Место под солнцем

Поскольку в кафе объявили выходной, Селина решила не давать себе ни минуты на опасное самокопание. Липкие воспоминания о недавнем утре всё еще пытались опутать её разум, но она решительно оборвала их. Ей нужны были ответы, и она уже поняла, что в их безумном цирке информация всегда была самым дорогим товаром. Но сначала нужно было разобраться с делами насущными. Даже на расстоянии Селина чувствовала этот шлейф катастрофы, бедный голубь Тимми окончательно захворал от стресса, вызванного бесконечным хаосом в жизни своего хозяина, и теперь наотрез отказывался от еды. – Бедный, бедный Геральт... Селина не стала пускаться в рассуждения о том, почему птица решила объявить голодовку именно сейчас, а не как только этот червяк его нашел. Она просто нашла нужный лечебный состав в квартире Хлои и оплатила бедному голубю самую быструю межштатную доставку прямо к порогу дома. Глядя на подтверждение заказа в телефоне, она лишь криво усмехнулась. От Тимми было плохо всем: людям, птицам, кажется, даже самой реальности вокруг него. И что Хлоя нашла в этом ходячем стихийном бедствии? Впрочем, чужая душа - потемки, особенно если эта душа влюблена в кого-то вроде Тимми.

Ну ничего, подождем пока Хлоя с ним наиграется.

Закончив с просьбой подруги, Селина решительно направилась в деловую часть города. Каждое нажатие каблучков по асфальту отдавалось в голове ритмичным «сейчас или никогда». Она везла с собой последние отложенные деньги, намереваясь потратить их на того, кто пугал её больше всех обитателей цирка вместе взятых.

Доктор.

Она понимала, Доктор, конечно, и так готов препарировать её вопросами и делиться крупицами информации о её природе, но его стоило задобрить. Сделать так, чтобы он стал чуть более снисходительным, чуть менее... клиническим. Благо, Арлекин, в один из моментов своей откровенности, шепнул ей, что жутковатый врач питает слабость к редким, а порой и опасным дарам природы. Именно поэтому Селина уже битый час бродила среди рядов огромного садового центра. Вокруг благоухали нежные пионы и кричали своей яркостью голландские тюльпаны, но всё это было не то. Она поминутно сверялась со смартфоном, листая «Словарь языка цветов» и гугля латинские названия. Доктору не нужны были «признания в любви» или «символы чистоты» – ему требовалось нечто, резонирующее с его собственной извращенной любовью к биологическим странностям. – Амариллис? Слишком гордо. Аконит? Слишком банально… для него. – Бормотала она под нос, игнорируя странные взгляды консультантов. Её поиск продолжался бы бесконечно, если бы в самом дальнем, затененном углу оранжереи, среди влажного мха и папоротников, ей на глаза не попался один странный росток. «Вороний глаз четырёхлистный» (Paris quadrifolia). Селина замерла. Четыре широких листа, расположенных идеальным крестом, а в центре – единственная иссиня-черная ягода, похожая на застывший зрачок неведомого существа. Ядовитый, симметричный, пугающе совершенный в своей опасности. Это растение выглядело не как цветок, а как биологический чертеж. Оно было копией Дока. – Беру. – коротко бросила она подошедшему продавцу, и отвела взгляд, видя его удивление. Расплатившись и бережно спрятав горшок в своей сумочке, Селина вышла на улицу. Теперь, когда «взятка» была у неё в руках, отступать было некуда. Она направилась к цирку, нутром чувствуя чужой синий шатер. Чем ближе она подходила, тем сильнее ощущала привычное давление в воздухе – смесь запаха формалина, старой кожи и чего-то острого, медицинского.

***

Она замерла, когда до её слуха донёсся знакомый бархатистый хохот, с той самой издевательской хрипотцой, которую она уже научилась узнавать из тысячи звуков. Селина резко остановилась, и её взгляд метнулся по округе, в поисках их источника. Арлекин обнаружился в глубокой тени массивного навеса. Он не был один. Он бережно, почти нежно прижимал к себе какую-то девушку. Его массивная когтистая лапа по-хозяйски лежала на её талии, а сама она выглядел пугающе довольной. На его лице играла улыбка сытого хищника, который только что закончил удачную охоту. Селина удивленно приподняла бровь, и на мгновение её лицо исказила тень хмурого недовольства. Она тут же одернула себя, равнодушно пожав плечами. «Ну и ловелас. – Пронеслось в голове с едкой усмешкой. – Даже я не была настолько стремительной в своих похождениях». Она невольно принюхалась к воздуху, стараясь понять, хищница девушка или просто человек, но ни один ответ не дал бы ей облегчения. Внутри, где-то под ребрами, разлилась липкая, жгучая горечь. Селина упрямо называла это «неприятным чувством», отказываясь признавать более очевидное слово. Ревность? Смешно. Между ними не было и тени романтики – только грязные игры, удушающие ласки и взаимные провокации. Ревнуют то, что дорого, а он в этот диапазон уж точно не входил. Секс, хотя их тисканье нельзя назвать этим словом, был просто физиологией, разрядкой, которую её тело так требовало утром. Но вот если бы они... если бы он её поцеловал... От этой мысли Селину прошиб холодный пот. Поцелуй был бы крахом всего. Поцелуй – это интимность, это признание чего-то человеческого, чего-то, что нельзя списать на инстинкты монстра. Признание ценности. Это была бы черта, после которой её мир окончательно разлетелся бы на куски, а значит этого нельзя было допустить. Её злило не то, что он с другой. Её бесило то, что она сама, словно послушная кукла, пришла в этот чертов цирк, как и хотел Шут. Она не пошла в бар, не затащила к себе первого встречного красавца, чтобы выбить из головы запах Пьеро и насмешки Арлекина, хотя хотела. Очень хотела. Она предпочла остаться «верной» этому безумному сценарию, а он... он просто развлекался, даже не потрудившись скрыть свою очередную пассию. И ведь знал, что она зайдет в цирк. Она резко повела плечом, словно стряхивая с себя липкое, удушающее чувство чужого присутствия. Этот жест должен был поставить точку в её мимолетной слабости, но именно в этот момент Арлекин поднял взгляд. Его глаза, два ядовитых изумруда, мгновенно сфокусировались на ней. Он не мешкал. Пару секунд он просто смотрел, не скрывая хищного интереса, а затем, почти небрежно отстранил от себя девушку, словно та была лишь надоевшим реквизитом, и сделал уверенный шаг к Селине. Она демонстративно закатила глаза и развернулась, намереваясь уйти. Вести светские беседы, когда внутри всё еще горело от несправедливости, не хотелось совершенно. Но Арлекин был быстрее. Он настиг её в два счета, и его ладонь, тяжелая, горячая, по-хозяйски легла на её бедро. Это не был жест поддержки. Это было клеймо. Захват.

