Место под солнцем

***

Лежа в ванне, которая стала катастрофически тесной для её нового тела, Селина вновь чиркнула зажигалкой. Тусклый огонек на мгновение осветил кафельные стены, прежде чем жадно вгрызться в кончик сигареты. Тяжелый, горьковатый дым заполнил легкие, принося с собой покалывающую негу – ту самую, что в будущем обязательно обернется против неё кашлем и одышкой, но сейчас… сейчас это был единственный способ почувствовать себя собой. Она прикрыла глаза, чувствуя, как почти кипящая вода обжигает кожу. Обычный человек выскочил бы из такой ванны с криком, но Селина лишь глубже погрузилась в обжигающую жидкость, едва не мурлыча от странного, мазохистского удовольствия. Боль отвлекала от самого зуда под кожей, от фантомных ощущений хвоста, который сейчас неуклюже свернулся кольцами у её ног, занимая всё свободное пространство. Старые шрамы жгли, напоминая о горьком прошлом, смертях и о той ночи, когда её жизнь закончилась в первый раз. Селина лениво цокнула языком, едва царапая когтями одну из отметин, словно стараясь стереть. Её регенерация и правда была невероятной, глубокие раны затягивались за часы, но от шрамов она, увы, не спасала. Словно её новое тело решило сохранить историю каждого её взлета и падения. Каждая отметина отзывалась ноющей болью где-то глубоко в душе, там, куда не доставал никотин. И самым странным было то, что Арлекин и Пьеро... они жаждали получить такие же отметины от неё. Для них шрам не был уродством. Это было признание. Клеймо. Собственность. «Странно, непонятно и… чертовски интересно» – Подумала она, стряхивая пепел прямо в воду. Её начинало это слишком сильно привлекать. Они, все они. Селина медленно подняла руку. Пальцы, еще хранившие фантомное ощущение тепла кожи Пьеро и дрожь его тела, казались ей чужими в этом зыбком мареве. Сквозь клубы пара и горьковатый привкус дыма, заполнившего комнату, её ладонь выглядела бледным призраком. Она смотрела на свои ногти, на линии жизни, и видела там не судьбу, а его, его покорность, его стоны. На языке всё еще горело. Металлический, приторно-сладкий привкус крови Пьеро не исчезал, он впитывался в нёбо, становясь частью её самой. Этот вкус действовал сильнее любого вина, он дурманил, вымывал из головы остатки логики, оставляя лишь звенящий инстинкт. Она прикрыла глаза, и перед ней вновь возникла крыша. Она почти видела его. Как он сидит в полумраке, оглушенный её внезапным порывом. Как касался пальцами места укуса... Селина кожей чувствовала его торжество, смешанное с тихим ужасом. «Он жалеет. – пронеслось в её мыслях, и по телу вновь разлилась тягучая, горячая волна. – Жалеет, что не перехватил мои запястья, не прижал к крыше, не потребовал большего». Это помутнение было пугающим. В ту секунду, когда вкус его крови коснулся её губ, в ней что-то надломилось. Хищница внутри неё не просто хотела уничтожить его, она готова была сдаться ему. Ей хотелось, чтобы Пьеро, её вечный тихий созерцатель, перестал быть жертвой. Чтобы он взял эту власть, которую она так неосторожно выронила, и использовал её... Полностью, до последней капли. Она бы не сопротивлялась. В этом и заключалось её безумие. Она бы позволила ему разрушить свой контроль, сорвать маски, растворить её в себе. Это было не просто желание близости – это была жажда полной, сокрушительной самоотдачи, где нет больше Селины, а есть только этот сладкий металл на языке и его руки, наконец-то ставшие достаточно смелыми. Она коснулась кончиком языка нижней губы, чувствуя его фантомный привкус.

Нет, это был выбор.

Выбор сбежать после сладкой прелюдии и сохранить хоть каплю самообладания.

– Сумасшедшие... – Прошептала она в пустоту ванной комнаты, и её голос прозвучал низко, с едва уловимым рычанием и горькой улыбкой. – Весь этот цирк. И я. Она вытянула ногу, наблюдая, как капли воды медленно стекают по бледной коже, скапливаясь в неровных ямках около особо больших отметин. Эти шрамы были её наследством, её личной записью «заботы». Кем бы считала её семья, узнай они хоть каплю об этой новой жизни?

Чудовищем,

и они абсолютно правы.

Селина зажмурилась, и перед глазами всплыло лицо отца. Он бы точно взвел курок. Она видела это так ясно, что почти чувствовала холод металла у своего лба. Но самое страшное было не в этом. Он бы сделал это не из ненависти. Он бы плакал, его руки бы дрожали, но он бы выстрелил – из той самой уничтожающей, больной любви, которой он душил её всё детство. Для него «спасти» дочь значило не дать ей стать тем, на кого он охотится. Его любовь была пулей в затылок, чтобы она «ушла чистой», даже если уже поздно. И эта неоднозначность жгла Селину сильнее любого кипятка. А мам… Мачеха… Мириам бы не поняла. Она бы просто молчала, и это молчание было бы тяжелее всего, тяжелее любого крика или удара. Эта женщина была воплощением жертвенности, которая вызывала у Селины тошноту.

Потому что ты такая же.

Мириам была сильной – той изматывающей силой, что позволяет годами терпеть тирана, рожать ему детей и принимать в дом его «ошибку» на стороне. Она приняла Селину, залечивала её раны, сглаживала углы между ней и отцом… Но была ли в этом любовь? Или просто еще одна обязанность, которую нужно было нести с прямой спиной и улыбкой на губах? Опустившись ниже, Селина полностью погрузилась под воду. Звуки смолкли, сменившись тяжелым, гулким ритмом сердца. Мириам желала ей счастья, но она не научила Селину, что это такое. Для Мириам счастьем было отсутствие смерти сегодня. Для отца счастьем был меткий выстрел в цель. В этой семье уважаемых охотников любовь и боль были переплетены так туго, что девушка перестала различать их еще в колыбели.

