Место под солнцем

Разговор с Доктором оставил на языке привкус меди и формалина. Абсолютно неприятные вкусы. Добивающим был поцелуй с Арлекином, что вообще не входило в ее планы. Списывать их отношения на "интрижку" выходило все труднее До этого дня Селина старалась не заглядывать в бездну своей природы так глубоко, но теперь бездна сама протянула к ней костлявые руки. В районе сердца поселилась тупая, ноющая боль, пульсирующая в такт позорному клейму: «Ошибка сезона». Док мог бы выбирать выражения поаккуратнее, но этот чертов педант, кажется, упивался её смятением и специально толкал ее ближе к бездне. Ему, как и остальным циркачам, было плевать на её душу. Им нужна была её плоть, её сила, её атавизм – и неважно, в каком состоянии будет её рассудок, когда они окончательно затянут её в свой круг.

Даже Пьеро и Арлекину плевать.

Размышления Доктора были ядовитыми, но в них крылась правда, которую Селина годами пыталась замолчать. Она ведь родилась человеком. Совсем крошечным, розовым младенцем – ни клочка шерсти, ни намека на рога. Именно поэтому мать оставила её. А отец принял ее в свой дом. В диком мире хищников, такое тельце, лишенное защиты, замерзло бы насмерть в первую же ночь. Мать не бросала её – она выбрасывала «бракованный товар» туда, где он мог бы пригодиться.

И пригодился.

А отец... Он принял её. Поначалу он действительно любил этот беззащитный комок плоти, надеясь, что человеческая кровь победит, что его дочь останется его дочерью, а не станет тем, на кого он привык охотиться.

Но гены ждали своего часа, затаившись в тени колыбели.

Из тяжелого, вязкого оцепенения, в которое её погрузил разговор с Доктором, Селину вывел вид мальчишки. Того самого, которого она совсем недавно напугала до полусмерти, когда её истинная форма вырвалась наружу. Она конечно не была виновата, он сам стал триггером, но все же. Он стоял чуть поодаль, в тени одного из фургонов. Парень нахмурился, его кулаки были сжаты, а напряженный взгляд не отрывался от Селины. В его глазах читалось мучительное сомнение: стоит ли подходить к монстру, который надел человеческое лицо? Но Селина видела в нем не просто ребенка перед собой. Она чувствовала ту же странную, искаженную природу.

Он и сам был чудовищем.

Разве имеет право на осуждение?

Селина сделала шаг первой, её каблук сухо щелкнул по утоптанной земле. Она мысленно перебирала варианты, не зная, как начать диалог с тем, кого едва не растерзала. Тишина вокруг них вдруг стала липкой, душной, словно воздух превратился в густой кисель, мешающий дышать. Она и правда не знала что сказать. – Извини за тот раз. – Первым выдавил мальчишка. Он сделал непроизвольный шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию. Он отчаянно пытался выглядеть храбрым, расправив плечи, но голос его предательски дрожал, выдавая сковавший его ужас: – Мне… жаль. Что я так отреагировал. Селина остановилась. Ей стало почти смешно от нелепости этой ситуации: двое монстров извиняются друг перед другом за свою природу. – Извини, что чуть не съела тебя тогда, – Просто ответила она, пожав плечами. В её голосе не было иронии, только сухая констатация факта.

Ну не съела же.

И в это самое мгновение мир вокруг неё вдруг изменился. Звуки цирка – смех, музыка, грохот, отошли на задний план, став приглушенными. Все краски внезапно выцвели, а затем всё пространство подернулось зловещей багровой дымкой. Доктор был прав: её кровь начала говорить. И этот голос, проснувшийся внутри при виде слабого, напуганного существа, был глубоким, вибрирующим и жадным. Это не был шёпот. Это было рычание её сути. Она смотрела на мальчика, и сквозь желтую пелену его фигура больше не казалась ей человеческой, она видела лишь линии силы, тепло пульсирующей крови и уязвимость, которая так манила её. На мгновение она почувствовала вкус чужой плоти на языке. Не той «дичи», которую она ловила в лесу, а чего-то иного. Сладкого. Запретного.

