Место под солнцем

Её сердце на мгновение пропустило удар, а в горле встал сухой ком. Внутренний голос, обычно расчетливый и холодный, на секунду замолк, захлебнувшись этим новым, пугающим чувством уязвимости. Но Селина не была бы собой, если бы позволила этой трещине стать видимой. Она не дрогнула. Её лицо осталось безупречной маской, гладкой, лишенной и тени сомнения. Лишь зрачки на долю секунды сузились, превращаясь в две черные точки, полные скрытой ярости и протеста его словам. Она стояла неподвижно, скаля клыки, пока многоногое существо окончательно не растворилось в тенях леса, оставив после себя неприятное послевкусие в глотке. На поляне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь её собственным тяжелым, рваным дыханием. Дымка перед глазами начала медленно рассеиваться, оставляя после себя лишь холод и пустоту. Она медленно опустилась на лапы, чувствуя, как её рога всё еще вибрируют от колоссального напряжения. Да и все ее тело. Бой кончился, и тишина, словно облако, снова опустилась на поляну туманкой. Яд от слов паука всё ещё теплился в её голове, оставляя тонкую пленку сомнений и раздражения. Но рядом стоял Шут – устойчивый, странный и одновременно осязаемо реальный. Его присутствие действовало иначе, чем страх или гнев, оно вытеснило панику и ярость, уступив место неясному фиолетовому облегчению. Рядом с ним было хорошо. Она практически не могла вспомнить чужие слова. Он приблизился молча. Его рука, длинная и изящная, привычно играющая с жизнями и вниманием публики, потянулась к её морде. Казалось, он уже собирался прикоснуться, но замер на полпути, как человек, который внезапно вспомнил, что не знает, разрешено ли это. Её взгляд поймал его колебание – там, где раньше была абсолютная уверенность, проглянули настоящие сомнение и забота, и она сама поддалась вперед. Плевать на слова паука, она заслуживает эту ласку. Пальцы Шута на мгновение дрогнули, затем все же опустились. Ладонь легко коснулась лба Селины, прямо между тяжёлыми рогами. Прикосновение было прохладным, почти ледяным в сравнении с тёплотой ее кожи. Оно было нежным настолько, что от этой неожиданной мягкости у неё что-то треснуло глубоко внутри. Он провёл рукой ниже, по грубоватой коже, по шее, где под толщей мускулов и волос отчётливо пульсировала горячая кровь. Движение было аккуратным, словно Шут проверял не повреждения, а состояние доверия. Его пальцы несли в себе привычный артистизм: лёгкое поглаживание, точный штрих, который убаюкивает, отвлекает и успокаивает. Селина следила за каждым его жестом. В её огромных, светящихся в сумерках глазах смешались настороженная внимательность и какое-то почти детское любопытство. Внутри неё разгорелась буря. Одна сторона - гордый зверь, воспитанный в дисциплине охоты и холодной расчётливости, требовала дистанции и абсолютной готовности к бою. Другая, та, что помнила тёплые ладони и молочную уютность – тайно мечтала о простых жестах ласки. Она ощущала стыд за это желание. Потому что потребность в нежности казалась ей слабостью, уязвимостью, которую могли использовать. И одновременно – удивительное, почти беззастенчивое облегчение, так ее еще не гладил никто. Её тело отвечало противоречиво. Мышцы всё ещё были готовы к броску, рога поставлены в оборонительную дугу, хвост замер. Но плечи опустились, в животе разлилось тихое почти мурлыканье, которое она сразу же удивленно подавила. Шут словно прочитал вспышку в её лице. Он не растерялся: рука не стала навязывающе давить, но и не отстранилась. Он продолжал гладить, но теперь движения были ещё осторожнее, ласковее. Селина почувствовала, как напряжение в теле медленно убывает. Ей было хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы не насторожиться. Она позволила себе задержать дыхание, не разжимая мышц полностью: принять – не значит сломаться, ведь так? Это было меньшим предательством себя и больше выбором: сейчас она – защитница, но ей не запретили быть просто существом, которое принимает эту странную заботу.

К тому же, она явно это заслужила.