Ласка всегда предшествовала удару, а забота пахла кровью.

Она ненавидела их за то, что они сделали её такой. За то, что теперь, когда Арлекин сжимал её до хруста ребер, а Пьеро подставлял свою плоть под её клыки, она чувствовала себя «дома». Для неё не существовало нежности без насилия. Она не знала, как любить, не причиняя боли, и не понимала, как принимать тепло, не ожидая, что оно обожжет. Эта путаница в чувствах была её проклятием – из-за неё страдали все, кто оказывался рядом. Любовь и ненависть для неё были не разными полюсами, а одним и тем же жгучим чувством, которое она выплескивала на окружающих. Она ранила тех, кто был ей дорог, и бежала к тем, кто её уничтожал, просто потому что её сердце было настроено на этот искаженный, охотничий ритм.

В этой семье все были жертвами.

Даже отец, который брал на себя «ответственность» убивать, считая это высшим актом милосердия для человечества. Кто-то должен взять эту ответственность за защиту людей. Селина всю жизнь бежала от этой ответственности, ненавидела их идеалы, но теперь будущее виделось ей липким, темным туманом. И больше всего в этом тумане она боялась потерять Хлою, даже не себя. Хлоя была единственным чистым, «человеческим» пятном в её жизни. Она была светом, который Селина отчаянно пыталась не очернить своим присутствием, своей сутью. Но чем глубже Селина уходила в себя, чем явственнее слышала скрежет когтей зверя внутри, тем отчетливее понимала: её близость ядовита. Она не просто ранит, она заражает всё, к чему прикасается. Она искренне боялась сломать Хлою, превратить её жизнь в такое же выжженное поле боя, каким была её собственная. Каждый раз, когда подруга смеялась или строила планы на будущее, Селина чувствовала себя предательницей, скрывающей под кожей бомбу с часовым механизмом. Ей было больно и страшно осознавать, что её любовь – это смерть. И если однажды она поймет, что её действия становятся для Хлои губительными, она сделает то, чему её всё-таки научил отец. Она возьмет на себя ту самую «ответственность», которую он всегда возносил как высшую добродетель. Она уйдет. Оставит Хлою одну, разорвет их связь по живому, не давая объяснений и не оставляя надежды на встречу. Это было бы её собственным «милосердным выстрелом». Но Селина знала, если она почувствует, что зверь внутри окончательно вытесняет человека, если её голод станет неуправляемым и она поймет, что может вернуться к Хлое уже не как подруга, а как хищник… тогда она пойдет до конца. Ради спасения Хлои она убьет себя. Она сама взведет курок любимого карабина или сделает шаг в пустоту, лишь бы не дать этой новой, уродливой сущности коснуться света подруги. Это будет финальный акт её любви – уничтожить себя раньше, чем она уничтожит ту, кто ей дорог. Эта готовность стать собственным палачом саднила в груди хуже любого шрама, выжигая изнутри последние остатки надежды на «долго и счастливо». Селина вынырнула, жадно, со свистом глотая воздух. Вода стекала по лицу, попадала в рот, смешиваясь с солеными слезами, которые она так и не научилась проливать открыто. Тело сотрясала крупная дрожь – не от холода остывающей воды, а от той бездны, в которую она только что заглянула. Она боялась смерти. Боялась до тошнотворного кома в горле, до ледяной дрожи в коленках, до первобытного, животного ужаса каждой клетки своего нового, сильного тела. Инстинкт зверя внутри неё требовал жить любой ценой, рвать и грызть, лишь бы продолжать дышать. Но если... если вдруг всё станет слишком нечеловечно. Если она увидит в зеркале только голодную тварь, готовую прыгнуть на единственного близкого человека... Она пойдет на это. Она станет собственным охотником.

Она возьмет ответственность.

Потому что её любовь – та самая, корявая, непонятная, привитая болью – всё же была сильнее этого липкого страха. – Бил был прав... люди слишком хрупки для нашей тьмы. – Прошептала она, и очередной всхлип разорвал грудь. Контролер видел эту грань. Он понимал, что мир людей – это тонкое стекло, которое разлетается в пыль от одного прикосновения их мира. И Селина чувствовала, как эти осколки уже режут её изнутри. Ей было страшно до безумия. Она хотела любить так, как её не научили. Без крови, без клыков, без этой извращенной ревности и желания подчинять. Она хотела простого человеческого тепла, которое не пахнет смертью. Но чем больше она этого хотела, тем сильнее ощущала вкус меди на языке. – Я не знаю, как надо… – Прохрипела она в пустоту ванной, и её голос окончательно надломился, превращаясь в жалкий шепот. В этом и заключалась её личная преисподняя. Она ненавидела охотников, их сухую праведность и пули, но она понимала их мотивы до последней капли. Она знала, почему её отец так крепко сжимал ружье.

Ответственность.