Демонстрация их отношений.

– Собираешься играть в недотрогу после того, что между нами было, дорогая? – Арлекин слегка наклонился, сокращая дистанцию до опасного минимума. Он вглядывался в её лицо, пытаясь найти там хоть тень той Селины, которая утром выгибалась под его ласками. – Я уже скучаю по своей лисичке... Тук-тук, она тут? Она нахмурилась, доставая сигарету из пачки, словно это было ее последние спасение. – А что между нами было, Арлекин? – Она иронично приподняла бровь, глядя на него сквозь пелену дыма. Ей нравилась эта мимолетная эмоция растерянности, проскользнувшая на его лице. – «Своей»? Ты что-то явно путаешь, "дорогой". Она ухмыляется, и незаметно бросает взгляд на ту девушку, но ее и след простыл, так что Селина продолжает: – Если ты про похоть, то врать не буду. Наши тела отзывались друг на друга вполне искренне. Арлекин замер, его улыбка на мгновение стала натянутой, скрывая странную, острую обиду от её будничного тона. Её голос теперь звучал безупречно, ровно, почти скучающе, с той самой интонацией светской дамы, которой наскучил неудачный анекдот. – Я называю это «минутной слабостью». – Продолжала она, стряхивая пепел в сторону. – Ты хотел меня, а я просто хотела забыться. Но в итоге, как видишь, не вышло. Но внутри, под ребрами, всё сжималось от слепой, обжигающей ярости. Селина видела, как в глубине его ядовито-зеленых глаз вспыхнул опасный, почти безумный огонек. Её слова попали в цель, и кольнули больно. Арлекин не привык, чтобы его усилия называли «развлечением на разок». Он был мастером представлений, королем внимания, но здесь всё было иначе. Для него это не было спектаклем. В этом уродливом, искаженном мире цирка он совершил самую роковую ошибку – он влюбился. Его любовь была такой же деформированной, как и его натура, но она была настоящей, и пренебрежение Селины полоснуло его сильнее, чем любой нож. – Развлечение? – Переспросил он. Голос Арлекина вибрировал от низкого, почти звериного рычания, от которого по коже невольно бежали мурашки. – Ты дрожала в моих руках так, будто я твой единственный источник кислорода, куколка. Мне снова это надо напомнить? Селина медленно затянулась, чувствуя, как горький дым наполняет легкие, а затем так же медленно выдохнула его прямо в его искаженное гневом лицо. – Не ты первый, не ты последний… Повторюсь, я лиса свободная. – Она наклоняет голову чуть в сторону, разглядывая его эмоции. – Я не принадлежу никому, и никогда не буду. Особенно тебе. Где-то в глубине души Селина понимала, что переходит черту. У неё не было права на эту ревность, не было права на эти ядовитые слова, они ведь не клялись друг другу в верности, к счастью. Между ними не было ничего, кроме странной, темной тяги. Она видела его с той девушкой и знала, что не должна чувствовать ничего, кроме легкого презрения. Но она не могла остановиться. Желание задеть его, растоптать его гордость и заставить почувствовать ту же липкую горечь, что осела у неё на языке, было сильнее здравого смысла. Арлекин подался вперед, сокращая дистанцию так резко, что она почувствовала жар, исходящий от его тела. Его щупальца за спиной нервно дернулись, словно живя собственной жизнью, но не вырвались, так как на территорию цирка могли зайти люди. – Минутная слабость? – Прошипел он, хватая её за локоть. Его пальцы впились в её кожу, и на этот раз в этом жесте не было нежности. – Скажи это Пьеро, он будет в восторге это услышать. – Арлекин. – Её голос был подобен надтреснутому льду, холодный, ломкий, готовый рассыпаться в любую секунду. Она рванула руку, пытаясь высвободиться, но пальцы Арлекина впились в плоть со звериной хваткой. – Пьеро сюда не впутывай, я с тобой говорю. Он не собирался её отпускать. И это ее реально напугало. Она не контролировала эту ситуацию. Арлекин смотрел на неё сверху вниз. Его зрачки сузились до крошечных черных точек в море ядовитой зелени. Дыхание стало прерывистым и тяжелым. В этом взгляде было слишком много жадного обладания, того самого чувства, от которого Селина так отчаянно пыталась отгородиться своей колючей иронией. – Ве-е-ерно... – Протянул он, и этот звук, низкий и вибрирующий, больше напоминал скрежет металла по стеклу. Его голос сорвался на опасный, ядовитый шепот, от которого волоски на затылке Селины встали дыбом. Арлекин подался вперед, почти касаясь её лица своим, и в его глазах полыхнуло нечто такое, что было гораздо страшнее его обычной насмешливости. – Это ведь никак не касается нашего «бедного» Пьеро. Нашего вечного номера один. Нашего святого мученика! – В каждом слове сквозила такая концентрированная горечь, что она, казалось, разъедала воздух. Его когти до боли впились в её кожу. На этот раз он не просто удерживал её – острые концы безжалостно вспороли предплечье. Селина почувствовала резкую вспышку боли, а затем, как по руке потекла ее кровь. Но Арлекин словно ослеп и оглох. Он не видел выступившей крови, не замечал, как она морщится ни сколько от боли, сколько от страха. Его взгляд, лихорадочный и дикий, был прикован к её глазам, ища в них то, чего он, как ему казалось, был лишен. – Все щадят милого, меланхоличного Пьеро! Все вокруг только и заняты тем, что жалеют его разбитое сердце! – Его голос сорвался на хриплый, надрывный крик. – А я что? Я хуже?! Я – просто развлечение перед тем, как ты скользнешь к нему? Его руки заметно затряслись. Эта дрожь была пугающей – конвульсивные, неконтролируемые спазмы монстра, который слишком долго сдерживал свою суть. Каждое содрогание его пальцев заставляло когти глубже уходить в её плоть, причиняя невыносимую, пульсирующую боль. – Я не имею права на любовь? – Выдохнул он прямо ей в губы, и в этом вопросе было столько отчаяния, что оно перекрывало всю его жестокость. – Не имею права просто… любить? Почему его меланхолия – это повод для нежности, а моё безумие – лишь повод для твоего презрения?! Он сжал её ладонь так сильно, что кости едва не хрустнули. Арлекин выглядел так, будто сам готов был рассыпаться на куски прямо здесь, у её ног, если она сейчас же не даст ему этот чертов ответ. Он больше не играл роль паяца. Он был существом, которое впервые осознало свою чудовищную, безнадежную потребность в ком-то другом. И эта потребность причиняла ему боли больше, чем любая рана. Селина нахмурилась так отчаянно, что в груди сильнее шевельнулся едкий, липкий страх. Арлекин не планировал её отпускать, напротив, он сжимал её пальцы всё сильнее, почти до хруста. Его безумие стало осязаемым, горячим. – Может, всё дело в том, что Пьеро не ведет себя как одержимый психопат?! – Девушка сделала глубокий вдох, стараясь вложить в голос всю ярость, на которую была способна, чтобы заглушить собственную дрожь.