Её взгляд, стал немного мягче и встретил его. Селина не произнесла слов, но в этой немой паузе они обменялись своим спокойствием. – Почему ты тут один? – Её голос прозвучал как низкий, вибрирующий рокот. В этой форме человеческие слова давались с трудом, превращаясь в утробный звук, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. – Беспокоишься? – Шут коротко усмехнулся, но его пальцы на её шее непроизвольно сжались чуть сильнее. Он попытался вернуть себе маску беззаботного паяца, но в фиолетовом сиянии его глаз всё ещё метались тени пережитого ужаса. – Я польщен. – Тебе было страшно! – Она проигнорировала его попытку сбить ее, подаваясь вперед и едва не сбивая его с ног своим массивным телом. – А раз было, значит, паук был сильнее. Так почему ты был один? Шут замолчал, перестав гладить её. Он отвел взгляд в сторону корней дуба, где недавно скрылся монстр. Его лицо, раскрашенное под вечную улыбку, в этот момент выглядело странно надломленным. – Сильнее... – Повторил он эхом, и в его голосе прорезалась неожиданная горечь. – В этом лесу много тех, кто помнит нас еще до того, как мы надели яркие лоскуты и вышли на сцену. Этот «старик»... Он знает мой истинный запах. Запах того, кем я был, когда еще не умел смеяться. Он снова посмотрел на Селину, и на этот раз его взгляд был пугающе честным. – Иногда мне нужно уходить туда, где меня не считают главным. – Прошептал он. – Где я могу почувствовать себя добычей. Это... отрезвляет. Напоминает, почему мы так цепляемся за свой свет и свои маски. Но я не ожидал, что старый паук решит пообедать именно сегодня. И уж точно не ожидал, что моя «тихая лиса» окажется готовой броситься на гильотину ради такого ничтожества, как я. Он и впрямь мог бы тебя убить. Он снова коснулся её щеки, на этот раз гораздо ласковее, от чего она на мгновение прекратила дышать. Ее удивляла собственная реакция. – Ты ведь пришла не по приказу Била, верно? Ты пришла сама. Селина шумно выдохнула, обдавая его лицо густым горячим паром. Она не знала, как объяснить ему ту непонятную, почти болезненную тревогу, что кольнула её там, в ярком свете цирка, среди толпы. Она не знала, почему её лапы сами понесли её в чащу. Она просто знала, что должна была быть здесь. И была. – Представление скоро. – Прорычала она, напоминая о реальности и стараясь заглушить неловкость от его откровения. – Идем. Шут рассмеялся – на этот раз искренне, хоть и немного истерично. Его тонкий слух уловил в её голосе это отчаянное желание поскорее сменить тему и скрыться за привычной маской. Он понял её без лишних слов. – Как я мог забыть... Шоу должно продолжаться. – Он отстранился, привычным театральным жестом поправляя свой растрепанный воротник, и пригласил её следовать за собой. И только она сделала шаг вперед, намереваясь уйти с этой проклятой поляны и смыть с себя липкий вкус ночного кошмара, как Шут резко остановился. Воздух между ними снова натянулся, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Он знал её. Знал ее характер, ее страхи, отчаянное желание получить пощечину и гордо сбежать, она была слишком сломанной и от того прекрасной, но... С Селиной нельзя было замалчивать проблемы, нельзя было оставлять недосказанность висеть в холодном воздухе. Если сейчас он позволит тишине поглотить их, она испугается – испугается того, что совершила ради него, испугается той силы, что в ней проснулась и собственных чувств, и просто сбежит. Скроется в тумане, попытается снова стать «просто официанткой», пока собственная природа не разорвет её изнутри. А он не мог этого допустить. Не теперь. В его памяти всё еще стояла величественная её фигура, заслонившая его от паука. Она уверенно закрыла его собой, хотя сама едва ли не дрожала от страха. Это было не просто проявление силы – это было высшим проявлением любви чудовища.

Ведь защищают то, что дорого.