И одновременно она любила своих палачей – этих монстров под полосатым куполом, которые были единственными, кто видел её настоящую. Она любила их и хотела уничтожить в ту же секунду, чтобы прекратить эту агонию. Эта чудовищная неоднозначность была её истинным монстром. Тем самым, от которого не защитит ни один ритуал и не спасет ни одна пуля. Она была заперта в клетке собственного происхождения, чужой ошибки, и каждое её движение лишь сильнее затягивало петлю на глотке. Она была и дичью, и охотником в одном лице, и это представление обещало быть кровавым до самого конца... Но… Если бы Хлоя вдруг умерла… Всё было бы легче. Эта мысль вспыхнула в сознании ослепительной вспышкой боли, обжигая сильнее любого света, сильнее кипятка в ванне. Отвратительная мысль, гнусная, тошнотворная! Селине захотелось вырвать себе сердце за то, что она вообще позволила этим словам обрести форму в мыслях. Но за ядовитой оболочкой скрывалась пугающая, кристально чистая правда. Если бы Хлои не было в её жизни, Селина бы больше не сопротивлялась. Она бы не сгорала в этой удушающей тьме, пытаясь удержать ускользающие крупицы человечности. Она бы просто сделала шаг – один решительный шаг в бездонный, кровавый омут чудовищного цирка. Она бы позволила Арлекину, Пьеро и Шуту поглотить себя целиком, не оглядываясь, не мучаясь совестью, не боясь кого-то заразить своим ядом. Без Хлои ей нечего было бы терять. Не перед кем было бы оставаться «хорошей». Хлоя была её якорем. Она была той, кто научил Селину, что людей можно любить, а не только презирать или ненавидеть за их слепоту и эгоизм. Она показала ей мир, где можно просто смеяться, просто пить кофе, просто планировать завтрашний день, не ожидая удара под дых от судьбы. Хлоя видела в людях не добычу и не врагов, а живых существ, способных на тепло и любовь. И именно это знание теперь терзало Селину. Хлоя подарила ей надежду, которая теперь стала её персональной виселицей. Если бы не эта привязанность, Селина бы уже давно сдалась. Она бы нашла покой в своем безумии. Но пока Хлоя дышит, пока она верит в «ту самую Селину», девушка вынуждена вести эту изнурительную войну на два фронта. Она вновь погрузилась под воду, до боли зажмурив глаза, пытаясь заглушить этот вкрадчивый внутренний голос. Мысль о смерти подруги, принесшая мимолетное, постыдное чувство «облегчения», заставила Селину содрогнуться от такой лютой ненависти к самой себе, что вода вокруг, казалось, начала вновь закипать. «Я монстр не потому, что у меня растут рога, – Думала она, чувствуя, как легкие начинают гореть без воздуха, а в ушах нарастает звон. – Я монстр, потому что ради собственного покоя я готова лишиться последнего света в своей жизни. Я готова желать ей смерти, чтобы перестать чувствовать вину за то, кто я теперь». Она резко вынырнула, отплевываясь от мыльной воды, и судорожно вцепилась в края ванны, так что сталь жалобно скрипнула под её когтями. Теперь она понимала всё отчетливо, её борьба – это не просто попытка не стать зверем. Это безнадежная попытка не позволить зверю внутри стереть память о том добре, которому её научила Хлоя.

И этот бой был проигран заранее.

Чем сильнее она любила подругу, тем больше тьмы требовалось, чтобы защитить этот хрупкий мир от самой себя. Чтобы не сорваться, чтобы не укусить, чтобы не заразить. Она была заперта. Хлоя была её спасением и её вечным приговором. И от этого осознания хотелось выть громче, чем любому волку в полнолуние. Селина посмотрела на свое отражение в мутном зеркале. Она не умела любить чисто. Её любовь никогда не будет прозрачной и легкой, как у нормальных людей. Она всегда будет приправлена ненавистью, подозрением и желанием уничтожить объект своей привязанности, прежде чем он уничтожит её. Это было в её крови – наследство охотников, которые целовали своих детей перед тем, как уйти убивать. И самое пугающее было в том, что Арлекин, Шут, Пьеро, Бил и даже Доктор видели это в ней. Они читали её, как открытую книгу с вырванными страницами. Они видели эту надломленность, эту готовность принести себя в жертву ради призраков прошлого или призрачного спокойствия будущего. Они видели, как она корчится в попытках сохранить «человеческое», и это доставляло им почти физическое удовольствие. Они цеплялись своими когтями за эту её слабость – за её привязанность к Хлое, – затягивая её всё глубже в свой домашний, кровавый цирк. Они знали, чем сильнее она будет бояться за Хлою, тем легче ей будет в итоге сдаться им. Ведь в их мире, среди шатров и вечных сумерек, ей не нужно будет бояться за чью-то чистоту. Здесь всё уже давно было пропитано гнилью, гримом и пороком. Здесь её «грязная» любовь, смешанная с яростью, была не проклятием, а единственной, желанной валютой. Они ждали, когда она окончательно сломается. Когда она поймет, что единственный способ спасти Хлою – это полностью исчезнуть в их объятиях. И Селина чувствовала, что этот момент наступает. Завтра она снова наденет фартук, снова будет улыбаться клиентам, но в глубине её глаз уже поселился этот цирковой оскал, предвкушающий неизбежный финал.

***

Держа в руках мягкую пижаму, Селина нежно проводит рукой по прохладной ткани, и на её губах расцветает редкая, почти забытая улыбка. Нежно-фиолетовый оттенок, словно легкое прикосновение, бьет по памяти, напоминая об их давнем диалоге с Хлоей. Он уносит её прочь от запаха крови, от хаоса цирка, от собственных разрушительных желаний и мыслей. Хлоя угадала её любимый цвет с первого раза… Точнее, у Селины до этого момента даже не было любимого цвета. В мире охотников не было места таким легкомысленным вещам. Существовали лишь цвета крови, пороха и выцветшей зелени леса, где прятались чудовища. Они шли по парку медленно, шаги в такт лёгкому шелесту листвы. Хлоя уселась на скамейку у пруда, развернула батон и отрывала кусочки хлеба, кидая их уткам. Солнце играло бликами на воде, и её лицо светилось, будто внутри у неё горел маленький огонёк. Она повернула голову к Селине и спросила, словно это было самое естественное и важное в мире: – Твой любимый цвет случайно не фиолетовый? Вопрос прозвучал так просто, что Селина сначала подумала, будто Хлоя говорит даже не с ней, а с этими перекормленными утками. Но в глазах подруги была искренность, и тон без всякого намёка на насмешку. Хлоя сидела, опершись локтями о колени, волосы светлым вихрем струились по ее спине, а на губах та самая улыбка, которая всегда сбивала Селину с толку, такая мягкая, беззащитная и отчаянно настоящая. – Да. Ты права. Хлоя вздрогнула от радости, глаза её вспыхнули, она хлопнула в ладоши случайно разгоняя птиц, и от этой детской победы у Селины в миг покраснели щеки и даже уши. Это было новое чувство – не страх и не раздражение, а тёплый румянец, который разливался от груди и делал голос легче. Она не понимала, почему это так важно, но сразу почувствовала, что слово «фиолетовый» теперь заняло в ней уголок, который раньше занимала только осторожность. С тех пор фиолетовый для неё стал самым родным цветом. Это был цвет Хлоиной души, цвет её тепла, цвет того мира, где не нужно было прятаться или бороться. Это был символ нежного, хрупкого счастья, которое подруга подарила ей, даже не осознавая этого. Иногда, в ночной тишине квартиры, когда было совсем тоскливо, она доставала маленький камушек, который Хлоя покрасила намеренно в фиолетовый оттенок специально для нее. Камень удобно лежал в ладони, тёплый от её кожи. Она рассматривала его, вспоминала подругу – её хлопки, хлебные крошки и счастливых уток, и понимала, что теперь фиолетовый связан с уязвимой частью души, которой она позволила существовать. Это была не детская слабость, а аккуратно спрятанная броня. Первый мост между жёстким миром охотников и тем, что Хлоя приносила в её жизнь. Селина прижала пижаму к груди. Фиолетовый. В нём не было ни капли крови, ни тени притворства как у Шута. Он был чистым, как сама Хлоя, и это было одновременно спасением и проклятием. Спасением, потому что он напоминал ей, что есть ради чего держаться. Проклятием, потому что каждый раз, глядя на него, она чувствовала, как её собственная тьма контрастирует с этой чистотой.

