, пропитана воспоминаниями. Он помнит, с какой нежностью, почти благоговением, он красил этот картон, вспоминая её. В каждом мазке кисти была его любовь, его тоска, его отчаянное желание увидеть её лицо, освещенное настоящим лунным светом. Он вкладывал в эту бутафорию все свои невысказанные чувства, всю свою обожание, всю свою любовь, которая жгла его изнутри. И теперь эта луна, этот символ его нежности, его надежды, его любви, стоит здесь, как насмешка. Как свидетельство того, что его чувства были растоптаны, проигнорированы, обесценены. Ярость, холодная и обжигающая одновременно, вздымается в нем, как приливная волна. Она не просто кипит – она разрывает его изнутри, превращая каждую клеточку его существа в пылающий уголь. Его щупальца вновь бушуют. Они не просто движутся – они атакуют. Свистящие, хлещущие, они обрушиваются на декорацию луны, не оставляя ей ни единого шанса. Картон рвется с оглушительным треском, дерево ломается с сухим хрустом. Декорация превращается в дребезги, в жалкие ошметки, в ничто. Он не просто разрушает – он стирает ее с лица земли, пытаясь стереть вместе с ней и ту боль, что она символизировала. Эта мысль сводила его с ума. Случайное клеймо на его ладони теперь казалось ему жалкой подачкой, мусором по сравнению с тем священным даром, который получил этот бледный паразит. Пьеро досталась её воля, её осознанное желание уничтожить и подчинить. А Арлекину – лишь испуганный оскал загнанного зверька. – Ненавижу! – Закричал он, и его щупальца сокрушили последнюю целую декорацию – бутафорский цветок, разрывая его на бесформенные куски. – Ненавижу твою покорность! Ненавижу твою бледную рожу! Он упал на колени среди обломков, сотрясаясь в настоящей истерике. Смех, переходящий в кашель, рвал его горло. Ему хотелось вырвать эту помеченную руку Пьеро вместе с костями, сожрать её, чтобы стереть саму возможность того, что Селина смотрела на кого-то другого с такой жаждой. Он всегда был лишь ярким фоном. Шумным, опасным, возбуждающим... но вторым. Его звали, когда нужно было разжечь пожар, но греться она шла к этому холодному мертвецу. – Я выжгу этот след! – Арлекин поднял безумные, красные от лопнувших сосудов глаза. Его щупальца нервно дергались, выбивая дробь по полу. – Я заставлю её забыть твой вкус. Она будет клеймить меня снова и снова, пока на мне не останется живого места, и в этот раз это будет не ошибка! Это будет её единственный выбор!

Он снова рассмеялся – громко, пошло, страшно – и этот звук, пропитанный ядом и невыносимой болью, заполнил пустой шатер. Арлекин резко замолк, тяжело дыша, и впился глазами в свою правую ладонь. Там, на бледной коже, красовался рваный шрам. Его личный трофей. Ее клеймо. Но сейчас, глядя на него, Арлекин чувствовал лишь горечь, которая жгла горло хуже дешевого виски. Он вспомнил, как получил этот след. Он не ждал её милости. Он сам, в приступе безумного азарта буквально запихал ей пальцы в рот. Это было нечестно, но для него - необходимо. Он хотел почувствовать её зубы, хотел спровоцировать зверя, хотел украсть этот укус, пока она еще не понимала, что происходит.

Он хотел быть желанным.