Прошлого

Темное, грязное воспоминание, запертое в самом темном подвале её сознания, вырвалось наружу, обдавая её холодом могилы. Ей страшно. Ей всего четырнадцать, но её тело уже начинает меняться, зубы зудят, а в костях – вечный огонь. Она видит перед собой ребенка. Ему лет тринадцать, не больше. Но он не человек. У него надломлены рога, из ран на худом теле сочится темная кровь, а в глазах – такой запредельный ужас, что воздух вокруг кажется наэлектризованным. Мальчишка вопит.

Его предала собственная стая, переломав ему лапы, чтоб уйти под шумок.

Этот звук – надрывный, захлебывающийся, переходящий в бульканье – бьет по барабанным перепонкам, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. Он умоляет, он скулит, он цепляется за остатки жизни, которые утекают сквозь вырванные когти. Селина хочет только одного: развернуться и бежать. Бежать так долго и быстро, пока запах пороха, пропитавший всё вокруг, и тяжелый, металлический дух свежей крови не выветрятся из её легких. Она отчаянно хочет к Хлое, в их уютный кокон из пустых разговоров. Хочет в ту самую кофейню, которой еще даже нет в её жизни, но которая кажется ей единственным спасением. Да хоть в цирк, в чужие, опасные, но такие безопасные объятья. Она хочет быть человеком – слабым, испуганным, но чистым. Почти чистым. Но рука отца ложится ей на затылок. Тяжелая, мозолистая, пахнущая кожей и ружейным маслом, запахом её детства. Он ласково, почти нежно треплет её по волосам, и этот жест кажется Селине самым страшным предательством. Его голос звучит у самого уха – мягкий, убаюкивающий, пробирающийся в самые темные уголки её израненной, детской души. – Можешь закончить с ним, дорогая. Облегчи его страдания. Не заставляй его мучиться. Будь хорошей девочкой. Ешь. И она не может сопротивляться как бы не пыталась. Она голодна, ее тело болит от опытов семьи, а этот кусок плоти как вкусно пахнет…

ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ

Этот приказ бьется в черепной коробке, заглушая все остальные мысли. Её разум еще пытается вопить «нет», её человеческое «я» цепляется за край бездны, но тело больше не слушается приказов мозга. Зверь внутри неё, вскормленный годами жестоких «тренировок» отца, радостно и жадно откликается на команду хозяина. Зрение застилает багровая пелена. Рывок – и она бросается вперед, движимая чистым инстинктом. Хруст шейных позвонков под её челюстью звучит оглушительно, как сломанная в лесной тишине сухая ветка. В рот мгновенно хлынула горячая, густая, невыносимо ароматная жидкость. Она делает это быстро, милосердно, стараясь сделать его смерть мгновенной, чтобы не слышать больше этих криков. Где-то на краю сознания она улавливает разочарованный, почти неодобрительный вздох отца – он хотел, чтобы она дольше наслаждалась процессом, – но ей всё равно. Он жаждал чтоб она ненавидела сородичей. А потом приходит самое страшное. Самое омерзительное и непростительное, от чего Селине хочется кричать и сдирать с себя кожу прямо сейчас, чтобы только не чувствовать этого.

Какой же он был вкусный.

Намного вкуснее оленей, которых семья приносила ей на трапезу. Намного слаще и сытнее всего, что она когда-либо пробовала в своей жизни. Эта истина, дикая и первобытная, выжигала в ней остатки человечности, оставляя лишь обугленный каркас детской морали. Кровь на её губах в том воспоминании казалась нектаром, божественной амброзией, и это осознание стало её окончательным приговором.

Она не просто впервые убила – она получила удовольствие.