***

Провожая Пьеро взглядом, Шут ощущал, как в груди что‑то щёлкает, будто старая коробка с механизмом снова привела себя в действие. Пьеро скрылся в своем шатре, буквально сверкая от радости, лёгкая походка, руки вечно в движении, радость, от которого искры летели во все стороны. Его настроение было заразительна, но Шут спрятал свою реакцию за чашкой кофе. Пар окутал лицо, горечь напитка обожгла язык, и он тихо цокнул, будто так и полагалось реагировать на успех другого. Должно быть, Арлекин сейчас сходит с ума. Снова. – Она пометила их… Их двоих. – Сказал Билетный Контролёр, повторив траекторию взгляда друга, и его улыбка отразилась только в глазах, уголки губ не дрогнули, но взгляд заискрил с тонкой угрозой и пониманием. – Это может стать проблемой. Он кивнул, словно подтверждая нечто скрытое, и пальцы его машинально постучали по столу. В голосе слышалась смесь предвкушения и тревоги – мелкая дрожь, которую мог почувствовать только тот, кто привык замечать мелочи. – Она и так одна большая проблема. – Ответил Шут, театрально раскинув руки и, на мгновение, закрыл глаза задумчиво цокая. Мягкое кресло прогнулось под его фигурой. Пальцы медленно обвили кружку чуть сильнее, обжигая пальцы сквозь перчатки. – Raposa rebelde... Внутри него боролись противоречия – раздражение от того, что кто‑то может навредить их планам, и притягательная искра любопытства, которая всегда разгорался при виде ее непокорной души. – Вряд ли она до конца понимает, что это значит. – Бил пожимает плечами, бросая взгляд на шатер Арлекина. Он физически мог чувствовать волны ненависти исходящие оттуда, и от этого его ухмылка стала шире. – Но понимают они. Шут недовольно ведет плечом, сбрасывая недовольство от чужих слов. Бил заметил это сразу. Он улыбнулся своим привычным, лёгким образом, но в этом жесте таилась новая нота, интерес, почти болезненный и непривычный ни для кого из них. – Тебе она нравится. – Произнёс он без издёвки, скорее как диагноз. Он видел, как Шут прикрывает эмоции маской равнодушия, видел, как тень заинтересованности пробегает по его лицу и не может быть полностью скрыта. – Убирать ее уже слишком поздно. Шут ответил ядовитой улыбкой, той самой, что могла быть и угрозой, и обещанием. Но пальцы его дрогнули, и он сжал кружку сильнее, пока когти не врезались в фарфор. Взгляд его стал острым, как лезвие. Он и сам не понимал, чем именно её появление в их жизнях его поразило. То ли тем, что она не вписывалась в обычные рамки, то ли тем, что в ней мешались свет и опасность в равных пропорциях. Внутри этот микс рвал его на части, желание разгадать и страх быть уничтоженным собственными эмоциями. Билетный контролер, прислушался к паузе. Он тоже чувствовал странное тепло в груди, когда думал о ней. И это тепло было не похожим ни на что, что он испытывал прежде, не просто восхищение, а нечто личное, почти болезненное. Она не похожа на Колумбину, но что-то в ней было такое, чего не мог понять даже он. Шут представлял её в тысяче вариантов: огненной и взрывоопасной, уязвимой и хрупкой, обнажённой от страхов или спрятанной в маске. Он видел, как она горит, как отбрасывает искры своей натуры, и это заставляло его дышать чаще, глубже. В голове всплывали сцены, её взгляд, неравная улыбка, их объятья, тот момент, когда она вырывается и уходит прочь, оставляя после себя провал тишины, и тихое, почти горькое удовольствие внутри него. И в этой тишине рождалась наслаждающая, почти животная потребность – понять, разгадать, удержать.

Здесь ей будет лучше, безопаснее, сытнее чем среди этих глупых людишек,

Тут о ней позаботятся.