Нет, он ведет, врушка, и ты это знаешь.

– Ты думаешь, что знаешь его?! – Арлекин едва не сорвался на крик. В его глазах полыхнула такая неприкрытая злость, что воздух вокруг них, казалось, затрещал. – Да я никого из вас не знаю! Неужели ты до сих пор этого не понял?! – Она со всей силы толкнула его в сторону, прижимая к твердой стене шатра, стараясь вразумить и ускользнуть от его когтей. В этом жесте не было ни капли страсти или привычной игры – только голые, измотанные эмоции. Она хотела, чтобы он наконец услышал её за своим собственным шумом. – Вы ворвались в мою жизнь, вы всё портите! Вы сжигаете остатки моей души, превращая её в пепел! ТЫ убиваешь меня, Арлекин! Твоё присутствие, твои игры... они душат меня! – Она вновь хмурится на мгновение, прежде чем поднять злобный взгляд. – Тебе это нравится, да? Нравится, что я схожу с ума! Как ты! Она нависла над ним, тяжело дыша, и в её глазах блеснули слезы гнева. Селина чувствовала, что больше не может скрываться за масками. Ей хотелось ударить его словами так же сильно, как и он делал каждый раз. Он смотрел на нее слишком внимательно, через чур остро, словно ее слова задели его так сильно, что ему стало физически больно. Она на мгновение зажмуривает глаза, чтоб потом, посмотреть на него взглядом полным презрения. – Что, не нравится, когда твое поведение зеркалят, Meu querido? – Выплюнула она прямо ему в лицо. Она вложила в это португальское прозвище всю возможную издевку, весь яд, который копился в ней все эти дни. Она видела, как он замер, как его маска превосходства дала трещину. Арлекин отшатнулся. На мгновение его лицо стало абсолютно белым, лишенным всякой мимики. Шок в его глазах был настолько явным, что Селина на секунду почувствовала злорадство, но и укол совести – удар пришелся точно в цель, прямо под дых. Он смотрел на неё так, словно она только что раскрыла его самую постыдную тайну. – Так ты всегда понимала… – Его голос стал пугающе тихим, лишенным привычной насмешки. Теперь в нем вибрировало странное, густое и горькое чувство, которое затопило всё пространство между ними. – Ты всегда понимала, как я тебя называю. Селина отвела взгляд. Её напускная уверенность начала осыпаться, как сухая штукатурка. Она прикусила губу, чувствуя на ней вкус собственной помады и легкий металлический привкус крови. Ей стало невыносимо стыдно за свою жестокость, но еще больше ей было страшно от того, что теперь всё стало явным.

Meu amor. Моя любовь.

Слова, которые он, возможно, шептал в бреду, или те, что читались в его взгляде, когда он думал, что она не смотрит. Те самые слова, которые он скрывал за ядом и ревностью. Арлекин медленно ослабил хватку, но руки не убрал. Его пальцы теперь почти ласково, но всё так же дрожа, скатились вниз по ее руке. – Ты знала. – Повторил он, и на этот раз в его голосе было столько нескрываемой, обнаженной боли, что Селине захотелось закрыть уши, сбежать, исчезнуть. Этот звук прошивал её насквозь, вырывая из-под ног почву привычного цинизма, на которой она так уверенно стояла всё это время. Она смотрела на него, но внутри росло глухое сопротивление. Она не понимала его обвинений – вернее, отчаянно не хотела их понимать. Возможно, она до последнего не воспринимала его всерьез, считая всё происходящее лишь затянувшейся интерлюдией в их странном представлении. Для неё слова всегда были лишь звуками, сотрясающими воздух. Пьеро сотню раз называл её своей «любовью», шептал это с той самой меланхоличной преданностью, к которой она привыкла. Так почему же эта кличка от Арлекина должна была иметь какой-то иной, глубинный смысл? Конечно, она знала португальский. Корни её семьи уходили именно туда, в жаркие ночи и терпкие вина старой Европы, и звуки этого языка всегда отзывались в её крови чем-то родным и одновременно запретным. Она понимала каждое «Meu amor», слетавшее с его губ, но предпочитала делать вид, что это лишь часть его безумного циркового лексикона. Но почему чертов Арлекин требовал к себе особого отношения? Почему его слова должны были ранить сильнее, чем когти? Любовь? Для Селины это слово всегда пахло клеткой. Любовь – это ответственность, обязанность, это необходимость принадлежать, это невидимые нити, которые рано или поздно затянутся удавкой на шее. А от ответственности она всегда сбегала. Это был её инстинкт выживания: не привязываться, не пускать корни, не позволять чужому дыханию стать твоим собственным. Так легче. Так лучше. Так… не больно.

Она уже совершила эту ошибку с Хлоей, и это не должно повториться.