– Повтори, пожалуйста... – Селина вынырнула из ледяного водоворота памяти так резко, что в глазах потемнело. Ей кажется, что на мгновение она видит осуждающий силуэт Хлои у палатки Шута... Но ее там быть не может. Она едва не сломала зубы, так плотно сжала челюсти, пытаясь удержаться за реальность и не дать багровой дымке окончательно ослепить себя. В висках тяжелыми молотами стучала кровь, а ладони мгновенно стали влажными и холодными. Каждая клеточка её тела всё ещё вибрировала от того старого, звериного восторга. Мальчишка перед ней, к счастью, ничего не заметил. Он не увидел, как её зрачки на мгновение расширились, затапливая радужку тьмой воспоминаний, и как её дыхание стало опасно коротким. Он лишь неловко переступил с ноги на ногу, ковыряя носком ботинка пыльную землю. – Я говорю... я не должен учить других, как им жить и поступать. – Повторил он, стараясь звучать рассудительно. – Извини меня за тот раз. Я действительно надеюсь, что больше такого не повторится. Я буду умнее. Пока он говорил, перед глазами Селины всё ещё стоял тот призрак: изуродованное её собственными зубами, обмякшее тельце подростка из прошлого. Она слишком отчетливо видела рваные, неровные края ран на его шее и до сих пор чувствовала ту старую, липкую и невыносимо постыдную сытость, которая тогда разлилась по её венам. Она медленно перевела взгляд на мальчика. Он был здесь. Живой. Теплый. Она видела, как под тонкой кожей на его шее ритмично и доверчиво бьется жилка, перегоняя ту самую горячую жидкость. Зверь внутри Селины медленно облизнулся в предвкушении. Её затрясло от отвращения к самой себе. Собрав последние крохи воли, девушка заставила мышцы лица повиноваться. Она натянула на лицо привычную маску – ту самую безупречно вежливую, профессионально пустую улыбку бариста, которая годами помогала ей скрывать монстра за прилавком кофейни. Этот жест был отточен до автоматизма, уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы казаться дружелюбной, но глаза оставались холодными и непроницаемыми. Внутри её всё ещё трясло от отвращения к самой себе, а фантомный вкус крови на языке мешал дышать, но голос прозвучал ровно и спокойно: – Всё в порядке, не волнуйся. Мальчишка, казалось, немного расслабился, но в его позе всё равно сквозило напряжение. Он неловко огляделся по сторонам, словно боялся, что их разговор подслушает кто-то лишний. Сегодня в цирке было необычайно много людей: шум толпы, смех и запах сладкой ваты создавали иллюзию праздника, которая сейчас казалась Селине особенно фальшивой. – Я хотел спросить... ты не видела Шута? – Он понизил голос, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на суеверный страх. Спрашивать о Шуте в такой манере было почти запретно – этот клоун не был тем, кого ищут просто так. – Просто... Кажется, он приглядывает за тобой, и я подумал... – Я поискал его на территории цирка, но не нашёл… – Продолжил мальчик, нервно теребя край своей одежды. – Он раньше... никогда не уходил в лес. – В лес? – Селина заинтересованно наклонила голову в сторону. Она проследила за направлением его взгляда, устремлённого к тёмной стене деревьев, плотно обступивших территорию шатров. Отчего-то сердце волнительно кольнуло. Шут всегда был центром внимания, он питался энергией толпы и обожал свет прожекторов. Лес же был местом тишины, местом для таких, как она, но не для того, кто привык превращать реальность в свой спектакль. – Да, я чувствую его запах там. Очень слабый, но он тянется в чащу. – Мальчишка неловко покосился на высокий фиолетовый шатер, над которым уже начинали зажигаться огни. – Но у него скоро представление... Если он опоздает, это будет... плохо. Селина почувствовала, как внутри разливается странная, липкая тревожность. Шут в лесу – это не к добру. Это не было похоже на прогулку ради вдохновения, это пахло опасностью, которую её обострившиеся чувства уже начали улавливать в вечернем воздухе. – Я проверю в лесу. – Кивнула она, принимая решение мгновенно. Мысль о том, что Шут может сотворить что-то в одиночестве среди деревьев, пугала её сильнее, чем его самые безумные выходки. – Найди Билетного контролёра и скажи ему о пропаже. Справишься? Мальчик кивнул, хотя его бледность никуда не исчезла. Селина видела, как он напуган, и в ней проснулось нечто, чего она никак не ожидала от своего «монструозного» начала. Она протянула к нему руку и слегка похлопала по плечу. Этот жест не был частью её маски. В этом прикосновении была странная, почти человеческая необходимость – убедиться, что он настоящий, что он в безопасности, и, возможно, хоть немного искупить ту вину, что терзала её изнутри. – Иди. – Мягко добавила она. – Он знает, что делать. А я найду Шута. Проводив мальчишку взглядом, Селина развернулась к лесу. Её улыбка мгновенно исчезла. Теперь она не была официанткой. Она была хищницей, идущей по следу другого, куда более непредсказуемого зверя.