Её хотелось именно разгадать, а не сломать. Это ощущение сидело глубоко и гулко, как оставшийся отголосок представления. Щемяще красивое и опасно притягательное одновременно. Шут опустил кружку, и звук удара по столу прозвучал как начало новой сцены, тихой, но неизбежной. – Покажи её. – Попросил он, почти приказывая. Бил лишь улыбнулся. Он провёл ладонью по холодному зеркалу, поверхность рябнула и на короткий миг стала словно вода. Шут шагнул ближе, и запах кофе и ванили ударил по нежному обонянию. Отражение не просто появилось – оно вырывалось. Селина стояла напротив зеркала в ванной, совершенно нагая, со своими рогами и хвостом, и стекло показало её так, словно это было окно в чужую жизнь. Внезапно Шут почувствовал, как что‑то в нём замерло: её взгляд не был пуст. Он горел, пылал. Жгучая, живая ненависть делала лицо плотнее, вытягивала черты, и в этом взгляде было от зверя больше, чем от человека. Он видел, как она медленно разжала кулак, как пальцы вытянулись в когти. Не театральный жест, а автоматический, почти привычка. Наблюдал, как ее когти царапали кожу предплечья, перекрывая старые шрамы, на руках оставались тонкие красные полосы, кровавые, но горячие, как прикосновение. Каждый раз, ее красивое лицо искажалось от боли и от облегчения одновременно. – Арлекин и Пьеро ломают её слишком быстро. – Пробормотал Бил, недовольно качнув головой. В его голосе не было жалости, скорее раздражение, как мастер, который видит как кто-то портит редкую вещь неумелыми руками. – Она не выдерживает. Он видел, как её прочность таяла под чужими, их требованиями, как её личность скрещивалась с их ожиданиями и ломалась от этого. Шут почувствовал, как в нём вновь проснулось что-то давно забытое. Он наклонился к зеркалу, как к живому человеку, и шепотом, почти невнятно, проговорил: – Я предупреждал их. – Прошептал он, и в комнате повисла тонкая нота напряжения. Он чуть наклонил голову, вслушиваясь в рябь зеркала, а там, в другом мире, что‑то изменилось. Шут почувствовал, как у него по коже пробежала дрожь. Её обнажённое тело выглядело уязвимым, но именно эта уязвимость становилось оружием, не для посторонних взглядов, а для самой себя. Шут видел, как на лице играли сотни эмоций: от стыда до ярости, от отчаяния до гордости. Селина вдруг замерла, её голова дернулась в сторону, как у хищника, услышавшего хруст ветки. Взгляд желтых глаз впился прямо в зеркало. На мгновение ему показалось, что она смотрит ему в самую душу. Её ноздри трепетали, впитывая запахи, которых не должно было быть. Она горько, по-человечески, усмехнулась собственному отражению. – Бесполезно, их ничем не перекрыть! – Прошипела она, глядя на старые шрамы на своей коже. Она резко схватила полотенце, и грубая ткань начала впитывать кровь. Каждое её движение было пропитано яростью и отвращением к самой себе. Она стерла капли с кафеля, бросила полотенце в корзину и, не оборачиваясь, вышла из ванной, оставив после себя лишь запах остывающей воды и едва уловимый аромат железа. Зеркало вновь отразилось рябью, и на этот раз ее фигура пропала, показывая лишь им их отражение. – Поговори с Пьеро и Арлекином, напомни им, что их действия могут быть губительными.

***

Она облачилась в мягкую, нежно-фиолетовую пижаму, ощущая под пальцами знакомую ткань. Улыбка коснулась её губ. Подарок Хлои, символ того мира, который Селина так отчаянно пыталась сохранить. Девушка лениво упала на постель, чувствуя в животе приятную тяжесть от быстрых, но таких успокаивающих калорий. Раньше она предпочитала спать голой, совершенно ничего и никого не стесняясь. В своём старом мире, где единственным, кого она боялась, был отец, а единственным «незваным гостем» – собственные воспоминания. Но сейчас… сейчас, зная, что её жизнь полна тех, кто с лёгкостью пройдёт сквозь запертые двери, Селина надела подаренную одежду. Это был тонкий, почти символический барьер. Она знала, что они рано или поздно заявятся, это было слишком очевидно. Она повела носом по подушке, чувствуя тонкие, но такие знакомые ароматы… Пьеро, Арлекин и даже… Шут? Мысль о судочках в холодильнике всплыла как маленький укол. Вчера – пусто, сегодня – аккуратно сложенные порции, отмеченные наклейками, тепло ещё не до конца ушло из пластиковых крышек. Казалось бы, мелочь, и всё же, эта странная забота ее напрягала. Она могла представить руку, которая заботливо ставила порции еды в ее холодильник, но никак не могла представить, что это та же рука принадлежала Шуту. Её тело реагировало инстинктом, на коже собиралась в густое напряжение, ладони хотели сжать края подушки, но в то же время – тянулась к теплу, к заботе как к лекарству. Противоречие было слишком острым и уютным. Благодарность за еду и раздражающее осознание, что за эту заботу необходимо чем-то платить. Она натянула одеяло до самого подбородка, стараясь устроиться поудобнее, но рога то и дело цеплялись за наволочку, а хвост, длинный и непокорный, никак не желал мирно лежать под тяжелой тканью, то нервно подергиваясь, то обвиваясь вокруг ног. В темноте квартиры каждый шорох казался шагом. Селина замерла, прислушиваясь к свисту ветра за окном, который пытался замаскировать любые посторонние звуки. Она знала, что замок на балконной двери – лишь формальность для таких, как Арлекин и Пьеро. Если они захотят прийти, они просто возникнут из теней, как призраки, не спрашивая разрешения, не стуча в дверь. Внизу, в переулке, вновь прозвучал резкий звук, то ли упавший мусорный бак, то ли что-то другое. Обжигающе кольнуло в животе, и Селина инстинктивно прикусила язык, кутаясь в одеяло сильнее. Не сейчас. Ей не нужно было лишних эмоций и ожиданий сейчас. Утренняя ревизия в кафе, её работа, её попытка держаться за остатки нормальной жизни, гнали её в сон сильнее, чем их возможное присутствие. Завтра нужно быть собранной, улыбчивой, а не засыпать на рабочем месте. Она закрыла глаза, стараясь сосредоточиться на вкусе недавно съеденного шоколадного печенья, который еще едва заметно горчил на языке. Этот человеческий ритуал, еда, душ, пижама - помогали ей верить, что она всё еще хозяйка своей жизни. Что она контролирует хотя бы эти простые, земные действия. Даже если хвост у её ног периодически подергивался, реагируя на малейшие звуки, а подсознание уже подбрасывало образы Пьеро, караулящего её сон под окнами, или Арлекина, насмешливо наблюдающего из тени. Она отгоняла эти мысли. Завтра. Завтра будет новая битва за человечность. А сейчас только сон. Сон начал медленно затягивать её в свои сети, тяжелый и вязкий, словно густой сироп. Последней мыслью перед тем, как окончательно провалиться в забытье, было странное, пугающее осознание: она больше не боится их. Не их присутствия. Она боится того, что однажды, проснувшись от их шагов в коридоре, она не захочет их прогонять. Что её тело, её душа, слишком уставшие от борьбы, сами потянутся к той тьме, которую они несли.