Его мятежная, упрямая Лисичка наконец-то начала принимать свою природу. Она перестала бороться с собой и начала бороться за него. А вместе с этой яростью она, сама того не осознавая, принимала и свою новую, странную и опасную семью. – Тебя задели слова Паука. – Произнес он. Это не было вопросом. Это был сухой, безжалостный факт, который он считал с её напряженной спины так же легко, как читал лица в своем шатре. Селина лишь демонстративно закатила глаза, хотя внутри всё еще саднило. Она привыкла скрывать уязвимость за слоями иронии. Но на этот раз иронии не было. – Глупо ожидать от вас человеческих проявлений люб... Чувств. – Бросила она, и перед её внутренним взором на мгновение вспыхнуло лицо Доктора с его рассуждениями о «стае» и «инстинктах». Она криво ухмыльнулась. – Я не стану за вас умирать, Шут. И я не жду этого от вас. Жертвенность - это не по моей части. Но я бы постаралась вытащить вас из ситуации, а не сбежать. Есть разница между героизмом и глупостью. Селина замолчала, медля. Она видела, что его напускное величие всё еще дает трещины. Она видела, как все еще едва заметно подрагивают его тонкие пальцы, как фиолетовые тени всё еще мечутся по его бледному лицу, искажая черты. Липкая, невидимая паутина страха, которую оставил после себя старый Паук, всё еще окутывала Шута, парализуя его волю, пусть он и старался не показать этого ей. Он был хозяином этого цирка, но сейчас он выглядел как напуганный актер, забывший роль в свете прожекторов. – Но, если бы он тебя тронул… – Тихо, почти интимно произнесла она делая к нему шаг. Её голос изменился, в нем прорезалась та самая глубинная хрипотца, от которой по позвоночнику бежит мороз. Селина медленно села прямо перед ним. Теперь они были на одном уровне. Её огромные, горящие глаза оказались в считанных сантиметрах от его лица, заставляя его видеть ее правду. – Я бы вгрызлась ему в кожу и вывернула бы его кишки наружу раньше, чем он успел бы издать хоть звук. Это не было обещанием любви или преданности в человеческом понимании. Это была клятва хищника, который признал своего. В её словах не было нежности, только чистая, дикая жестокость, ставшая высшим проявлением защиты. Она видела свое отражение в его в миг расширенных зрачках, и ей это нравилось. Эти слова, произнесенные массивным зверем с рогами, звучали не как угроза, а как кровавая клятва. В лесной тишине они прозвучали пугающе весомо. – Если еще раз решишь побыть жертвой, просто скажи мне. – Добавила она с привычной иронией. – И я лично погоняю тебя по лесу как самую желанную дичь. Она чувствовала, как слова с трудом, почти с физической болью, протискиваются сквозь её изменившуюся, звериную гортань, превращаясь в рокочущий шёпот: – Храни свои тайны, Шут. У каждого из нас есть подвалы, набитые призраками. – Она сделала резкий выдох, и облачко пара сорвалось с её пасти. – Но делай это так, чтобы остальным не приходилось носиться по лесу в панике только от того, ты решил «вспомнить былые времена». Признаваться ему в собственном беспокойстве было невыносимо странно. Это чувство жгло изнутри, словно она проглотила раскаленный уголь, заставляя её чувствовать себя пугающе уязвимой. Вряд ли она имела право на это чувство. В мире монстров беспокойство – это слабость, брешь в плотной коже. Но сейчас это было необходимо. Она должна была обозначить эту черту. Шут так долго и настойчиво пытался разрушить её стены, провоцировал её, вытягивал из неё зверя, что теперь выглядел по-настоящему шокированным тем, что она просто… переступила через все его игры и заговорила о главном. Его вечная маска превосходства, которую он носил так же естественно, как свой костюм, на мгновение дала глубокую трещину, обнажая его душу перед ней. В фиолетовых отсветах его глаз проступила чистая, ничем не прикрытая растерянность. Шут привык к широкому спектру реакций: его боялись до икоты, его ненавидели до зубовного скрежета, его обожали как безумного бога хаоса… но он совершенно не привык к тому, что о нём беспокоятся. Простая человеческая забота оказалась для него более обезоруживающей, чем любой клинок. А Селина смотрела на него и понимала: теперь всё изменилось. Теперь, когда она знала, что даже у самого могущественного и безумного из них есть свои «тени» в лесу, которые заставляют его дрожать, её стая стала для неё чем-то гораздо более осязаемым и… ранимым. Они были изломанными, искалеченными существами, которые старательно прятали свои шрамы под яркими куполами шатров и расшитыми костюмами. И эта общая надломленность связывала их крепче, чем любая кровь или клятва. Они были семьей не потому, что были сильными, а потому, что только друг рядом с другом могли позволить себе быть надломленными. – К слову… Ты воняешь страхом. – Она не отстранилась, напротив, подалась ещё ближе, почти зарываясь носом в его вычурный наряд. Её ноздри хищно затрепетали, втягивая едкий, кислый запах, который обычно исходит от загнанного оленя. – Вся одежда этим пропахла. Фу. Шут не шелохнулся. Он смотрел на неё сверху вниз – заворожённо, с какой-то религиозной одержимостью, совсем не похожую на Пьеро. Словно творец, который наконец увидел свой самый главный шедевр в полном блеске его первобытной силы. На его губах медленно расцвела нежная, почти интимная ухмылка, будто она только что сказала самую очаровательную глупость в мире. – Исправишь это? – Тихо спросил он. Его голос вибрировал от странного предвкушения. – Пожалуйста. – Как? – Селина фыркнула, пытаясь вернуть себе привычную манеру защищаться сарказмом. – Вылизать тебя с головы до пят, чтобы перебить запах? Может поваляться на тебе чтоб ты пропах мною? Где-то в глубине леса знакомо и тоскливо ухнули совы. Селина резко обернулась на звук, её уши дрогнули, ловя шорох листвы. Она ожидала увидеть новые тени, новую угрозу, но когда снова повернулась к Шуту, то шокировано вздрогнула от того, насколько близко он оказался. – Укуси меня. – Выдохнул он. Это не было приказом. Но это звучало как приказ. Селина замерла, её челюсти непроизвольно разомкнулись, обнажая клыки. Она смотрела на его шею, на бьющуюся жилку у шеи, на его белую кожу, которая так манила в этом фиолетовом полумраке. Ее хвост тревожно начал дергаться. – Что?.. – Только и смогла выдавить она, смущенная его словами. – Сверху. – Он чуть наклонил голову, открывая ей доступ к плечу и шее. – Перекрой этот запах своим. Оставь на мне свою метку, Селина. Пусть мой страх захлебнется в твоей крови. Это было безумие. Чистое, концентрированное безумие их вида. В мире людей это назвали бы насилием или извращением, но здесь, на холодной поляне под присмотром безмолвных сов, это было высшим актом доверия. Он предлагал ей себя – не как хозяин, а как добыча, которая хочет принадлежать своей охотнице. Это было настолько искаженно и в то же время правильно для их мира, что Селине стало не по себе. Она чувствовала, как её суть, одобряет это предложение, и именно это пугало её больше всего. – У вас вся семейка - это фетишисты, да? – Девушка начала медленно пятиться назад, её когти царапали землю, а хвост нервно хлестал по бокам. Она отчаянно пыталась нащупать в голове хоть одну логичную причину, чтобы отказаться, чтобы не поддаться этому безумному порыву. – Сначала Арлекин со своими выходками, Пьеро там, теперь ты с этим... Что это вообще значит? Это какой-то ваш местный способ сказать «привет»? Шут не позволил ей увеличить дистанцию. Он нависал над ней, его высокая, тонкая фигура в фиолетовом сиянии казалась нереальной, давящий на все пространство вокруг. Он озарился своей привычной, хищной улыбкой, но теперь в ней не было издевки – только предвкушение и странное, почти болезненное восхищение. – Ты так очаровательна в своем смятении, Селина. – Пропел он, сокращая расстояние между ними одним плавным движением. – А что, по твоему мнению, это значит? К чему твоя природа склоняет тебя в этот момент? Селина фыркнула, её рога угрожающе качнулись. Она продолжала отступать, пока не уперлась спиной в массивный ствол старого дерева.