***

Чем глубже Селина уходила под кроны старых деревьев, тем тише становился шум цирка за её спиной. Ярмарочная музыка превратилась в едва различимый гул, а затем и вовсе утонула в рокоте лесной тишины. Ей казалось, что лес не просто ждёт её – он расступается, приглашая свою дочь вернуться в колыбель из мха и теней. Юркнув в густую чащу, где свет луны едва пробивался сквозь переплетенные ветви, Селина резко остановилась. Она огляделась по сторонам: здесь, в этом скрытом от глаз месте, её не застанет ни один случайный прохожий. Пальцы, уже начавшие неметь и удлиняться, лихорадочно принялись за пуговицы и застёжки. Она не церемонилась с одеждой – ткань летела на землю, обнажая кожу, которая уже начала идти мелкой дрожью. В человеческом теле она была слепа и медлительна, а ей нужно было найти этот «фиолетовый огонек» прежде, чем Шут решит превратить свою лесную прогулку в что-то нехорошее. Оставшись полностью обнаженной в холодном ночном воздухе, Селина закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она наконец-то отпустила поводок. Полностью. Сначала пришел хруст. Сухой, резкий, пугающий – это её скелет начал менять свою природу. Позвоночник выгнулся, удлиняясь и заставляя её упасть на четвереньки. Мышцы болезненно натянулись, словно жилы скрипичного грифа скрипки, прежде чем начать перестраиваться в мощные, жгучие волокна хищника. Это было больно. Это всегда будет чертовски больно – чувствовать, как челюсть выдвигается вперед, становясь массивнее, как зубы превращаются в острые кинжалы, а кожа на голове натягивается до предела, выпуская тяжелые рога. Селина выгнула спину, и из её горла вырвался хриплый, надрывный стон, который на середине перешел в низкий, утробный рык. Но вслед за этой агонией пришло оно. Великолепие. Боль мгновенно смыло волной первобытной эйфории. Чувства Селины взорвались миллионами новых оттенков. Она больше не видела тьму – она видела мир в серебристо-сером спектре, где каждое движение воздуха имело свой цвет. Запахи стали осязаемыми нитями: сырая земля, хвоя, старая древесина и… где-то там, глубоко впереди, едкий, естественный аромат Шута и кофейная свежесть. Она знала его запах, чувствовала его слишком хорошо к собственному удивлению. Её тело теперь было совершенным механизмом. Массивные лапы с когтями, способными вскрывать сталь, бесшумно коснулись мягкого мха. Рога, которые в квартире казались обузой, здесь ощущались как корона, венчающая её мощь. Она больше не была бариста, терзаемой совестью и темными мыслями. Она была лесной тварью, древним хищником. Атавизмом.

Montagem Buda (slowed + reverb

Селина пригнулась к самой земле, её хвост нервно хлестнул по бокам, и в следующее мгновение она сорвалась с места. Она не бежала - она летела сквозь кусты и пни, едва касаясь лапами земли. Деревья мелькали мимо смазанными тенями, а сердце билось в ритме самой дикой охоты. Лес расступался перед ней, словно признавая свою новую королеву, но чем ближе Селина подходила к источнику фиолетового мерцания, тем сильнее менялся воздух. К привычным сладко-едким ноткам Шута, запаху театральных интриг, пыльных кулис и яркой мяты– внезапно примешался новый аромат. Он был тяжелым, липким, пропитанным неприкрытой злобой и какой-то древней, первобытной ненавистью, от которой в легких становилось тесно. Это был запах старого врага, запах того, кто пришел не ради игры, а ради уничтожения. И среди этого ядовитого смрада Селина уловила нечто, что заставило её сердце пропустить удар и на мгновение замереть: тонкий, пронзительный аромат фиолетового страха. Шут боялся. Тот, кто превращал чужой ужас в высокое искусство, кто с издевательской ухмылкой смотрел в лицо самой смерти и жонглировал чужими жизнями, сейчас сам находился в тупике. Его обычная аура всемогущества трещала по швам, обнажая ледяную, парализующую пустоту внутри. Эта мысль отозвалась в Селины не просто тревогой, а яростным, утробным ревом. Каждая клетка её изменившегося тела взбунтовалась против этого факта. Как кто-то смеет пугать его? Кто посмел загнать её Шута в угол, заставив его – этого безумного бога хаоса дрожать? В этот момент остатки человеческого разума, привыкшего рассуждать о морали и последствиях, окончательно отступили во тьму, уступая место чистому, незамутненному инстинкту защиты «своего».