***

В темноте квартиры раздался тихий, почти неслышный скрип, который не смог заглушить даже гул города. Селина, балансирующая на грани глубокого сна, мгновенно проснулась, но не стала вскакивать. Слишком много сил было потрачено на душ и попытку устроиться поудобней, чтобы сейчас разыгрывать испуганную девицу. Девушка лишь приоткрыла один глаз и издала низкий, вибрирующий рык, который зародился где-то глубоко в её груди и вырвался наружу сквозь плотно сжатые зубы. Этот звук был больше предупреждением, чем выражением страха. Пьеро, пойманный с поличным, замер на самом краю матраса. В тусклом лунном свете, проникающем сквозь окно, его бледное лицо казалось маской, вырезанной из кости. Он застыл в крайне неловкой позе: скорёжившись, подтянув к себе длинные конечности и едва смея дышать. Его глаза, огромные и полные немого обожания, смешанного со страхом, не мигали. – Какого хрена? – Прошипела Селина, окончательно открывая глаза. – Опять ты, да сколько можно?! Странно, но внутри не было ни отторжения, ни паники. Наоборот, недавняя сцена на крыше, та дикая, грязная близость, которую они разделили, оставила после себя странное, почти сумасшедшее спокойствие. Он принадлежал ей. –Ты вообще знаешь, что такое личные границы? – Он не должен узнать об этом. Это было неправильно, но её тело, её разум, измученный бесконечной борьбой, принял это как должное. Он был здесь. Ну и пусть. – Я... Я волновался. Она буквально видела, как в голове Пьеро с бешеной скоростью вращаются шестерёнки. Его взгляд метался от её рогов к разорванной шторе, затем к её лицу. Он явно мучительно подбирал слова, что-то среднее между извинениями за вторжение и поэтическим признанием в том, что он просто не может дышать, если не видит её сна. Процесс его «самооправдания» затянулся. Пьеро открыл было рот, чтобы выдать очередную печальную тираду, но Селина не дала ему этой возможности. Её рука, увенчанная острыми когтями, резко метнулась вперед. Она ухватила его за воротник и с неожиданной силой дернула на себя. Она обязательно пожалеет об этом решении, но это случится уже завтра. Пьеро, ошарашенный прямотой, потерял равновесие и нелепо завалился на бок. Простыни смялись, завалявшись в складки, а его тело оказалось в кольце её рук – не жестком, а уверенном, как кандалы, в которые хочется сдаться. Она смотрела на него внимательно, читая его эмоции, плечи дергались, дыхание рваное, глаза пытались зафиксировать мысль. Вдыхая полной грудью, она ловила его запах, и в его аромате что‑то изменилось. Раньше там были только нежная роза и тихий привкус сладкой ваты, а теперь в них вплелись её собственные ноты. Терпкость карамели, ароматный кофе, след её дыхания, который будто отпечатывается на одежде и коже. Эта неожиданная гармония запахов действовала на неё почти как признание, он впитал её, пах ею и мысль об этом разлилась по груди жаром. Её удовлетворённая усмешка была не злой и не насмешливой, это была улыбка, которой отмечают победу, пусть она еще и не представляла какую именно. Селина аккуратно, но с ощутимой силой уложила его голову на подушку, не жестоко, а нежно, как тот, кто бережно фиксирует то, что хочет сохранить неподвижным. Затем она накрыла их обоих тяжелым одеялом. Под ним терялись контуры, исчезали лишние звуки коридора и ее кровать стала их маленьким миром. Дыхания сливались, запахи смешивались, и время словно замедлялось до ритма их сердец. – Мне завтра на работу, ты совесть имей! – Она отрезала, но голос у неё получился тихим, сдержанным, как будто она старалась прогнать не только Пьеро, но и саму ту волну нежности, что поднималась в ее груди. Селина закрыла глаза и уткнулась носом в подушку, пытаясь зафиксировать свое спокойствия. – Если собрался тут торчать, то хотя бы лежи смирно и не скрипи. Она сказала это ровно, без улыбки, подчёркивая рамки, пусть эта странная близость будет, она не против. Под одеялом Пьеро замер. Его тело выглядело каменным, вылепленным из воздуха и старалось не выдать ни малейшего движения. Но через ткань она чувствовала другое, тонкую, дрожащую жизнь. Едва ощутимые толчки в груди, вибрации вдоль мышц, мелкие подёргивания от кончиков пальцев до лодыжки. Это было и восторг, и страх. Восторг от того, что получилось получить её близость, даже в таком простом, почти абсурдном акте. Страх перед тем, что она может передумать. Её хвост, непроизвольно и одновременно собственнически сжавшись вокруг холодной щиколотки, работал как очередная метка и крепление сразу. Это говорило без слов: ты здесь, ты мой, и я знаю это. Контраст между тёплым, мягким телом хвоста и ледяной кожи под ним был почти электрическим, он вызвал у неё лёгкую, почти невольную улыбку, не злую, а тихо удовлетворённую. Это была не агрессия, а подтверждение собственности, печать принадлежности, наложенная мягким прикосновением, а не насилием, как в тот раз. Она провела ладонью пространству между ними, ощутив под пальцами его ладонь, тускло прижатую к другому телу под одеялом. Дрожь сна сдавливала веки, но она упрямо боролась с желанием закрыть глаза, ей было важно понять кое-что. Аккуратно, хирургически точным движением она подхватила край перчатки и стянула её с его пальцев – не торопливо, не ласково. Взгляд скользнул по коже, там, где раньше были её зубы, остались розоватые, чуть вздутые следы отпечатки небрежного опознания, ее личная подпись на плоти. Её попытка понять мотивацию была почти лабораторной. Зачем он это хотел, какую пустоту или нужду хотел заполнить этим знаком? Она искала в себе рациональное объяснение. Но вместо ясного ответа она почувствовала под грудью тепло, медленно разгорающееся. Не мысль, а отклик тела, запахи смешиваются, и в этом смешении что‑то разгорается. Он пахнет ею, и в этом не было загадки - был факт, спокойный, но в тоже время невероятно возбуждающий. Пьеро вздохнул, коротко и внезапно, словно воздух возвращался в лёгкие с усилием. Он лежал неподвижно, словно бревно, боясь малейшего движения. Его сердце, которое обычно было холодной скалой и пряталось под бронёй, сейчас билось так явно, что ему казалось, она слышит его сквозь толщу одеяла, глухой, мощный стук, напоминающий обрушивающийся ритм. Наконец глубоко вдохнув, она сознательно отпустила его ладонь – не от холодности, а от банальной усталости. Она устроилась на подушке удобнее, скользнув плечом к мягкости, и дала себе позволение наконец расслабиться. Под одеялом Пьеро по‑прежнему не двигался, не дышал громко. Его тишина превратилась в молитву, мольбу о том, чтобы не разрушить хрупкое, едва установленное равновесие. Он получил то, что долго искал. Близость и принятие в бытовой форме. С одеялом в её кровати, с маленькими запретами, которые делали это простым, понятным рубежом между ними. Эта рутина стала для него убежищем на сегодня. Она ловила запах спокойствия и ванили от подушки, чувствовала тепло его дрожащей щиколотки у своего хвоста. Эти мелочи действовали как успокаивающий ритуал, он здесь, он тих. Это доверие странно успокаивало и потому ценно. Прошлое, где она бегала и пряталась, где каждый день был схваткой за выживание, за сытость, сейчас отодвинулось в задний план. Медленная, плотная усталость побеждала инстинкты. Она прижала ладонь к подушке, почувствовав ритм его сердца сквозь ткань. В голову лезли мысли – и не одна забота о собственной безопасности, а простая, звериная экономия сил, пусть он лежит, пусть дрожит, пусть верит. Пусть это будет его наградой за то, что он пришёл. – Спи. – Буркнула Селина, не открывая глаз. Её голос был коротким, как приговор и как обещание одновременно. И он послушался, потому что в этот момент её спокойствие было для него дороже любых слов. – Сладких снов.