Попала!

– Заявление прав на владение? Признание какой-то извращенной привязанности? Или просто твои личные мазохистские наклонности? – Она перечисляла варианты быстро, словно надеясь, что слова станут щитом между ними. – Не знаю, Шут! Не знаю, у меня нет желания пихать свои конечности в чужую пасть…

Врушка…

Её голос сорвался на рычание, но Шут только рассмеялся – тихо, интимно, прямо ей в лицо. Он положил ладонь на ствол дерева рядом с её головой, отрезая путь к бегству. Его глаза, светящиеся огнем, пристально изучали её острые клыки. – Это значит, что я доверяю тебе свою жизнь. – Прошептал он. – Это значит, что я хочу, чтобы каждый монстр в этом мире знал, чей запах теперь сильнее моего страха. Ты ведь хищница, Селина. Ты чувствуешь, что метка – это не про боль. Далеко не про боль… Он снова чуть наклонил голову, подставляя шею под её взгляд. Девушка чувствовала жар, исходящий от его кожи, и слышала, как бешено бьется его пульс. – П-прекрати, это же просто устаревшее значение. – Даже в этой странной ситуации он доминировал над ней. – Ты просто хочешь приковать меня к себе. Её человеческий разум твердил, что это безумие, но зверь внутри уже начал пробовать воздух на вкус, предвкушая момент, когда он наконец сможет заявить права на этого невозможного, сломленного бога.

Мы ничего не потеряем от этого, так почему нет?

Они сами тянут руки в твою пасть, так давай насладимся этим мгновением.

– Что-то мне подсказывает, что у меня нет права тебе отказать… – Прошептала она, и её голос прозвучал как надтреснутый рокот.

Это их вина, что они пихают пальцы в глотку дикому зверю.

Она наблюдала за его пальцами. Шут действовал медленно, с той самой артистичной нарочитостью, которая была его второй натурой. Пуговица за пуговицей, он освобождал ворот, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу шеи и острые линии ключиц. В этом жесте было нечто сакральное и одновременно глубоко порочное.

Затянувшаяся прелюдия.

Давай возьмем его прямо на грязной земле.

Капелька пота медленно скатилась по шее Селины, щекоча кожу, но она не пошевелилась. Внутри всё клокотало от противоречий. Она чувствовала себя не королевой, не властным зверем, а безвольным инструментом в его руках. Опять.

Возьми его прямо на земле, ну же.

