ЛЕД И РИТМ

Воздух в квартире Хлои пах ванильной свечой, только что потушенной, дорогим кондиционером для белья и поднимающимся из кружки паром от чая с бергамотом. Студия представляла собой одно большое пространство, залитое мягким, тёплым светом настольных ламп и гирлянд, развешанных по стенам. Доминировал розовый: приглушённый пепельно-розовый на стенах, пыльная роза на бархатном диванчике у стены, нежно-коралловый ворс гигантского ковра, поглощавшего любой звук. Кровать, круглая, как луна, стояла на низком подиуме посреди комнаты. Её завалили десятками подушек всех форм и размеров, среди них тонули плюшевые игрушки — зайцы в очках, экзотические животные из искусственного меха. У изголовья, на тумбочке из матового стекла, стояла рамочка с фото Хлои и Скарлетт на школьном выпускном. Скарлетт сидела на краю кровати, утопая босыми ногами в невероятно мягком, длинном ворсе ковра. Она была здесь чуть ли не с самого обеда, в этой розовой капсуле, и её привычная броня — тот самый каркас из контроля и безупречности — понемногу осыпалась, как старая штукатурка. На ней были простые серые шорты из мягкого хлопка, короткие, обнажавшие длинные, бледные формы ноги. И футболка пастельно-голубого цвета, настолько большая, что сползала с одного плеча, обнажая хрупкую ключицу и начало плавной линии плеча. Под футболкой не было лифчика, её небольшая, но упругая грудь свободно двигалась под тонкой тканью, и при каждом её вздохе или движении чётко проступали контуры твёрдых, откликающихся на прохладу вечернего воздуха сосков. Её волосы, обычно собранные в тугую, неумолимую косу или безупречный пучок, были распущены. Платиновый водопад струился по её плечам и спине, местами взъерошенный, местами собранный в небрежные, мягкие волны от того, что она несколько раз проводила сквозь них пальцами. На лице не было и намёка на макияж. Кожа, обычно прикрытая тонким слоем тонального крема и хайлайтера, сияла теперь своей собственной, фарфоровой белизной. Под глазами легли лёгкие, синеватые тени усталости и пережитого напряжения, а губы были чуть припухшими от её собственных укусов и тех поцелуев, что оставили на них память несколько часов назад. Она только что закончила рассказ про договор, про «партнёров с привилегиями». Слова выходили тихо, обрывисто, будто она разбирала по кирпичикам стену внутри себя и передавала эти кирпичики Хлое. Хлоя сидела напротив, на диванчике, поджав под себя ноги в атласных бирюзовых шортах. Её лицо, обычно такое живое и насмешливое, было серьёзным. Она слушала, не перебивая, лишь изредка делая глоток из фарфоровой кружки. Когда Скарлетт замолчала, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением увлажнителя воздуха где-то в углу. — Боже мой, — наконец выдохнула Хлоя, поставив кружку на стеклянный столик с тихим звоном. — Это… чертовски гениально. Я в восторге, Скар. Скарлетт подняла на неё удивлённый взгляд. Она ожидала осуждения, тревоги, предостережений. — Гениально? — её голос прозвучал хрипло. — Абсолютно! — Хлоя жестикулировала, её тёмные глаза горели азартом. — Вы взяли эту… эту ядерную бомбу между вами, эту неконтролируемую страсть, и не стали её закапывать. Партнёры с привилегиями, это гениальная формула! Она снимает весь эмоциональный мусор, всю эту шекспировскую драму «любит — не любит». Это не помешает работе. Наоборот, если вы сможете этим управлять… — она сделала многозначительную паузу, — это может сделать ваш дуэт легендой. Потому что на мате будет выходить не просто два спортсмена, а два человека, которые знают друг друга на вкус, на запах, на ощупь. Подруга, её самый проницательный наблюдатель, не считала её монстром или дурочкой. Она видела в этом стратегию. Сильную, жёсткую, но стратегию. — Я… я боюсь, что не смогу управлять, — призналась Скарлетт тихо, глядя на свои бледные пальцы. — Что эта… привилегия… поглотит всё. — А ты и не должна управлять этим, — парировала Хлоя. — Ты должна управлять последствиями. Чётко разделять: вот мат, работа, дисциплина, а вот закрытая дверь, темнота и… всё остальное. Скарлетт не могла сдержать слабую, дрожащую улыбку. Усталость, напряжение последних дней, странное облегчение после исповеди — всё это смешалось в ней. Она потянулась за своей кружкой, чувствуя, как мягкая ткань футболки скользит по обнажённой, чувствительной коже груди. Воздух в комнате казался тёплым и безопасным. — Ладно, хватит копаться в твоей бурной личной жизни, — заявила Хлоя, поднимаясь и направляясь к своему рабочему столу у окна, заваленному тканью, эскизами и ноутбуком. — Давай перейдём к тому, ради чего, собственно, ты здесь. Я нашла потрясающую ткань для тебя, микрофибра с жидкометаллическим покрытием. Она развернула кусок материи, и ткань, переливаясь, обронила на ковёр холодные, серебристые блики. Скарлетт встала, подошла ближе, протянула руку. Ткань была холодной, тяжёлой, но невероятно пластичной. В этот самый момент в квартире прозвучал звонок. Чистый, мелодичный звук дверного звонка разрезал розовую, интимную атмосферу как лезвие. Скарлетт вздрогнула, отдернув руку от ткани. Её взгляд, растерянный и настороженный, устремился к Хлое. Та, ни капли не смутившись, бросила ткань на стол и побежала к двери на босых ногах, её атласные шорты шелестели. — Ой, точно, я же забыла сказать! — бросила она через плечо с нарочито невинным видом. — Я позвала Маркуса и Риверу. Чтобы помогли с обсуждением. Мужской взгляд, знаешь ли, на эстетику… незаменим. Скарлетт замерла. Весь воздух словно выкачали из комнаты. Маркуса и Риверу. Сейчас. Здесь. Её мозг лихорадочно просканировал реальность. Распущенные волосы. Отсутствие макияжа. Эта дурацкая, слишком большая футболка без ничего под ней. Короткие шорты. Босые ноги. Она выглядела… неопрятно. Уязвимо. Это был не тот образ, в котором «айс-Прескотт» появлялась перед кем-либо, кроме самой близкой подруги. И уж точно не перед ним. — Хлоя! — её голос вырвался сдавленным, почти паническим шёпотом. — Почему ты не предупредила?! Она метнулась к круглому зеркалу в раме из розового пластика, висевшему над комодом. Отражение было шокирующим. Да, она была красива этой естественной, неумытой, уставшей красотой, которую так тщательно скрывала ото всех. Но это была не она. Не та, что должна была встретить взгляд Эйдана Риверы. Из прихожей донёсся звук открывающейся двери, низкие мужские голоса, смех Маркуса. Сердце Скарлетт колотилось где-то в горле, громко, навязчиво. Делать было нечего. Она зажмурилась на секунду, сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь втянуть в себя остатки своего ледяного спокойствия, как надевали бронежилет. Получилось плохо. Она отвернулась от зеркала, её взгляд встретился с взглядом Хлои, которая уже впускала гостей в квартиру. В глазах подруги читалось понимание и тень извинения. — Входите, входите! — звонко произнесла Хлоя. — Как раз к самому интересному. И вот они вошли в розовое царство. Первым Маркус, его исполинская фигура в чёрной байке и простых трениках казалась инопланетным объектом в этом мире мягких линий и пастельных тонов. Его тёмные глаза с любопытством обшарили комнату, зацепились за гирлянды, за гору подушек, за плюшевых зверей, и на его серьёзном лице расплылась широкая, добродушная ухмылка. А за ним… Эйдан. Он вошёл следом, и пространство комнаты словно сжалось, стало тесным, наполнилось иным давлением. На нём были простые тёмные джинсы, потертые на бёдрах, и серая футболка из тонкого хлопка, облегавшая торс так, что под тканью читался каждый тяж мышц пресса, каждый контур грудных. Его взгляд, минуя интерьер, Хлою, Маркуса, сразу же, безошибочно вонзился в неё. Увидел её у зеркала, в этом немыслимом для Скарлетт Прескотт виде, разоружённую, домашнюю, настоящую. Его глаза, янтарно-зелёные, в полумгле прихожей казались почти чёрными, но в них вспыхнул сокрушительный, мгновенный огонь. Он замер на пороге, и всё его тело, обычно такое расслабленное в своей силе, стало напряжённым, как у хищника, учуявшего запах добычи сквозь мишуру и сладкие ароматы. Он видел платиновый шёлк, рассыпанный по её плечам и спине, мягкий, беспорядочный, так и просящий, чтобы в него впутали пальцы. Видел бледное, чистое лицо без привычной маски,, фарфоровую кожу с лёгкой дымкой усталости под глазами, пухлые, чуть приоткрытые от удивления губы без следов помады, ту самую уязвимую красоту, которую она так