Это был грабеж. Грязный, вынужденный жест. Она укусила его, потому что у неё не было выбора, потому что его рука мешала ей дышать, мешала кричать. А Пьеро… Пьеро она отметила сама. Она навалилась на него, она видела его, она выбрала его. Пьеро получил то, что Арлекину пришлось вырывать силой. Опять. И эта разница между «украденным» и «дарованным» превращала его кровь в кипящую желчь. Ярость сменилась чем-то более темным и липким. Арлекин почувствовал, как внизу живота завязался тугой узел. Ревность, острая и ядовитая, перетекла в пошлое, садистское возбуждение. И его мутит от собственной реакции на воспоминания о ней. Но он не борется с этим, а отпускает поводок. На мгновение, перед глазами мелькает ее дикая улыбка с горящими глазами. Он вдруг представил, как она сидит на нём – так же, как на этом бледном нытике. Как её бедра сжимают его, как её хвост стягивает его руки заламывая их… Как она прикусывает собственную губу под его внимательный взгляд, и скользит ладонями по своему телу… Он прижал ладонь со шрамом к губам, жадно вдыхая. Запах Селины – этот дурманящий коктейль из кофе и звериного мускуса – всё еще мерещился ему в этих рубцах. Пусть это нечестно, но у него теперь тоже есть ее частичка. – Влюбился… как последний идиот, – Прохрипел он, и его рука сама собой скользнула вниз, к бедрам, где ткань пестрого костюма стала невыносимо тесной. Арлекин зажмурился, и его щупальца за спиной судорожно забились, сплетаясь в вибрирующий клубок. Он начал касаться себя сквозь штаны – грубо, рвано, с той же агрессией, с которой только что крушил декорации. Ему жизненно необходима эта разрядка, эта маленькая смерть во имя ее. Каждое движение было ударом. Каждая мысль – о ней. То, как она ведет когтями по его телу, как нежно целует его куда-то в шее, вдыхая его аромат… Его дыхание было настолько тяжелым, что в тишине шатра оно казалось рокотом. Он прижал ладонь к губам проводя языком по зажившему рубцу, и в этот момент реальность окончательно поплыла, мешаясь с дурманящими галлюцинациями. Ему казалось, что воздух в шатре загустел, превращаясь в её присутствие. – Посмотри на себя, Meu amor, ты же буквально сходишь с ума без меня… – Ему мерещится её голос, низкий, с той самой звериной хрипотцой, которую она обрела благодаря ему. Он зажмурился, и видение стало почти осязаемым. Вот она – наклоняется над ним, её рога едва не задевают его лоб, а глаза светятся голодным, покровительственным огнем. Он почувствовал, как она нежно, почти невесомо ведет губами по его шее, оставляя дорожку мягких поцелуев, спускающихся всё ниже, к самому краю его рваного ворота. – Да, куколка… давай… – Стонал он в пустоту, и его щупальца за спиной ритмично пульсировали, выбивая рваную, безумную дробь по доскам пола. – Ты мог взять любую, Арлекин. Любая бы прыгнула в твои объятия, стоит тебе открыть рот… – Её призрачный голос в его голове сочился ядом и сладкой насмешкой. – А сейчас ты так жалко сидишь здесь, на грязном полу, и ласкаешь себя, думая обо мне… Его сознание рисовало, как она нарочито медленно, глядя ему прямо в глаза, растягивает его штаны. – Может, меня бы это даже впечатлило... Ну знаешь, ревности и желания обладать тобой во мне полно... Он чувствовал её холодные когти, которые едва касались его кожи, вызывая волны невыносимого, острого возбуждения. Когда его налитая, пульсирующая плоть оказалась на свободе, фантазия стала невыносимо детальной. Он видит как два его собственных члена струятся в воздухе едва вибрируя от предвкушения и он тихо стонет запрокидывая голову. Он ненавидел её за то, что она заставляет его чувствовать себя таким ничтожным. Он ненавидел Пьеро за то, что тот получил её честный, яростный укус. И эта ненависть только подстегивала его похоть. – Арлекин… – Призрачная Селина в его мыслях обхватила его члены одной рукой, сжимая их с той силой, на которую было способно только её новое тело. Она склонилась к его лицу, ведя теплым, шершавым языком по его скуле, слизывая пот и остатки ярости. – Я хочу тебя. Этот шепот заставил его выгнуться дугой. Он терзал себя сам, но в своих мыслях он чувствовал её пальцы. Селина медленно вела ладонью от самого основания до чувствительных кончиков, подразнивая его рваными, садистски медленными движениями. – Тебе нравится? – Она ухмылялась, и в этой улыбке было всё: и его позор, и его триумф. Он бы не просто позволил ей доминировать – он бы лично подставил ей свое горло, свои запястья, каждую часть своего блядского тела. Ему было плевать, будет это ласка или удар, раздробит она ему кости или выпьет его досуха. Лишь бы она смотрела только на него. Лишь бы в её мире не осталось места для бледных теней вроде Пьеро. Никто раньше не вызывал в нем таких желаний. Щупальца за его спиной сжимались всё сильнее, их присоски впивались в его собственные плечи, едва не ломая кости в этом приступе мазохистского экстаза. Арлекин задыхался, его лицо покраснело, а пот градом катился по лбу, разъедая глаза. – Ты такой жалкий… И почему это мне так нравится? – Её призрачная насмешка достигла пика, когда она в его воображении сжала его сильнее, готовя к финалу. – Ты уже все, Meu amor? Так быстро? Когда разрядка настигла его, она была похожа на контузию – острая, болезненная, выжигающая все мысли до пепла. Арлекин содрогнулся в конвульсии, его спина выгнулась, а щупальца безжизненно опали на пол среди мусора. Он замер, привалившись к обломкам сундука, и долго не мог прийти в себя. В темноте шатра его глаза горели совершенно безумным, фанатичным огнем. Он всё еще чувствовал на губах воображаемый вкус её кожи. – Моя… – прохрипел он, вытирая рот ладонью со шрамом. – Ты будешь только моей, чего бы мне это ни стоило. Он знал, что эта ночь изменила всё. Теперь он не просто хотел её – он был одержим идеей сломать её так же, как она только что сломала его в его собственных фантазиях. И в следующий раз, когда они встретятся, он не будет просить. Он возьмет своё, даже если ему придется вырвать это из её глотки. – Ты не отделаешься от меня, Селина, – Прошептал он, слизывая пот с верхней губы. – Я заставлю тебя укусить меня по-настоящему. Чтобы ты видела меня. Чтобы ты хотела меня уничтожить. Он поднялся, поправляя костюм. Истерика угасла, оставив после себя лишь фанатичный блеск в глазах. Он больше не собирался красть её внимание. Он собирался стать для неё таким кошмаром, от которого она не захочет просыпаться, пока не выпьет его кровь до последней капли – добровольно и с той же яростью, с которой она сегодня смотрела на Пьеро.. Он не просто хотел её внимания – он хотел, чтобы она стала его продолжением. Его любовью было желание сожрать её, растворить в себе, чтобы она больше никогда не могла смотреть на других, не могла ласкать чужие волосы и – тем более – не смела кусать чужие руки. Арлекин поднялся на ноги, и его щупальца, подчиняясь его новому настроению, медленно и грациозно поползли по полу, собирая обломки куклы Колумбины. Его взгляд прояснился, став пугающе сосредоточенным. Больше он не допустит ошибки.