Чувство вины и страха смешалось в её груди в едкий коктейль, который мешал дышать. Его уязвимость сейчас была слишком вызывающей, слишком интимной, она требовала от неё ответа, к которому Селина не была готова. – Оставь меня в покое! – Она рванулась в сторону, задыхаясь от захлестнувших её эмоций. Грудь Селины тяжело вздымалась, каждый вдох давался с трудом, словно воздух вокруг них внезапно загустел. В голове набатом била одна и та же мысль: как он смеет? Как он смеет обвинять её в чем-то, когда сам с самого начала сделал их отношения полем для своих безумных игр? Это не она шептала ему слова на другом языке под покровом ночи или в пылу страсти, надеясь, что он останется в блаженном неведении. Это он трусливо прятал свои чувства за иностранными буквами, превращая их в оружие, которое теперь обернулось против неё же. Да, она поняла его «Meu amor». Поняла каждое мимолетное движение его зрачков, каждый вздох, каждую интонацию, которой он пытался её приручить. И что с того? Разве знание накладывает обязательства? Она никогда не станет их «любовью»! Ни Пьеро с его вечной, разъедающей душу печалью и преданностью побитого пса, ни Арлекину с его хаотичным, разрушительным безумием. Селина слишком долго строила свои стены, чтобы позволить им рухнуть под тяжестью этого липкого, душащего чувства, которое они почему-то называли любовью. Для неё это было не спасением, а кандалами, обещанием боли, которую она не могла себе позволить. Она уже почти скрылась в спасительной тени одного из шатров, надеясь, что мрак поглотит её вместе с её страхами, когда его рука, стремительная и обжигающе горячая, перехватила её запястье. Арлекин с силой дернул её назад. Рывок был настолько мощным, что она едва не лишилась равновесия, и он буквально заставил её развернуться, прижимая к себе и вынуждая смотреть в его лицо, где боль мешалась с неистовым торжеством. И в этот момент плотина внутри неё прорвалась. Она больше не могла сдерживать этот яд, этот протест против его власти, свои страхи. Звук пощечины, резкий, звонкий и пугающе отчетливый, кажется, разнесся по всему замершему цирку. Время словно остановилось. Селина чувствовала, как огнем горит её ладонь, пульсируя от силы удара, а сердце в этот миг, казалось, просто перестало биться, застыв в груди ледяным комом. Она смотрела на него, тяжело дыша, и в этой тишине её собственный поступок казался ей одновременно и единственно верным, и окончательно гибельным. Арлекин даже не попытался уклониться. Его голова лишь резко дернулась в сторону, а пряди волос упали на лицо. На мгновение воцарилась оглушительная, мертвая тишина. А затем он медленно повернул голову обратно. В этот момент он выглядел по-настоящему восхитительно в своей абсолютной, кричащей уязвимости. На бледной щеке отчетливо проступал красный след её ладони, но в его ядовито-зеленых глазах больше не было ярости. В них плескалось чистое, концентрированное безумие, смешанное с обожанием. Он смотрел на неё так, словно этот удар был высшим проявлением её любви, словно она только что не оскорбила его, а короновала. Чертову Арлекину, как и ей, был понятен язык насилия больше, чем что-либо. Он улыбался, надломлено, пугающе, обнажая ряд острых зубов, и эта улыбка была самой честной и одновременно самой сломанной вещью, которую Селина когда-либо видела. В этом оскале не было ни грамма его привычного пафоса, только обнаженная суть монстра, который наконец-то получил удар от того, кого боготворил. И в этом ужасающем откровении он был по-настоящему восхитителен. Арлекин стоял перед ней, такой беззащитный в своей искренности, прекрасный в своем уродстве, окончательно и бесповоротно принадлежащий ей одной. Это зрелище обладало такой магнетической силой, было настолько неправильным, кощунственным и притягательным, что последняя внутренняя стена Селины рухнула с оглушительным грохотом, оставляя после себя лишь руины её гордости. «Как он смеет?» – билось в её висках. Как он смеет выглядеть так чертовски притягательно в тот момент, когда она сама окончательно сходит с ума? Почему её так неудержимо тянет к ним? К нему! Это было нечестно. Это было порочно. Это разрушало её изнутри, вымывая остатки тех замков, которые она воздвигала годами, защищая свое сердце от любой близости. Ей хотелось стереть это безумие с его бледного лица, скрыть от мира его отчаяние и эту глубокую, пульсирующую боль, которую он перестал прятать. Пусть он снова станет просто паяцем, Арлекином, ослепляющим своей ядовитой харизмой. Пусть будет вечным, фальшивым клоуном – кем угодно, лишь бы он перестал смотреть на неё так… так безнадежно сломлено, заставляя её душу кровоточить в ответ. Селина сделала резкий шаг вперед, окончательно уничтожая то ничтожное расстояние, что еще разделяло их тела. Её пальцы мертвой хваткой впились в его плечи, с силой сминая пеструю ткань костюма. Она чувствовала под ладонями его дрожь, его жар, его готовность принять от неё что угодно, хоть новый удар, хоть ядовитое слово. – Это ничего не значит. – Прошептала она прямо в его приоткрытые губы. Голос её сорвался, превратившись в надтреснутый, лихорадочный выдох. Привычная, спасительная ложь вновь полоснула по сердцу, как острый нож. – Слышишь? Абсолютно ничего! Она произнесла это так, словно пыталась заговорить саму судьбу. И прежде, чем он успел хотя бы вдохнуть, чтобы ответить, она вонзилась в него поцелуем – жадным, яростным и полным того самого отчаяния, которое только что пыталась в нем погасить. Это не было нежностью. Это было столкновением двух стихий под дневным солнцем, пылающим над цирковыми шатрами. Яростный, сокрушительный акт отчаяния, где каждое движение было пропитано невысказанным напряжения. Она целовала его так, словно хотела выпить его душу, выжечь его безумие своим огнем, словно пыталась наказать его и себя за эту слабость, за эту невозможность быть просто «любовью». Арлекин ответил мгновенно, без промедления. Его руки обхватили её талию, прижимая так сильно, что стало трудно дышать, а в его горле зародился низкий, торжествующий, абсолютно безумный рык. Он принимал её ненависть и её страсть, впитывая каждый укус, каждый толчок, каждое движение, словно это был самый желанный нектар. Она целовала его яростно, вкладывая в этот поцелуй столько ненависти к самой себе, к нему, к этому чёртову цирку, и столько странной, деформированной любви, которую она боялась признать. Её зубы едва не терзали его губы до крови, она чувствовала вкус его кожи, смешанный с собственным дыханием. Он издавал тихие, прерывистые стоны, которые лишь подпитывали её гнев, становясь полным признанием всех её самых грязных эмоций. Она чувствовала, как его руки трясутся на её теле – не от страха, а от переполняющего его желания этой непорочной близости. Он вновь крупно вздрогнул, когда ее ладонь нежно огладила его волосы и потянула их назад, он едва ли не мурлыкал от этой оглушающей ласки. Поцелуй длился вечность, сгорая в секундах. Под тенью шатра, в пыльном дневном воздухе, они слились в единое целое, дикое, опасное, на грани разрушения. Её лёгкие горели, мышцы свело судорогой, но она не могла остановиться. В её груди билось желание разорвать его, а затем склеить обратно, чтобы снова разорвать. Это была извращённая, но единственно доступная им обоим форма близости. И вдруг она отпрянула. Резко, с таким же безумным рывком, как и начала этот поцелуй. Её губы блестели, дыхание вырывалось из груди рваными клочьями, а глаза были широко раскрыты и полны дикого ужаса. Она посмотрела на него – на его опухшие, покрасневшие губы, перепачканные ее помадой, на его расширенные зрачки, на его счастливую, безумную улыбку, которая только что была её триумфом. – Это ничего не значит. – Прошептала она, её голос был хриплым, дрожащим. – Ничего, Арлекин. Она говорила это не ему. Она говорила это самой себе, отчаянно пытаясь убедить свой разум в том, что этот поцелуй был всего лишь минутной слабостью, случайностью, результатом его манипуляций. Её пальцы, ещё мгновение назад терзавшие его волосы, теперь отчаянно сжимали собственные руки, пытаясь удержать ускользающий контроль. Но даже её тело знало правду. Её губы горели, а внизу живота всё еще пульсировало эхо их столкновения. И Селина понимала, что эта ложь, которую она повторяла, была самым горьким признанием в мире. Она лгала не ему, она лгала самой себе, пытаясь убедить свой бунтующий разум, что сердце не участвовало в этом безумии. Арлекин усмехнулся, его опухшие губы растянулись в довольной, хищной улыбке, полной предвкушения. – Ничего вкуснее твоей ревности я не пробовал, Селина. – Промурлыкал он, его голос был низким и бархатным, от него по коже бежали мурашки. Он говорил это так, словно только что насладился самым изысканным блюдом. Селина пару секунд смотрела на него, её взгляд был полон ярости и чего-то еще, неуловимого отчаяния. Ей казалось, что он буквально плюнул ей в душу, вытащив наружу самое постыдное, что она пыталась скрыть. Но затем она привычно закатила глаза, пряча свои истинные эмоции за маской скуки. Она начала поправлять одежду – брюки были смяты, рубашка измята и распахнута, некоторые пуговицы давно валялись где-то на земле. Опять. Ещё чуть-чуть, и она реально выставит цирку счёт за испорченный гардероб. И нервы. – Пошел к черту. – Бросила она ему ироничный, но вместе с тем испепеляющий взгляд. – Мне пора к Доку. У меня есть дела поважнее, чем выслушивать твои самодовольные комплименты. – А Шут? – Арлекин нежно, но собственнически скользнул рукой по её талии, его пальцы слегка сжали бок. – А к нему я пойду ближе к ночи, – Ответила Селина, чувствуя, как его ладонь сжимается на её талии чуть сильнее. Она поймала его взгляд, и на её губах расцвела довольная, хищная ухмылка. Её глаза вспыхнули вызовом, когда она медленно, с наслаждением произнесла: – Nunca provei nada mais delicioso do que o seu ciúme, Meu querido. Она почувствовала, как его хватка ослабла, и, прежде чем он успел что-либо ответить или даже осознать смысл её слов, Селина грациозно выскользнула из его объятий. Она обернулась, высунула язык – жест абсолютно детский и нелепый в её положении, но исполненный такого очарования, что Арлекин замер, ошеломленный. Затем она решительно направилась к шатру, который служил кабинетом Доктора. Она оставила его стоять посреди пыли и шума цирка, пораженного её последними словами. Она уходила, чувствуя за спиной его пронзительный взгляд, но теперь в ней не было ни страха, ни ревности. Только холодная решимость и странное, почти болезненное удовлетворение от того, что она, кажется, только что выиграла маленький, но очень важный раунд в их бесконечной игре.