тщательно прятала ото всех. Видел эту дурацкую, слишком большую футболку, сползающую с одного плеча, обнажающую хрупкую ключицу и начало плавной, соблазнительной линии плеча. Видел, как тонкая ткань безжалостно обрисовывает упругие очертания её груди, и как под ней, на самых кончиках, чётко, вызывающе проступают твёрдые, заострённые точки её сосков, откликнувшиеся на холод или на его взгляд — он не знал, и это сводило с ума. Видел короткие, простые шорты, открывавшие длинные, бледные ноги, сияющие в мягком свете ламп. Босые ноги с аккуратными пальцами, утопающие в розовом ворсе ковра. И этот вид — этот немыслимо откровенный, домашний вид ледяной принцессы, застигнутой врасплох в её самом мягком, самом незащищённом состоянии — ударил в него с силой физического удара. Его челюсть напряглась, скулы выступили резче. В глазах его не было удивления или оценки. Был голод. Голый, первобытный, всепоглощающий. Тот самый, что будил в нём воспоминания о её стонах в темноте, о вкусе её кожи, о том, как её тело сжималось вокруг него. Но сейчас этот голод приобрёл новое, опасное измерение. Он хотел не просто взять её в ярости и пыли. Он хотел этого. Хотел снять с неё эту футболку своими зубами, запустить руки в эти распущенные волосы, притянуть к себе всё это бледное, теплое, пахнущее её чистым телом и домашним чаем тело и вдохнуть, вкусить, поглотить. Его взгляд, тяжёлый и пожирающий, скользнул с её лица на обнажённое плечо, на чёткий контур сосков под тканью, на изгиб талии, на бледную кожу бёдер. Он дышал глубже, его грудная клетка расширялась под серой тканью, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь болтовнёй Хлои и Маркуса, этот его глубокий, сдерживаемый вдох прозвучал для неё громче грома. Скарлетт почувствовала этот взгляд на физическом уровне. Будто его глаза были руками, которые провели по её коже, оставляя за собой следы жгучего стыда и пронзительного, немого возбуждения. Она инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь скрыть предательские признаки своего тела, но эта поза лишь подчеркнула её смущение, её осознание того, что он видит и что это его заводит так же дико, как и её саму. Маркус, тем временем, уже вальяжно развалился на диванчике, едва не опрокинув гору декоративных подушек. — Ух ты, Бэнкс, а тут у тебя прямо… гнёздышко. Уютненько. Пахнет, как в бутике нижнего белья. Хлоя щёлкнула языком, но её глаза весело блестели. — Не смей трогать того розового пони, он коллекционный, дикарь — Затем она обвела взглядом всех, — Ну что, команда в сборе. Эйдан, наконец, оторвал взгляд от Скарлетт, но это движение было медленным, неохотным, будто он силой отдирал его от неё. Он медленно, с той грацией большого зверя, который в любой момент может сорваться с места, прошёл дальше в комнату. Он выбрал пуф у стола с тканями, опустился на него. Его поза была расслабленной, но напряжение в его плечах, в жилах на шее, в сжатых кулаках на коленях выдавало внутреннюю бурю. Скарлетт, чувствуя, как её щёки пылают под пристальным вниманием, сделала шаг от зеркала. Она должна была переключиться. Но его взгляд, этот голодный, животный взгляд, прожигал тонкую ткань её самообладания, напоминая, что другой режим — тот, что с привилегиями — всего лишь в одном неверном движении, в одном слишком долгом взгляде. Она кивнула Хлое, и её голос, когда она заставила его зазвучать, был чуть ниже, чуть хриплее обычного, но всё ещё ровным. — Показывай ту жидкометаллическую ткань, — сказала она, и её собственный взгляд, сине-стальной и заставивший себя быть холодным, на мгновение встретился с его горящим. В воздухе между ними что-то щёлкнуло, как включённый выключатель. — И рассказывай, что ты там ещё нарыла. Маркус, Ривера, ваше мнение будет критично. Дискуссия над тканью и эскизами бушевала больше двух часов, но её энергия была странно поляризованной. Маркус, подогретый парой бутербродов с копчёной индейкой и яркой колой, жестикулировал, разливая по кружкам травяной чай, который Хлоя называла «успокаивающим», но который, казалось, лишь распалял его. Он говорил о «биомеханике движений», о «необходимости оставлять свободу для мышц лопатки», тыкал толстым пальцем в