Наглое ощущение того, что ею пользуются, никуда не исчезло – он манипулировал её инстинктами так же легко, как руководил своими болванчиками. Она не могла ему отказать, потому что он так решил. Он заставлял её стать тем, кем она боялась быть, и при этом предлагал за это самую высокую цену – свою уязвимость. – Клянусь, я не лучший выбор для этого всего… – Выдавила она, неосознанно подаваясь вперед. Её зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, а рога тяжело качнулись в такт движению. – Ты пожалеешь, что доверился существу, которое само себя не контролирует. Она искала любую причину не делать это. Потому что с каждым днем, она все меньше надеется на свой побег. Они ее просто не отпустят. – В этом и прелесть, Селина, – Выдохнул он, когда её горячее дыхание коснулось его кожи. – Контроль - это скучно. Дай мне свою правду. Ткань рубашки соскользнула с его плеч, бесшумно и тяжело опадая на грязную землю. В этом жесте не осталось ничего от привычного театрального изящества – лишь пугающая, почти болезненная прямота. Перед Селиной он предстал нагим и лишенным всякой защиты, отбросив привычный образ хозяина положения вместе с рубашкой. Её взгляд, до этого метавшийся в поисках подвоха, намертво приклеился к его телу. В холодном лунном свете кожа Шута казалась мертвенно-бледной, и на этом холсте отчетливо проступали длинные, рваные полосы – старые шрамы, оставленные будто беспощадными ударами розг. Глядя на эту карту застарелой боли, Селина почувствовала, как её собственные уши непроизвольно прижимаются к макушке, а внутри всё сжимается от внезапного узнавания. В этот миг в её памяти ледяной вспышкой воскресла та сцена в ванной – тайное, постыдное мгновение, которое никто и никогда не должен был увидеть. Но вот он… Ему его шрамы не приносили никаких неудобств… Шут помнил. Он знал каждую линию её собственных отметин и теперь, стоя в этой оглушительной тишине, добровольно выворачивал свою изнанку перед ней. Шут не просто открывался – он зеркалил её боль, безмолвно доказывая, что в этих следах прошлого нет ничего уродливого. Что они – лишь часть их общей, изломанной сути. Это не была просто демонстрация уязвимости. Это была тихая, торжественная клятва признания, в которой он предлагал ей не жалость, а единство. Между двумя существами, чьи шрамы наконец-то заговорили на одном языке, превращая их общее уродство в высшую форму доверия. – Это нечестно… – Селина больше не могла сопротивляться. Зверь внутри неё победил, учуяв близость пульсирующей вены и абсолютное признание ее силы. – Вертите мной как хотите… Все вы. Она прижалась к нему, чувствуя хрупкость его тела по сравнению со своей мощью. Её когтистая лапа опасно легла ему на грудь, ощущая, как бешено и неровно колотится его сердце. А затем провела ею по его шрамам. Он не лгал – его страх всё еще был там, но теперь он смешивался с непонятным ей экстазом. Селина приоткрыла пасть, чувствуя, как острые клыки нестерпимо ноют. На мгновение она замерла, вдыхая его дивный, многослойный аромат, в котором сквозь пыль и грим пробивалась истинная суть этого существа. Вновь и вновь удостоверившись в его неподвижности и в том, что он не передумал подставляться под ее клыки, она подалась вперед. Её движения были осторожными, почти хирургическими: она выискивала на бледном плече лучшее место для метки, боясь задеть вену или жизненно важную артерию. Её горячий, желтоватый язык медленно и властно прошелся по его шее, спускаясь к самому изгибу плеча. Она буквально слизывала с его кожи этот едкий, кисловатый привкус страха, который так её раздражал, но под ним, как второе дно, она явственно ощутила другой вкус – густой и пряный, вкус темного, тяжелого вожделения. Шут вздрогнул. Этот короткий, судорожный спазм его мышц под её языком сработал как триггер, но не для зверя, а для остатков её тонущего человеческого сознания. В голове внезапно, словно яркие вспышки, всплыли пятна её недавнего прошлого, которые она так старательно пыталась задвинуть в тень. Пьеро с его вечной, обволакивающей преданностью. Арлекин с его яростной, обжигающей страстью. Разве это будет честно по отношению к ним? Между ними не было клятв верности, не было обещаний, но... Мысль о том, что она делает, внезапно обожгла её холодом. Это казалось неправильным, почти предательским. Она почувствовала себя запутавшейся в трех разных нитях одного и того же безумия. И эти нити действовали как удавка. Разве она имела право целовать Арлекина, чувствуя его огонь, таять в руках Пьеро, находя в них утешение, а затем, как ни в чем не бывало, вестись на эти опасные, манящие игры Шута. Внутренний конфликт парализовал её. Зверь всё еще хотел вонзить клыки, закрепляя союз, но девушка внутри него внезапно ужаснулась собственной легкомысленности, пусть и знала что они сами виноваты в этом. Она замерла, так и не сомкнув челюстей. Её тяжелое, опаляющее дыхание оседало на его открытой шее, а перед глазами всё ещё кружились фантомные образы – печальный взгляд Пьеро и насмешливый оскал Арлекина. Эти призраки стояли между ними на залитой лунным светом поляне, словно невидимые судьи её предательства. – Шут, я не… – Сорвалось с её губ, и она начала медленно, неуверенно отстраняться, пытаясь разорвать эту порочную близость. Но Шут не собирался её отпускать. В его глазах, лишенных в этот миг всякой игры, вспыхнул ледяной укол чистой, первобытной ярости. Он не желал её жалости или её сомнений – он требовал её участия. Его когти, с силой впились в её холку, сминая ее сомнение и кожу. С резким, властным рывком он буквально притянул её обратно, заставляя её пасть вновь коснуться своей податливой, горячей плоти. Селина на мгновение утробно зарычала – то ли протестуя, то ли окончательно сдаваясь. Но стоило первому вкусу его густой, сладостной крови коснуться её языка, как разум окончательно затопило багровым приливом. Она сжала челюсти. В этом движении не было осторожности, она словно хотела одновременно и сломать его, уничтожив эту невыносимую связь, и навсегда закрепить её, отказываясь отпускать свою добычу. Надавив всем своим весом, она легко опрокинула его на спину. Шут ударился о грязную землю, но даже не поморщился. Селина нависла над ним огромной, дышащей жаром тенью, её когти скребли по его обнаженной груди, оставляя на бледной коже неглубокие, но горящие царапины. Из его груди вырвался резкий, сдавленный стон – в нем слышалась острая боль, смешанная с почти религиозным триумфом. Он победил. Как и всегда. Он заставил её признать его. Его собственные когти впились в её шею, судорожно сжимаясь, но в этом жесте не было попытки защититься. Он метил ее, прекрасно понимая, что она не подставится под его клыки. Пока нет. Напротив, он выгибался навстречу ее движениям, прижимаясь к ней сильнее, подставляясь под каждый дюйм её ярости, словно в этой боли он наконец находил свое единственное спасение. Мир вокруг перестал существовать – остались только вкус крови, запах земли и двое монстров, нашедших друг друга в этом безумном, окровавленном танце признания. Она не просто кусала – она клеймила его, как он и желал. Её челюсти сомкнулись, оставляя глубокий, рваный след, который надолго останется на его теле как напоминание о том, кто он и кому он теперь принадлежит.