Логика Доктора о стае вдруг обрела плоть и кровь.

«МОЁ» – прорычал внутренний зверь, и этот голос был громче любого грома. Селина больше не сомневалась. Ей было плевать, кем является этот враг, насколько он силен и какие древние счеты связывают его с Шутом. Важно было лишь одно: она не позволит этому существу сделать еще хоть шаг к нему. Она прижала нос к влажной земле, втягивая запахи. Чужак был силен. Очень силен. От него веяло древним злом и холодом подземелий. Времени звать Пьеро, Арлекина или остальных не было – каждая секунда промедления пахла возможной смертью. Селина не стала таиться. Она вышла на поляну открыто, её массивные лапы сминали траву, а рога рассекали ночной туман. В несколько мощных прыжков она оказалась за спиной Шута. Тот замер, его фиолетовое сияние нервно пульсировало, выхватывая из темноты изломанные тени. Она издала низкий, вибрирующий рык, от которого, казалось, задрожали сами деревья. Это было предупреждение. Она готова принять бой. Она защитит своё... своё? В этот миг она не задумывалась о значении этого слова. Шут был частью её мира, её странной, безумной семьи, и этого было достаточно. Селина сделала шаг вперед и осторожно положила свою огромную, тяжелую голову на его плечо. Она чувствовала, как он вздрогнул под её весом, как его тело напряглось. Она выставила свои мощные рога вперед, создавая живой щит, готовая принять любой удар на кость, пусть и со стороны это выглядела как мнимая нежность. А может это она и была. Но когда её глаза привыкли к специфическому освещению поляны, уверенность Селины дала трещину. Там, в сплетении корней дуба, копошилось нечто невообразимое. Огромный, покрытый жесткой, черной щетиной паук, чьи размеры превосходили любые кошмары. Множество его глаз отражали фиолетовый свет Шута, сверкая холодной злобой. Челюсти существа двигались в мерном, омерзительном ритме, источая вязкую ядовитую слюну, которая с шипением разъедала сухую траву под лапами. Длинные, суставчатые конечности паука ритмично перебирали землю, выискивая точку опоры для единственного, смертельного броска. В многогранных, застывших глазах монстра отражалась их обреченность. В голове Селины, словно издевательский голосок, промелькнула паническая мысль: «О чем я вообще думала? Я же совсем недавно едва не проиграла обычному лосю в лесу... Каким чудом я собралась драться с этим кошмаром во плоти?!» Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, прогоняя по венам уже не просто кровь, а расплавленный свинец инстинктов. Она бросила короткий, раздражённый взгляд на Шута. В этот момент он казался ей виновником всего этого безумия – если бы не его присутствие, она бы уже была далеко отсюда. Но, заметив его мертвенную бледность и то, как он судорожно вцепился в собственные рукава, Селина почувствовала, как её гнев сменяется чем-то другим. Тяжелым, властным и защитным. Он дрожал. Тот, кто всегда казался ей столпом их странного мира, сейчас буквально разваливался на части от страха. «Ладно уж. – Мрачно подумала она, бросая взгляд на врага. – Надо идти до конца, раз сама в это ввязалась». Паук внезапно издал пронзительный, вибрирующий стрекочущий звук. Он был настолько резким, что по обостренному слуху Селины словно полоснули металлом по стеклу. Шут стоял неподвижно, его пальцы побелели от напряжения, а волна его неконтролируемой дрожи передалась и ей. Плохо дело. Ну ничего, прорвемся. Селина не стала отстраняться. Напротив, она плотнее, почти собственнически прижалась головой к его плечу. Её рога в тусклом свете блеснули холодным, угрожающим металлом. Она всё еще не имела ни малейшего представления о том, как победить это воплощение её ночного кошмара, но в сознании кристаллизовалась одна-единственная, непоколебимая истина. Если этот паук захочет добраться до Шута, ему придется сначала буквально прогрызть дорогу сквозь её плоть и раздробить её кости. Она была его крепостью. И, возможно, именно эта мысль окончательно пробудила в ней ту древнюю силу, о которой говорил Доктор. Она больше не была испуганной девушкой. Она была защитницей. В лесу не было места