эскизы, оставляя на бумаге лёгкие жирные отпечатки. Хлоя парировала, её голос звенел азартом. Она разворачивала перед ними образы, словно дорогие гобелены. Скарлетт, устроившаяся в углу диванчика, поджав под себя ноги, кивала, вставляя точные технические термины. Она старалась говорить ровно, деловито, но её периферийное зрение было приковано к нему. Эйдан сидел на своём пуфе, откинувшись назад, одна нога вытянута, другая согнута в колене. Он почти не говорил. Лишь изредка, когда вопрос касался практичности или прочности, бросал короткие, рубленые фразы: «Ткань должна выдерживать трение». Или: «Тёмный. Не чёрный». Но его настоящий вклад был не в словах. Он смотрел. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к Скарлетт. Он пил её образ, этот немыслимо домашний, мягкий образ, который сводил его с ума. Он наблюдал, как она тянется за чашкой, и как при этом движении ткань футболки натягивается на её грудь, безжалостно обрисовывая те самые, твёрдые, предательские выпуклости сосков. Как платиновые пряди волос падают ей на лицо, и она, не отрываясь от обсуждения, небрежно, почти раздражённо, откидывает их назад тонкими пальцами. Он видел, как её щёки под его взглядом то и дело покрываются лёгким, предательским румянцем, как она невольно скрещивает и разжимает руки на груди, пытаясь создать барьер, которого не было. Он хотел её. Здесь и сейчас. Не в ярости, не в пылу борьбы, а вот так, в этой мягкой, розовой комнате, среди подушек и игрушек. Хотел подойти, раздвинуть эти шорты на её бёдрах и прикоснуться к той самой нежной, влажной коже, что скрывалась под ними. Хотел прижать её к этому бархатному дивану, запустить руки в её распущенные волосы и заставить её забыть все эти слова о тканях и крое, оставив только их двоих и этот немой, жгучий голод, который висел в воздухе между ними гуще сладкого аромата свечи. Его собственная возбуждённость была постоянным, тлеющим углём внизу живота, болезненным и сладким напоминанием о дневном договоре и о том, как она скрепила его на коленях в том кабинете. Скарлетт чувствовала этот взгляд каждой клеткой. Она пыталась уткнуться в эскизы, в образцы ткани, но его молчаливое, голодное присутствие заполняло комнату, делая воздух вязким и трудным для дыхания. Когда их взгляды случайно встречались, в его глазах она видела не партнёра по проекту, а того самого мужчину, который знал вкус её слёз и её сока, и который сейчас, явно, хотел повторить. Она чувствовала, как её собственное тело отзывается на это немое требование. Тепло разливалось по низу живота, влага снова, предательски, скапливалась между ног. В конце концов, они сошлись на концепции. Для неё сложносочинённый костюм из нескольких слоёв: облегающий комбинезон из той самой «жидкометаллической» микрофибры с высоким вырезом и открытой спиной до копчика, а поверх, на бёдрах и плечах драпированные, полупрозрачные накидки из шифона, которые в движении должны были создавать эффект крыльев, шлейфа. Для него лаконичные, идеально облегающие штаны и топ из плотного, матового материала, похожего на мокрый камень, с глубоким вырезом на груди и на спине, чтобы была видна игра каждой мышцы. — Идеально! — воскликнула Хлоя, заканчивая последний набросок. — Контраст будет убийственным. У меня есть знакомая с моего же факультета. Девушка, она просто гений с иголкой и ниткой, помешана на исторических костюмах и технологичных тканях. Думаю, она справится. Если, конечно, бюджет… — она многозначительно посмотрела на Скарлетт. — Бюджет найдём, — отрезала Скарлетт, уже возвращаясь в привычную роль распорядительницы ресурсов. Еда была доедена, чай допит. В воздухе повисла естественная пауза, сигнализирующая об окончании дела. Маркус потянулся, его кости хрустнули. — Ну что ж, команда, пора сматываться. А то у меня завтра в пять утра кросс. — Он поднялся. — Пошли, братан, проводишь до общаги? Эйдан медленно, будто через силу, поднялся с пуфа. Его взгляд в последний раз, долгий и всепроникающий, скользнул по Скарлетт, от распущенных волос до босых ног. Затем он кивнул Маркусу и, не сказав ни слова, направился к выходу. Его уход был таким же тихим и весомым, как и его присутствие. Дверь