***

Дойдя до массивных штор, скрывающим владения Доктора, Селина на мгновение замялась. Оказаться в объятьях Арлекина захотелось сильнее чем хотелось бы. Даже её зверь внутри недовольно заворочался, чувствуя близость того, кто видел в ней лишь набор уникальных хромосом и тканей. Но она пересилила дрожь в коленях и заглянула во внутрь. – Входи, дорогая. – Раздался из пучин шатра, бесстрастный голос, в котором, однако, послышались нотки предвкушения. – Я как раз задавался вопросом, когда твое любопытство перевесит осторожность. Она вошла. Шатер Доктора была заполнена стеллажами с банками, в которых в мутном спирте плавали вещи, о которых Селина старалась не думать. Сам Доктор стоял у стола, склонившись над каким-то микроскопом. Он не обернулся, но она кожей почувствовала, как он «сканирует» её присутствие, замечая ее раны, тяжелое дыхание и размазанную помаду. – Я принесла... это. – Она поставила горшок на край его безупречно чистого стола, а затем, неловко подтолкнула цветок ближе к нему. – Подарок. Доктор медленно выпрямился и повернулся. Его взгляд сразу зацепился за растение. Он подошел ближе, и его длинные, тонкие пальцы в перчатках нежно коснулись листьев «Вороньего глаза». – Paris quadrifolia... – Выдохнул он, и в его голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на искреннее удовольствие. – Симметрия смерти и тишины. Удивительный выбор, моя дорогая. Подняв цветок чуть выше, он внимательно разглядел почву и кивнул своим мыслям. – Благодарю… – Кивнула Селина, стараясь не смотреть на тени, которые мерно раскачивались под куполом его шатра. – Аутентичненько у тебя тут... Тела, или то, что от них осталось – были подвешены там, словно засушенные травы в лавке алхимика из каких-то фильмов. Но это не было дешевое кино, это была ее жизнь. И если раньше бы, она бежала бы отсюда что только пятки сверкали бы, то сейчас, она слишком жаждала получить ответы. Она осторожно опустилась в кресло, стараясь сохранить остатки своей холодной уверенности. Мебель была пугающе удобной, обволакивающей, словно специально сконструированной для того, чтобы «пациент» потерял бдительность и расслабился за секунду до того, как острый скальпель коснётся его кожи. В этом комфорте чувствовалась ловушка, Доктор предпочитал, чтобы его жертвы или гости - не сопротивлялись неизбежному вскрытию истины.

Или вскрытию их.