***

Пружины с очередным скрипом поведали об присутствие ещё одного тела – и тишина в комнате лопнула, как натянутая струна. Селина почувствовала, как личное пространство, которое она так бережно обороняла, стало проходным двором. Но вместо всплеска паники в груди или злости, пришло странное, почти неправильное спокойствие – будто ещё одно дыхание рядом было не угрозой, а знаком того, что мир снова встал на свои места. Из темноты вырвались ядовито‑зеленые глаза. Арлекин сидел на краю матраса, скрестив руки на груди, его щупальца гневно извивались в полумраке. В его позе читалась напряжённая готовность. Словно наэлектризованный воздух перед бурей – и в этом было что‑то пугающе завораживающее. Пьеро проснулся мгновенно. Инстинкт сработал быстрее слов, он рванулся вперёд, защитно пригибаясь и накрывая тело Селины своим, как будто мог заслонить её от ядовитого свечения. Его длинные пальцы вцепились в одеяло, в горле взвился тихий рык – защита той кто дороже всего. Его глаза, мгновенно привыкшие к полутеням, сразу же заострились на зелёных огнях, в них не было примирения - только злость, готовая перерасти в ярость. Он сжал зубы, ловил каждый мускул на лице Арлекина, каждое движение щупалец, как предвестник удара. Селина не почувствовала отторжения ни к одному из них. Недавние сцена на крыше, да и в переулке, оставила на ней свой странный отпечаток, не рвение к разрушению, а ровное молчание, принятие неизбежного. Она понимала, что оба – и нежный Пьеро, и ядовитый Арлекин – пришли по‑своему к ней, оба были частью той новой реальности, и ей было лень тратить силы на демонстративное отторжение. Она покажет это потом, но сейчас ей нужен простой сон! Она хотела покоя – простого, человеческого покоя, который сейчас казался дороже любой победы. Когда Пьеро еле‑еле выдохнул, Селина уже еле сдерживала раздражение, она не хотела, чтобы ситуация разрослась в ночную драму. – Да вы издеваетесь… – Прорычала она, обнажая отголосок прежней дикости. Она резко толкнула Пьеро в грудь, чтобы и тот вернулся на свою половину кровати. Ей не нужен был живой щит – ей нужен был сон! Пьеро отшатнулся, но не уперся в протест, вместо этого он повернул голову и увидел насмешку Арлекина. – Назад. – Коротко приказала Селина, переводя взгляд на Арлекина. – А ты... какого чёрта ты тут забыл? Я что вам, ночлежка для бездомных? Нет, давайте весь цирк будет шляться по моей однушке! Арлекин усмехнулся, и в этоё усмешке слышалась колкая сталь. – Как трогательно... – Прошипел он, голосом, где слышался металл и искра. – Наша маленькая лисичка нашла себе «защитника». Пригрела на груди этого фарфорового страдальца. А я-то думал, ты ценишь уединение, Селина. Оказывается, ты просто выбираешь компанию поскучнее. Его щупальца чуть-чуть дернулись, словно в ожидании ответного удара, не столько физического, сколько слова, взгляда или жеста, который мог бы уколоть его сильнее. Движение было почти незаметным, но в комнате оно прозвучало громче любого шума, тонкий нервный тремор, который выдает всю болезненную пустоту за маской самоуверенности. Он хотел получить этот удар, и в этом желании было что-то больно сродни облегчению, лучше принять боль, чем гореть в мыслях. Селина догадывалась почему, чувствуя на языке фантомную пряность крови Пьеро. Но вместо ярости, обвинений или вины, она лишь тихо вздохнула, принимая свою судьбу. И их. Пьеро, напротив, держался молча. Его пальцы вцепились в край одеяла, ногти врезались в ткань, но в его глазах…там было молчаливое признание, что он доверяет ей даже тогда, когда рядом тот, кто пахнет ею самым неприятным и опасным образом. Селина ответила не криком, а спокойной, хищной усталостью: – Хватит. – Её голос был тихим, но уверенным, но в нём не было истерики, только стальная усталость. – Я не хочу выяснять отношения ночью, Арлекин. Завтра у меня ревизия в кафе. Арлекин фыркнул, презрительно, готовясь выдать очередную колкость, но не успел. Её ладонь, увенчанная острыми когтями, резко метнулась вперед. Она нежно, но властно схватила его за запястье и потянула на себя, буквально вынуждая его упасть на неё. Арлекин, всегда привыкший контролировать, к собственному ошеломлению, вспыхнул, как сухая спичка, поднесенная к открытому огню. Жар полыхнул в его венах, выжигая остатки самообладания. Его