И кому теперь принадлежишь ты.

И он отвечал ей тем же, глубоко царапая ее шею, едва ли не рисуя на ней свой ошейник. Когда она наконец отстранилась, её пасть была испачкана его кровью, а дыхание вырывалось из груди рваными клочьями. Шут тяжело дышал, его голова была запрокинута, а на лице блуждала та самая нежная, пугающая ухмылка. На его плече медленно расцветала её метка – символ его доверия и её окончательного падения в бездну их общей природы.

Твое падение.

– Теперь… – прохрипел он, и его голос, лишенный всякой театральности, казался сорванным. Он смотрел на неё затуманенным, почти пьяным взглядом, в котором мешались остатки боли и бездонное, фанатичное обожание. – Теперь ты чувствуешь? Страх ушел. Осталась только ты. Селина не ответила. Она чуть наклонила голову вбок, хищно и расчетливо сканируя его фигуру, распластанную на земле. По её собственной шее, там, где его когти оставили глубокие борозды, медленно стекала густая, теплая кровь. Но она не чувствовала боли – физические страдания тонули в вязкой, обволакивающей дымке дивной, темной похоти и глухой ярости, которая поднялась со дна её души вместе с инстинктом зверя. Она медленно облизнулась, чувствуя на губах металлический вкус его крови. В голове, словно вспышка молнии, пронеслась дикая, запретная мысль: «А что, если просто закончить это? Прямо сейчас. Вгрызться в его горло по-настоящему, выпить его досуха, сожрать это безумное сердце и бежать... бежать так далеко и быстро, чтобы ни один из этой проклятой труппы никогда не нашел моего следа?» Эта идея была манящей, как глоток холодной воды в пустыне. Сколько еще может продолжаться эта бесконечная ломка её воли и разума? Сколько раз они еще заставят её переступать через себя, делать то, чего она отчаянно не желает? Сначала Доктор со своими лекциями о крови, потом Пьеро с его липкой меланхолией, Билетный Контролер который вывернул ее душу, Арлекин с его ядовитой страстью, и теперь – Шут, который превратил её в свою личную хищницу, купив её преданность собственной болью. Она сделала к нему шаг, тяжело и властно нависая над его телом. Её тень полностью поглотила его, лишая последнего света луны. Шут мгновенно почувствовал эту перемену в ней, от похоти к холодному, расчетливому голоду хищника, который взвешивает ценность своей добычи. Он не отвел взгляда. Напротив, он замер, внимательно и чутко вглядываясь в её огромные, расширенные зрачки, в которых теперь не осталось ничего человеческого. Он видел её внутреннюю борьбу, видел это лихорадочное желание разорвать ошейник, которым он так искусно её держал, и понимал: сейчас она стоит на самом краю бездны. Один неверный вдох, одна случайная искра – и она либо окончательно примет свою роль, либо уничтожит его в яростной попытке обрести свободу. И, судя по той застывшей, почти блаженной полуулыбке на его губах, он жаждал увидеть ее выбор. Селина медленно потянула свою массивную лапу к его лицу, сама до конца не осознавая, что именно хочет сделать. Когти едва заметно подрагивали. Она услышала, как он резко задержал дыхание, и заметила, как его ладонь, лежащая на земле, едва заметно шевельнулась – он был готов в любой момент призвать свою странную силу, защититься, нанести ответный удар. И это вызвало у неё лишь горькую насмешку. Если бы она действительно хотела его убить, она бы сделала это так быстро, что его нервные окончания не успели бы даже послать сигнал боли в мозг.