– Мне нужны ответы, Док. Настоящие. – Произнесла она, и её голос, несмотря на все старания, слегка дрогнул. – О моей матери. Обо мне самой. Обо всём этом проклятом цирке. Она замолчала, сжимая подлокотники так сильно, что её острые когти с противным скрипом вошли в дорогую кожу, оставляя в ней глубокие, рваные борозды. Это было единственным проявлением её внутреннего шторма, который она не могла подавить. – И что-то мне подсказывает. – Продолжила она, пристально глядя на его неподвижную фигуру, – Что ты единственный здесь, кто будет со мной искренен. Просто потому, что тебе плевать на чувства, а факты не умеют лгать. Доктор медленно оторвал взгляд от причудливого растения, которое до этого изучал с почти отеческой нежностью, и посмотрел прямо ей в глаза. За идеально чистыми стёклами его маски не было и намека на человеческое тепло или сострадание. Но там, в этой ледяной глубине, появилось нечто новое – сухое, аналитическое уважение. Так коллекционер смотрит на редкий экземпляр, который внезапно проявил волю к жизни и отказался занять своё место под булавкой на стене. Он поправил перчатки, и в тишине кабинета этот звук прозвучал как взвод затвора. – Что ж. – Он жестом пригласил её к беседе, его движения были слишком точными. – За такое редкое подношение я готов открыть тебе пару страниц из нашей собственной истории. Присаживайся. Сегодня мы будем говорить не только о плоти, но и о корнях. И поверь, Селина, некоторые из них пропитаны ядом похлеще, чем эта ягода. С чего начнём? – Мой истинный вид… – Селина запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле горьким, сухим комом. Сказать это вслух в тишине шатра означало признать, что человеческая маска лишь тонкая, трескающаяся скорлупа. – Он отличается от того, как отец описывал мою мать. Я никогда не видела её, только в его рассказах, но она была совсем не такой, как… я. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе, и продолжила, глядя куда-то сквозь Доктора: – Красноватая кожа, густая шерсть, длинная морда и полное отсутствие рогов… В его словах она была похожа на дикого зверя, истинную лису, но изящную, грациозную. А я… В памяти против воли вспыхнул образ той огромной, пугающей твари, в которую она превратилась тогда в лесу. Это воспоминание пахло сырой землей, сломанной хвоей и свежей кровью. Она видела свои когти, которые ломали вековые деревья, словно сухие спички. Слышала собственное утробное рычание, когда преследовала испуганных сов в ночи. Чувствовала вкус первобытной ярости, когда вступала в схватку с огромным лосем, подчиняясь лишь инстинктам, в которых не было ни капли человеческого. Отождествлять себя, ту самую Селину, «хрупкую» официантку, которая привыкла к вежливому общению и мягкому аромату Хлои – с этим неуправляемым, мощным монстром было не просто странно. Это было мучительно. Это ломало её восприятие самой себя, выворачивало наизнанку привычную реальность. Ей хотелось быть больше человеком, нежели монстром. Но правда, холодная и острая, как инструменты на столе Доктора, уже пустила корни. Она не просто видела это существо в зеркале лесного ручья. Она чувствовала его внутри. Она была этим монстром. И этот монстр требовал признания своего права на существование. Доктор задумчиво хмыкнул. – Ну, это не удивительно. Во-первых, человеческие гены и правда могли повлиять на твоё формирование, но тогда бы я мог предположить, что ты была бы больше похожа на крупную обезьяну… – Он тихо хохотнул на мгновение. – Но ты иная. Возможно, ты похожа на далёких предков твоей матери. Он отошёл к стеллажу, доставая увесистый том в переплёте из темной, подозрительно гладкой кожи. – Мы - хищники. И, как и у людей, у нас есть нечто вроде «наций». Племён, если угодно. Раньше мы размножались только в пределах своей «нации», в «разбавлении» крови не было причин и нужды. Это сохраняло чистоту вида: волки рождали волков, тени рождали теней. Но после того, как почти две трети всех хищников погибло из-за голода и охоты людей, мы перестали соблюдать эту традицию. Выживание стало важнее чистоты. Он обернулся к ней, и его взгляд стал почти торжественным. – Ты задаёшься вопросом, почему ты не такая как мать, почему у тебя рога. Это не дефект, Селина. Это возвращение к облику Первых Хищников, которые правили лесами до того, как люди вообще научились строить хижины. Рога – символ абсолютной власти в иерархии леса. Твой человеческий отец… – Доктор на мгновение замолчал. – Должно быть, он был крайне озадачен, когда его дочь начала превращаться в нечто столь монументальное. Но он вырастил тебя, и это само по себе эксперимент, заслуживающий внимания. Селина сжала зубы, вспоминая «тренировки» отца, но промолчала. – Но не льсти себе, не думай, что ты одна такая «особенная». – Доктор подошёл ближе, и его тень накрыла Селину, словно холодное облако. – Ты ведь видела Арлекина в деле? Пьеро? Вспомни их движения, их силу. Неужели ты всерьез полагаешь, что обычные хищники, тени в подворотнях, способны на то, что делают они? Мы. Селина медленно наклонила голову набок, ловя каждое его слово. Это было подобно тому, как если бы в тёмной комнате внезапно зажгли свечу. Она никогда не задумывалась об этом в таком ключе. В её представлении Цирк всегда казался чем-то вроде временной ночлежки, приюта для голодных, обездоленных и надломленных существ. Действия, которые совершенно не вписывались в природу хищников, чудовищ. Она списывала всё на странное, почти неестественное для монстров сострадание Шута – мол, он кормит тех, кому больше некуда идти. Так было легче объяснить его интерес к ней. Но истина, которую сейчас озвучил Доктор, была куда жестче. Оказалось, что те, кого она считала «странными», еще и стоят на несколько ступеней выше любых других чудовищ. Это открытие на миг сделало их в её глазах почти... альтруистичными? Но это слово плохо вязалось с образом Арлекина, сжимающего её бедро, или Пьеро, пробующего на вкус её кожу своим длинным языком. В её стройную картину мира эта новая деталь входила с трудом, со скрипом ломая старые убеждения. – Обычные монстры – это просто мусорщики, Селина. Звери, которые прячутся в сточных канавах и довольствуются объедками со стола человечества, – Доктор чеканил слова, словно забивал гвозди. – Наш «Цирк» – это не благотворительная организация. Это собрание таких же атавизмов, как и ты. Просто, мы решили, что другие тоже имеют право на жизнь. Он обвёл ладонью стерильное пространство кабинета, словно указывая на невидимые связи, пронизывающие весь лагерь. – Пьеро, Шут, Билл, Арлекин… в каждом из них проснулась древняя, концентрированная мощь их далеких предков. Их ум, умение выживать. Это голос крови, которая текла в жилах тех, кто правил этим миром задолго до людей. Именно поэтому они всё ещё здесь, они живы и процветают, в то время как тысячи других видов были стёрты с лица земли как ошибки природы. Доктор замер, глядя на неё с ледяным торжеством учёного, нашедшего доказательство своей теории. – Мы сильнее, мы быстрее, и мы бесконечно сложнее любых рядовых представителей нашего рода. Мы не только выжившие. Мы – эволюционный пик. Тебе пора перестать чувствовать жалость к тем, кто висит в этом шатре. Начни лучше осознавать мощь, к которой ты теперь принадлежишь. Доктор наклонился к ней, и в его глазах блеснул холодный азарт. – Ты не «сломанная лиса», Селина. – Голос Доктора резал тишину кабинета, как скальпель. – Ты – наш сородич по крови и по уровню силы. Ты вписалась в этот коллектив так легко именно потому, что твоя истинная природа мгновенно узнала в них равных. Он сделал паузу, позволяя смыслу слов осесть в её сознании. – Пьеро тянется к тебе не из жалости, а Арлекин бесится от ревности не из-за каприза. Они видят в тебе не «полукровку-официантку», которую нужно защищать или дразнить. Они чувствуют в тебе особь своего порядка. Такую же редкую, такую же опасную и такую же… величественную, как и они сами. И им не хочется видеть, как их ровня убивает себя, пусть и показывают они это очень изощренным способом. Доктор на мгновение замолчал, окинув её фигуру оценивающим, почти жадным взглядом коллекционера. – И ты и правда исключительно интересный экземпляр, – Добавил он тише, и в его голосе проскользнула пугающая нотка. – Пожалуй, я был бы даже не прочь забрать тебя себе. Для более подробного изучения, конечно же. Селина бросила взгляд на тени, висевшие под потолком шатра и нахмурилась. – Я не вещь, чтобы меня «забирать», – Отозвалась Селина. Её голос прозвучал глухо и бесцветно, она слишком устала повторять эту фразу каждому встречному монстру. – Я свободная хищница. Оставь свои амбиции владельца при себе, Док. Но, несмотря на резкость ответа, внутри неё что-то изменилось. Селина слушала его, и её внутренний зверь, тот самый, который раньше в ужасе забивался в самый темный угол её сознания – впервые за долгое время гордо поднял голову. Она не была уродом. Она не была ошибкой природы. Она была частью этой странной, пугающей элиты, верхушкой пищевой цепи в мире теней. – Но помни, подавлять в себе атавизм... Всё равно что пытаться удержать извержение вулкана обычной пробкой от бутылки, – Отрезал Доктор, вновь возвращаясь к своей ледяной манере. – Ты можешь либо продолжать отрицать свою суть и в итоге просто сгореть заживо, уничтоженная собственной мощью, либо принять её и встать в один ряд с нами. Он подошел