логике, здесь правил закон силы, и Селина была готова рычать до последнего вздоха, даже если её противник был воплощением самого ада. Существо качнулось на своих суставчатых лапах, и звук его движений напоминал скрежет сухой кости о хитин. Многочисленные глаза паука продолжали следить за Селиной, но в его позе больше не было той хищной решимости, что минуту назад. Он явно не ожидал что к шуту подоспеет такая внушительная подмога. Её рога, её запах, уверенность и мощь, пульсирующая в каждом мускуле, заставили лесного жителя отступить на шаг. – Вам здесь не место. Слишком много шума наводите! – Стрекотало существо, и этот звук, казалось, рождался не в горле, а в самом трении его панциря. Ритм его щелчков замедлился, уверенность в собственной непобедимости таяла на глазах. Селина ощутила, как напряжение в теле Шута чуть спало. Он больше не вздрагивал, его спина выпрямилась, а фиолетовое свечение его запаха, до этого судорожно мерцавшее, стало ровным и глубоким. Голос клоуна, когда он заговорил, вновь обрел ту самую звенящую уверенность, которая заставляла людей в цирке замирать от восторга и ужаса. И ее тоже. – Таким, как мы, нигде не место, но мы сами выбираем, где нам быть. – Отрезал Шут, и в его интонациях прорезалась сталь. Он больше не был жертвой. С Селиной под боком он вновь стал хозяином положения. – Если тебе нужна еда – мы накормим. Но мы не уйдём по чьему бы то ни было наказу. Существо качнулось, и его многочисленные глаза сверкнули холодным презрением. Предложение Шута о еде, кажется, оскорбило его даже больше, чем само их присутствие. – Свои подачки оставь для тех, кто готов глотать пыль с твоих сапог! – Проскрежетало существо. – Человечина становится жилистой и безвкусной, когда она пропитана вашим балаганным шумом. Вы тащите за собой вонь городов и взгляды, которые должны оставаться закрытыми. Внезапно одна из длинных, суставчатых лап паука молниеносно выстрелила вперед. Это не был смертельный удар – скорее ленивый, проверяющий выпад. Он хотел оценить ее. Лапа, усеянная острыми черными шипами, метила прямо в грудь Шута, но Селина среагировала быстрее. Она не просто рыкнула – она резко мотнула головой, подставляя под удар массивный рог. Раздался неприятный скрежет хитина о кость. Лапа скользнула по рогу, лишь слегка оцарапав его, и паук нехотя подтянул конечность обратно к туловищу, остерегаясь ее клацнувшей пасти. Она была настроена серьезно. – Ах, какая грубость! – Протянул Шут, хотя его пальцы всё еще нервно подергивали края манжет. – Мы – единственная искра в этом унылом лесу! Мы дарим эмоции, мы препарируем страхи... – Вы гниль. – Перебил его паук, совершая еще один ленивый замах другой лапой, заставляя Селину снова ощетиниться и преградить ему путь. – Вы яркие пятна на сером холсте, которые просят, чтобы их стерли. Паук медленно переступил, обходя их по кругу, его тело двигалось тяжело, но с пугающей грацией. Селина закрывала собой Шута, повторяя траекторию врага. – Лиса может остаться. – Повторил он, и она снова почувствовала этот странный укол. – Она тихая. Она пахнет спокойствием и радушием. Знает свое место под кронами. Она - часть леса, даже если нацепила на себя человеческую кожу. Вы же... вы привлекаете много лишнего внимания! Селина вдруг замерла. Её внутренний мир, до этого выстроенный на секретах и масках, затрещал по швам. Она была уверена, что никто не знает её сути, что её «бариста» – идеальное прикрытие. Но этот лесной кошмар видел её насквозь. И было откровенно обидно. – Лиса, значит? – Шут издал короткий, нервный смешок, бросив быстрый взгляд на нее. В его глазах на мгновение мелькнула какая-то новая, еще более острая искра интереса. – Что ж, у моей Лисички острые зубы и очень плохой характер. Но она принадлежит мне. Шут сделал вызывающий жест рукой, словно приглашая паука к новой атаке, Селина же обнажила ряд белоснежных зубов, полностью готовая впиться в чужую глотку, словно это все для нее было не больше чем игрой. Рядом с ним она чувствовала себя слишком уверенно. – Мы не уйдем, пока не закончим свои дела. И если тебе не нравится шум