Она знала, как это делать.

Отец научил её убивать чисто, быстро и необратимо. Весь его пафос и фиолетовые искры не стоили ничего против скорости её когтей. Но вместо смертоносного выпада она лишь осторожно подцепила когтем край его маски, и скинула её на землю, открывая себе полный обзор на его лицо, лишенное привычной защиты. Он был красив. В его удивлении не было того высокомерия, к которому она привыкла. Правильные, чуть миловидные, андрогинные черты лица, высокие скулы и яркие, лихорадочно блестящие глаза… В этом беззащитном облике он казался почти человечным, если забыть о той тьме, что клубилась в его взгляде. Селина действительно замерла, любуясь им пару секунд, позволяя себе запечатлеть этот образ в памяти – образ бога, с которого она собственноручно сорвала фасад по его желанию. А затем она лениво отступила в сторону, её движения снова стали тяжелыми и уверенными. Одним коротким движением когтя она подцепила его валяющуюся в грязи рубашку. Дождавшись, пока он медленно, не сводя с неё глаз, поднимется с земли, она пренебрежительно швырнула вещь прямо в него. Рубашка шлепнулась ему на грудь, закрывая свежую метку от её зубов. Она бы могла помочь ему, и зализать собственный укус… Но не станет. Она замерла и стала ждать, пока он оденется, не спуская с него своего тяжелого, светящегося в темноте взгляда. Они не говорили. Слова сейчас были бы лишними, они бы только испортили ту хрупкую, окровавленную тишину, что установилась между ними после того, как они оба заглянули в бездну друг друга и не отвели глаз. – Иди впереди. – Скомандовала она, поднимаясь во весь свой огромный рост. – Я прикрою спину. Она сделала шаг в сторону, освобождая ему тропу. – И не надейся, что я забуду вкус твоего испуга. Это будет стоить тебе очень много чаевых, когда мы вернемся в город. Шут поклонился – на этот раз глубоко и почтительно, без привычного паясничества. – Раз уж так приглашаешь в кафе, то так тому и быть. – Прошептал он и зашагал к свету, зная, что за его спиной теперь движется гора из мышц, когтей и рогов, которая не даст его в обиду ни одному лесному кошмару. – Меня еще никто не звал на свидание так. И это его по странному воодушевляло. – Меня, зато звали. Так что ты мало чем сможешь меня удивить. – Она чувствует, как напряжение окончательно покидает ее тело. – Надо еще мою одежду захватить, она где-то возле муравейника.