вплотную, возвышаясь над ней, как величественный монумент. Сквозь безупречно чистые стекла очков его взгляд казался слишком тяжелым – он видел не плоть, а потенциал, скрытый под ней. – Мы выжили только потому, что были сильнее обстоятельств, – Его голос звучал ровно, почти монотонно, но каждое слово весило тонну. – Мы были умнее. Теперь твоя очередь решать, Селина. Кто ты? Обычный человек, который до конца своих дней будет дрожать от страха перед собственной тенью? Или хищница, чьи рога заставляют весь лес замолчать в первобытном ужасе? Доктор с нескрываемым клиническим интересом оглядел её напряженную, взвинченную фигуру. Затем он бесшумно скользнул ей за спину, выходя из поля зрения. Селина почувствовала, как холодный, острый кончик его когтя медленно и методично прочертил линию по её шее. Это была проверка – чистый замер её рефлексов. Кожа на шее и плечах вмиг покрылась мурашками, по позвоночнику пробежал электрический разряд, но Селина не позволила себе ни вздрогнуть, ни обернуться. Вместо этого она впилась уверенным, вызывающим взглядом в его искаженное отражение на полированной поверхности стола. Она больше не была жертвой на операционном столе, она была существом, которое начало осознавать свои зубы. И Доктору это понравилось. – Но не обольщайся. – голос Доктора раздался прямо над её ухом, – У нас не было бы всё так радужно, если бы мы не были вместе. Спина к спине, хвост к хвосту. Без холодного расчета Билетного контролера, сокрушительной силы Пьеро, невыносимой ловкости Арлекина и умения Шута направлять этот хаос, мы бы не были собой. Мы бы просто не дожили до этой встречи, став очередной сноской в истории вымерших видов… Понимаешь, о чем я? Селина молчала. Она чувствовала, как в самой глубине груди разгорается незнакомое, холодное и чистое пламя. Выбор действительно был очевиден, но признать его означало навсегда, окончательно и бесповоротно попрощаться с той девушкой, которая когда-то просто хотела носить чистый фартук и получать чаевые, сгорая под теплом Хлои. Та Селина – хрупкая, понятная, «нормальная», умирала прямо сейчас, в этом кресле. Теперь спокойствие и тишина казались ей недоступной, почти роскошью. Теперь у неё была сила, которая требовала выхода, и древняя кровь, которая пела в унисон с этим странным «Цирком». И самое пугающее было в том, что эта новая, темная мощь начинала ей чертовски нравиться. Она больше не хотела прятаться. Она хотела, чтобы лес молчал, когда она выходит на охоту. Хотела чувствовать эту власть над пространством, этот трепет теней. Но вместе с этой жаждой пришла и свинцовая усталость от бесконечного давления. – Опять сводишь всё к одной теме… – Селина медленно прикрыла глаза, обессиленно откидываясь на спинку кресла. В её тоне больше не было ни искрящейся ярости, ни желания спорить. Только тихая, тягучая меланхолия, которая, казалось, физически сгущала воздух в палатке, делая его тяжелым и пыльным. – Надоели уже. Все вы. – Её голос звучал как шелест сухой листвы. – Словно я – это просто набор инстинктов, упакованный в человеческую кожу. Словно во мне нет ничего, кроме жажды крови и зова предков. Моя мать… она же как-то прожила свою жизнь. Она не была частью «элиты», она не искала своего пика. Она выбрала охотн… обычного человека. И она как-то справлялась со всеми этими годами, со своей природой, с этой бурей внутри. Она нашла способ быть чем-то большим, чем просто «атавизмом» в клетке. Она открыла глаза и посмотрела на потолок шатра, словно пытаясь разглядеть там свою судьбу. – Почему я не могу просто… быть? Почему я должна обязательно выбирать между страхом и тиранией? Доктор замер. Его рука со скальпелем застыла в воздухе, идеально неподвижная, словно высеченная из камня. В полумраке лаборатории, где свет падал лишь на стерильные инструменты и склянки с неизвестными составами, его высокая фигура в птичьей маске выглядела застывшим ликом древнего, безучастного божества. Он не перебивал её, позволяя этой меланхолии заполнить каждый угол комнаты. Скальпель в его длинных пальцах тускло блеснул, поймав единственный луч света, и в этой тишине стало ясно, Доктору было что ответить на это упоминание матери, но его ответ вряд ли принесет ей утешение. – Всё не так, как ты думаешь, дорогая, – Мягко произнёс он, и в его голосе прорезались поучающие нотки лектора. – Мы - существа стайные. Вне группы хищник обречён либо на безумие, либо на вырождение, смерть. Твоей матери было легче, потому что у неё была своя «семья». Возможно, это была стая, состоявшая полностью из представительниц её вида, а может, и нет. Она не была одна, Селина. У неё был тыл, который позволял ей сохранять рассудок и давал еду. Он задумчиво поправил маску, и стёкла очков блеснули холодным светом. – Но факт остаётся фактом: она посчитала твоего отца достаточно притягательным, чтобы провести с ним свою теч… свой «сезон». Селина поморщилась от этого слова, чувствуя, как по коже пробежал неприятный холодок. Доктор заметил это, но лишь сухо хмыкнул. – Это не такое частое явление. – Продолжил он, расхаживая по комнате. – Обычно пары хищников выращивают своих детёнышей вместе. Самки выбирают самых ответственных, самых сильных и надёжных самцов, способных защитить гнездо. В твоём случае, полагаю, всё было совсем не так. Твой отец был для неё лишь кратким эпизодом, вспышкой любопытства или биологической необходимости. Он остановился прямо перед ней, нависая тёмной, неподвижной фигурой, которая, казалось, вытесняла из комнаты весь оставшийся воздух. Его присутствие было подавляющим, как тяжесть могильной плиты. – Она оставила тебя ему не из жестокости, Селина. Отринь эти человеческие сантименты. Хищницы убивают своих детей если они дефектные, ты же еще жива. – Голос Доктора звучал сухо, почти механически. – Она сделала это, потому что в её «семье», в её стае, полукровка с таким мощным атавизмом, как у тебя, была бы приговорена. Либо как уродство, либо как угроза. Ты была бы убита с позором в первую же луну. Ты бы, может, и росла среди себе подобных, но вечно оставалась бы чужой. Слишком сильной, чтобы подчиняться, слишком человечной, чтобы просто убивать, слишком… другой. Она отдала тебя отцу, надеясь, что человеческий мир станет для тебя тесной клеткой, которая перекроет тебе кислород и удержит твою силу внутри, пока та не зачахнет. Селина неподвижно смотрела в одну точку на полированном столе, наблюдая, как в его поверхности отражается тусклый свет ламп. Она чувствовала, как слова Доктора, точные и безжалостные, медленно вскрывают её старые, едва затянувшиеся раны, добираясь до самой кости. – Значит, я была просто «ошибкой сезона», – тихо проговорила она. В её голосе скользнула ядовитая, горькая ирония – её единственная защита, когда реальность становилась невыносимой. Выходит, все её годы боли, страха и непонимания случились лишь потому, что двое существ не смогли удержать себя в штанах и вовремя разойтись. – Биологическим казусом. – Добавила она, криво усмехнувшись. – Неудачным экспериментом, который потом просто подбросили человеку под дверь, как ненужный сверток. – Ты была даром, который они оказались неспособны оценить, – Поправил её Доктор, и в его тоне впервые прорезалась металлическая жесткость. Он аккуратно, почти нежно опустил свои руки на ее плечи, словно действительно хотел утешить. – И ты - истинная причина, по которой мы все сейчас здесь. Твоя мать выбрала мужчину, а затем предала свою собственную плоть, испугавшись того, что породила. Называй вещи своими именами, Селина: она плохая мать. Её долгом было обеспечить тебе безопасное, неголодное взросление и научить тебя пользоваться своими клыками. Но то, что не дала тебе она, может дать стая. Он замолчал, давая этой мысли впитаться, отравив её сознание окончательно. Селина чувствовала, как тягучая меланхолия внутри превращается в глухую, ноющую пустоту. Картина её жизни сложилась в уродливый пазл, мать выбрала свой комфорт и предала дочь. Отец выбрал ненависть и годами пытался сломать её хребет. А теперь эти монстры, эти деформированные атавизмы, предлагали ей «семью», которая пахла запекшейся кровью, пылью манежа и формалином. – И вы, конечно же, идеальные кандидаты на эту роль? – Спросила она, медленно поднимая на него усталый, выжженный взгляд. – Стая бродячих убийц и безумцев - это и есть то самое «безопасное взросление», о котором я так мечтала? В её вопросе не было вызова – только бесконечная, смертельная усталость существа, которое устало быть чужим для всех миров сразу. – Мы – единственные, кто понимает, каково это: быть вершиной эволюции в мире, который хочет видеть тебя в клетке. – Бесстрастно ответил Доктор. Его голос не менял интонации, оставаясь таким же ровным и сухим, как медицинский отчет. Он сделал небольшой шаг к ней, и свет лампы блеснул на линзах его очков, скрывая глаза. – Да, я признаю, что способы показать тебе наше расположение у других членов стаи весьма… специфичны и порой неприятны. Но, дорогая, мы монстры. Мы не умеем любить так, как это делают люди. У нас нет этих нежных полутонов, только инстинкты обладания и защиты. Ты должна это понимать. Уверен, твоя человеческая подруга много раз обжигалась об эту разницу. Селина мгновенно вздрогнула, её взгляд стал острым и колючим. – Не впутывай сюда Хлою. – Отрезала она. – Я никогда не душила её своей заботой. Я давала ей ту свободу, которой у неё никогда не было.