тело, мгновение назад готовое к смертельному бою, вдруг предательски обмякло. Он навис над ней, окутанный её запахом, чувствуя под собой мягкость её тела и жесткость её воли. Он замер, тяжело дыша. Несколько раз моргнув, он словно пытался стряхнуть наваждение и проанализировать ситуацию холодным рассудком, но логика пасовала перед ней. Его зеленые глаза, обычно полные насмешки, теперь лихорадочно сканировали её лицо. Он жадно впитывал каждую деталь, пока его взгляд не замер на её губах, влажных, манящих, хранивших вкус чужой крови. Он отчетливо, почти слышно сглотнул, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как признание его капитуляции. Он бросил взгляд на Пьеро. Тот хмурился, продолжая впиваясь когтями в одеяло, но молчал, его тело было натянуто, как струна, готовая порваться от любого движения и броситься в бой. А затем Селина, без лишних усилий, толкнула Арлекина чуть в сторону, укладывая его на подушки с противоположной стороны и шикнула. Она потянула одеяло, пытаясь накрыть их уже троих, мысленно сетуя, что размера покрывала совсем не хватает. Надо бы прикупить побольше. И в этот момент, когда она, нежно, укладывала его рядом с собой, весь его пыл, вся ярость, вся ревность – всё это схлынуло, как волна. «Что за чертовщина?» – пронеслось в голове Арлекина. Он ожидал сопротивления, борьбы, криков, бойни. Но её жест был настолько будничным, настолько… домашним, что это мгновенно остудило его. Он, Арлекин, великий и ужасный, только что был уложен в постель, как непослушный змееныш. И это было странно. Невероятно странно. Но приятно. Но вместе с этим пришло и какое-то болезненное, почти непристойное облегчение. Её прикосновение, даже такое простое, было электрическим разрядом. Пьеро сжал зубы, но не стал спорить. Он смотрел на Селину с той благоговейной, беззащитной верой, которая царапала ее ребра сильней чем хотелось бы. В спальне повисло безмолвное напряжение: трое в одной постели, запахи смешивались – её кофейный, его спокойный аромат и тот самый, тёмный шлейф на Арлекине. И в этой смеси каждый чувствовал своё. Одна – усталость и странное принятие неизбежного, другой – робкое облегчение, третий – желчную готовность ждать и наносить удар, если понадобится. Селина вытянулась, стараясь найти удобную позицию между их телами, и снова почувствовала ту же мысль, что и перед сном, ей сейчас важнее покой и утренний экзамен жизни, чем драма ночи. Но где‑то глубоко, под одеялом и трением тканей, знала, что это временное равновесие, и завтра кто‑то из них сделает шаг первый. – Ох, хищница… – Начал было Арлекин, косясь на Пьеро, но его голос был непривычно приглушенным. – Так ты любишь такие игры... Его руки скользнули по ее талии, но Пьеро быстро перехватил его ладонь и швырнул обратно. – Ещё одно слово… – Селина выставила когти, едва не коснувшись его щеки, и Арлекин почувствовал, как холод царапает его кожу. – И я использую твой язык как чесалку для когтей. Спи. В комнате воцарилась тяжелая, абсурдная тишина. Селина легла обратно, оказавшись зажатой между двумя мощными, опасными и совершенно ненормальными существами. От одного веяло холодной тоской, от другого обжигающим гневом. Но, как ни странно, их присутствие, замкнутое в этом тесном пространстве, создало какое-то странное давление, под которым её собственная натура наконец успокоилась. В голове наконец стало тихо. Словно два хищника, оказавшиеся в одной норе, не смели пошевелиться, чтобы не спровоцировать третьего, самого опасного своей мятежностью. – Если кто-то из вас шевельнётся – убью. – Пробормотала она, чувствуя, как сознание наконец-то начинает уплывать в сон. – Спокойной ночи... Всем. Арлекин и Пьеро замерли. В темноте их глаза встретились над головой Селины, обмениваясь ненавидящими, но полными понимания взглядами. Ни один из них не посмел шелохнуться. В эту ночь в квартире произошло нечто немыслимое: два монстра, которые должны были терзать друг друга, просто лежали в одной постели, охраняя сон той, которая умудрилась приручить их своей усталостью. И Арлекин, несмотря на всю свою ярость, чувствовал, как её запах, её тепло, её властное спокойствие проникает в него, успокаивая его собственную бурю. И это было самым странным и самым желанным ощущением, которое он когда-либо испытывал.