***

Стоя напротив четырёх монстров в тонкой, почти прозрачной кофточке, Селина чувствовала, что уровень неловкости в этой палатке превысил все допустимые нормы. Её привычная блузка превратилась в жалкую кучку лохмотьев ещё там, в лесу – когти не пощадили ткань при трансформации. В спешке ей пришлось натянуть на голое тело первое, что нашлось в сумке – легкую, полупрозрачную кофту, которая скрывала гораздо меньше, чем ей хотелось бы. Шут, впрочем, ситуацию не облегчал. Напротив, он словно наслаждался моментом. Он буквально сиял от самодовольства, стоя чуть ближе к Селине, чем требовали приличия, и едва ли не положил свою ладонь ей на талию, но под ее недовольный взгляд сдержался. А самое худшее – он обильно, вызывающе пах ею. И она им. Её запах смешанный с ароматом ночного леса, исходил от его костюма так явно, что для чувствительных носов присутствующих это было равносильно чистосердечному признанию. И этот привкус похоти между ними был вишенкой на торте. Замечать красноречивые и удивленные взгляды было невыносимо. Бил смотрел с нечитаемым, но явно осуждающим спокойствием, направленным скорей на Шута, а не на нее. Арлекин буквально сверлил её взглядом, в котором ярость боролась с жгучей, ревностной обидой. Пьеро же выглядел так, словно его только что лишили последней надежды на спасение – от него веяло такой глухой, тяжелой ревностью, что воздух вокруг него казался густым, как свинец. Даже заяви она сейчас во всеуслышание, что нет, они не занимались сексом в кустах, к сожалению, и вообще, она тут жертва так-то. Что ее вынудили, заставили! Она бы сама себе не поверила. И не верила. Слишком уж «красочной» была картинка: полуголая, растрепанная Селина и сияющий, пропахший ею Шут. И этот гаденыш ну вот вообще не пытался сгладить углы, хотя прекрасно понимал, что его странную тайну она не откроет. – Желание оголиться может быть признаком скорой теч… – Буднично начал Доктор, поправляя свои линзы и глядя на Селину как на чрезвычайно любопытный биологический образец. – Заткнись! – Вскрикнула она, перебивая его на полуслове. Её лицо вспыхнуло, а сама она едва ли не подпрыгнула от негодования. Доктор лишь довольно хмыкнул, явно удовлетворенный её реакцией – для него её смущение было красочным дополнением. Конечно же он издевался и просто решил подлить масла в огонь. Селина хотела было начать оправдываться, объяснить, что одежда порвалась из-за превращения, что Шут – идиот, а она просто его спасала… Ну и... Да... Ну... ну да. Но, взглянув на лица Арлекина и Пьеро, поняла: станет только хуже. Любое её слово сейчас будет воспринято как попытка оправдать «измену» им. Хотя между ними не было никаких обязательств. Вместо того чтобы позорно сбежать, Селина резко выпрямилась. Да как они вообще смеют? Она кожей чувствовала, как тонкая, почти невесомая ткань кофты облепляет плечи и грудь, становясь второй кожей, но сейчас ей было плевать. Она перестала прикрываться руками. Если они хотят видеть в ней зверя, который сорвался с цепи, – что ж, она устроит им это шоу. Она ткнула пальцем в сторону выхода, глядя в пространство перед собой холодным, режущим взглядом, и сделала пару шагов. – Я иду домой. Одна. – Бросила она через плечо, но внезапно замерла. Тишина в шатре стала звенящей. Селина медленно развернулась на каблуках, и на её лице расцвела улыбка – не та мягкая улыбка бариста, к которой они привыкли, а опасный, лихорадочный оскал хищницы, решившей пойти ва-банк. Она метнула свирепый взгляд в сторону сияющего Шута, задержалась на побелевшем от ярости Арлекине и остановилась. – Хотя нет. – Её голос стал ниже, приобретая бархатистую, вкрадчивую глубину. – Зачем мне идти домой в таком состоянии? Сейчас я пойду в клуб. И воплощу все ваши грязные мысли в реальность. С первым встречным! Она медленно, с вызывающим изяществом достала из кармана брюк помятую пачку сигарет. Тонкие пальцы выудили одну, и Селина игриво зажала её в зубах. Играть – так по-крупному. Если Доктор хочет изучать её «течку», а Арлекин – ревновать к каждому столбу, она даст им настоящий повод. – И никто из вас. – Она щёлкнула дешевой зажигалкой, и крохотный огонек на мгновение отразился в её расширившихся зрачках, – Не посмеет меня остановить. Выпустив первую струю сизого дыма прямо в пространство между собой и удивленными монстрами, Селина развернулась и вышла из шатра довольно покачивая бедрами. Она чувствовала, как ей в спину вонзаются четыре пары глаз, каждая со своим оттенком безумия. Шут продолжал довольно улыбаться – его забавлял этот хаос, он видел в этом высшую форму комедии. Арлекин сжимал кулаки так, что костяшки побелели, а из горла вырывался едва слышный, задушенный рык. Пьеро лишь тихо вздохнул, и в этом вздохе было столько разбитого горя, что Селине на секунду захотелось обернуться... но она не стала. Она почти бежала к выходу с территории цирка, поглубже затягиваясь едким дымом. Внутри всё клокотало от ярости и странного, дикого азарта. Она проклинала свою природу, которая толкала её на такие безумства, проклинала этот «цирк» и свою привычку спасать тех, кто в благодарность выставляет её виноватой. Но больше всего она боялась того, что, оказавшись в клубе среди обычных людей, она не почувствует ничего, кроме скуки. Потому что после запаха хвои, драйва и ледяной ревности монстров, мир людей казался пресным, как диетическое печенье, которое она так ненавидела. «Пусть попробуют остановить» – Думала она, выходя за ворота. Но в глубине души Селина знала: они уже за её спиной. Тени в этом городе двигались быстрее, чем она могла бежать.