Врушка.

– Уверена? – Доктор произнес это одно-единственное слово с такой интонацией, что Селина буквально подпрыгнула, вскакивая с кресла. Её сердце бешено заколотилось. Конечно, она лгала – и ему, и самой себе. Она прекрасно знала, что её привязанность к Хлое давно вышла за рамки обычной человеческой дружбы. Это была опека хищника над ценным ресурсом, почти одержимое желание оградить её от любого зла мира. Разница была лишь в том, что их обеих это устраивало. Хлое была нужна эта защита, а Селине – этот островок человечности. В их отношениях была честность: она всегда слушала и слышала Хлою, а та слушала ее, но не слышала ее. Эти же существа в цирке не хотели её ни слушать, ни слышать. Они хотели её усмирить, сломать, подчинить своему ритму. Доктор, заметив её вспышку, лишь слегка склонил голову набок, ничуть не удивленный её реакцией. Он явно видел её насквозь – все её страхи, её привязанности и ту ложь, которой она пыталась прикрыться. – Отдыхай, Селина. – сказал он, отступая в тень своего рабочего стола. – Ответы, которые ты получила сегодня – это лишь верхушка айсберга. Ты можешь бежать от своей природы сколько угодно, но твоя кровь ещё скажет своё слово. И, поверь мне, это будет не шёпот. Он замолчал, давая понять, что их беседа закончена. Селина стояла посреди шатра, чувствуя себя так, словно её только что препарировали заживо, без скальпеля, одними лишь словами. Она развернулась и вышла из шатра, чувствуя, как внутри неё, глубоко в венах, действительно начинает зарождаться какой-то новый, гулкий и пугающий ритм. Кровь начинала закипать.