нашего присутствия – заройся поглубже в свои корни. Или попробуй выставить нас силой. Но учти... Шут слегка склонил голову, и его фиолетовое сияние вспыхнуло с новой силой, озаряя поляну мертвенным, ядовитым светом. В этом неестественном сиянии тени ложились слишком густо, а силуэт Селины казался еще более грозным и чужим. – Моя охрана сегодня крайне не расположена к переговорам, – Произнес он. В его голосе прорезалась та самая издевательская уверенность хозяина положения, который знает, что шоу должно продолжаться. Паук в ответ издал длинный, вибрирующий звук – нечто среднее между сухим шипением и захлебывающимся смехом. Для него слова не имели значения, он читал лишь язык силы и страха. Тварь снова сделала стремительный выпад. На этот раз удар был расчетливым. Паук метил по лапам Селины, пытаясь подсечь её и опрокинуть на землю. Девушка среагировала инстинктивно. Она ринулась вперед, превращаясь в сгусток мышц и ярости, и оскалила клыки, от которых в фиолетовом свете исходило холодное сияние. – Не стоит этого делать. – Зарычала она. Рык был настолько глубоким, что, казалось, вибрировал в самой земле. Её раскрытая пасть скользнула в сущих сантиметрах от одной из суставчатых лап паука. Челюсти клацнули с такой силой, что звук напомнил выстрел. Приземлившись на лапы, она резко обернулась в сторону намереваясь закончить начатое. Тварь, явно не ожидавшая такой яростной контратаки, удивленно дернулась и скользнула вбок, перебирая конечностями с пугающей легкостью. Бой продолжался, но он был странным. Со стороны паука это выглядело почти как игра, медленная, тягучая, издевательская. Он не спешил наносить решающие удары, он словно прощупывал её, кружил вокруг, наслаждаясь процессом. Паук вел себя как гурман перед сложным блюдом, еда оказалась слишком колючей и агрессивной, и теперь он просто ждал, когда она устанет. Селина чувствовала это пренебрежение, и оно бесило её даже больше, чем страх. Она была для него лишь развлечением перед обедом, но она твердо намерена была сделать так, чтобы этот обед встал ему поперек горла. Она не сводила глаз с его мерзких челюстей, готовая к новому броску, чувствуя за спиной неподвижную фигуру Шута, которую обязана была защитить любой ценой. – Ты защищаешь то, что не стоит защиты, Лиса. – Прострекотал он, медленно отползая назад, в темноту. – Этот фиолетовый паразит выпьет тебя досуха и выбросит, как пустую оболочку. Так уже было. Но если тебе так нравится вкус его отчаянья – наслаждайся. Пока можешь. Несмотря на его издевательский тон, в каждом изгибе её мощного тела чувствовалась всё та же непоколебимая, почти звериная решительность защитить своё. Но его слова она обязательно обдумает позже. Паук, заметив это, лишь тихо и мерзко хмыкнул, перебирая суставчатыми лапами. – Ты готова умереть за того, кто этого явно не стоит, – Проскрежетал он, и в его голосе послышалась ядовитая жалость. – А он? Он бы сделал это ради тебя, Лисичка? Или он просто подождет, пока твои кости хрустнут, чтобы успеть сбежать? Селина чувствовала за спиной Шута. Его тяжелое дыхание, его застывшую фигуру. Его тишину.

Почему но не опровергает чужие слова?

Слова паука целили в самое больное, в ту самую человеческую часть её души, которая всё еще искала справедливости и взаимности. Но зверь внутри неё не нуждался в причинах. – Ты не тот противник, из-за которого я умру. – Отрезала она. Голос её стал глубже, в нем прорезался яростный рокот, не свойственный людям. Она начала медленно подниматься на задние лапы. Её позвоночник хрустнул, мышцы вздулись под кожей, и теперь она возвышалась над поляной, огромная и пугающая. В этом облике она казалась воплощением первобытной мощи, а её рога, поймав остатки фиолетового света, выглядели как корона из черного обсидиана. – Глупая лиса… – Паук начал отступать, пятясь в густую тьму между деревьями. – Тобой пользуются, а ты и рада. Селина почувствовала, как эти слова отозвались противным, ржавым скрежетом где-то в самой глубине груди. Это была не физическая боль, а горькое осознание возможности его правоты.

Тот ли жизненный путь мы выбрали?