закрылась за ними, и в квартире воцарилась внезапная, оглушительная тишина. Скарлетт выдохнула, как будто сбросила с плеч невидимую тяжесть. Её плечи опустились, спина сгорбилась. — Боже правый, — прошептала Хлоя, убирая чашки. — Этот твой Ривера… Он сегодня тебя просто ел глазами. Скарлетт не ответила. Она встала и быстрыми, резкими движениями начала собираться. Она натянула свои узкие чёрные джинсы, спрятав бледные ноги в плотную ткань. Надела простую белую футболку, а поверх — тёмный худи. Затем подошла к зеркалу, схватила волосы в руки и быстрыми, опытными движениями скрутила их в тугой, безупречный пучок на затылке, закрепив невидимками. Каждое движение было отточенным, возвращающим ей привычную броню. Она смыла остатки чая с кружки и поставила её в раковину. — Это ничего не значит, — наконец сказала она. — Он просто… Он такой. — Конечно, дорогая, — протянула Хлоя, и в её голосе звучала лёгкая, понимающая насмешка. — Просто работа. И привилегии. Ничего личного. Скарлетт бросила на неё быстрый, колючий взгляд, но ничего не сказала. Она подошла к двери, надела кроссовки. — Свяжешься со своей портнихой, напиши. Я завтра весь день в зале. — Удачи, — Хлоя помахала ей с порога. Скарлетт вышла в прохладный, тёмный коридор. Дверь закрылась за ней, отсекая розовый, тёплый, душный мир квартиры. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. В ушах ещё стоял гул от голосов, а в теле эхо его взгляда, жгучее и немое. Она глубоко вдохнула, пытаясь втянуть в себя спокойствие ночи, и оттолкнулась от стены и быстрым, чётким шагом направилась к лифту. Дверь подъезда с глухим, утробным щелчком захлопнулась за её спиной, отсекая последние следы розового тепла, сладкого запаха ванили и приглушённого гула их голосов. Ночь встретила её полновластно и резко — пронизывающей, не свойственной для весны сыростью, впитывающейся в тонкую ткань худи, и густым, сизым мраком, лишь кое-где разорванным жёлтыми, воспалёнными очагами уличных фонарей. Скарлетт сделала первый шаг по холодному, шершавому бетону тротуара, её кроссовки отстукивали чёткий, одинокий ритм, который она сама себе задала. Эйдан стоял, прислонившись к холодной кирпичной кладке, его спина была прямой, но поза нарочито расслабленной, Он не двигался, просто стоял и смотрел. Его лицо было скрыто в тени, но даже на расстоянии она чувствовала тяжесть его взгляда. Скарлетт замерла, как заворожённая птица перед змеей. Весь воздух разом вышел из её лёгких, застряв где-то в горле ледяным комом. Сердце, только что успокоившееся до терпимого грохота, сорвалось в бешеную, хаотичную дробь, отдаваясь оглушительным стуком в висках. — Разве ты не пошёл с Маркусом? — сорвалось у неё. Голос прозвучал в ночной тишине слишком громко, резко, выдав всю её растерянность. — Маркус — не девка… то есть не девушка, — поправился он, и в его низком, слегка охрипшем от вечерней прохлады голосе прозвучала не усмешка, а констатация. — Сам доберётся. Он оттолкнулся от стены, сделал два плавных, бесшумных шага вперёд, вышел из тени на грань размытого жёлтого света фонаря. Теперь она видела его лицо. Оно было серьёзным, сосредоточенным. — — Насчёт тех эскизов, — начал он, и его взгляд, тяжёлый и медленный, пополз от её собранных в тугой пучок волос, вниз по лицу, лишённому теперь всякой защиты макияжа, по шее, скрытой воротником худи, по грудной клетке, где под тёмной тканью всё ещё отдавалось эхо бешеного сердцебиения. — Хлоя бьёт в точку. Этот контраст… работает. Он говорил о костюмах, но каждый слог был насыщен подтекстом. Каждое пауза между словами была наполнена гулом ночи и тем невысказанным, что висело в воздухе между ними, гуще осеннего тумана. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до полутора метров. Теперь она чувствовала не только его взгляд, но и исходящее от него тепло, тот самый, знакомый, животный жар, что прожигал ткань и кожу. — И ещё кое-что, — он продолжил, и его голос опустился ещё ниже, стал интимным, проникающим сквозь шум города прямо в кости. — Там, наверху… ты была какой-то особенной. Он видел не Скарлетт Прескотт, гимнастку. Он видел её, ту, что скрывалась под всеми слоями. И это зрелище его зацепило. Скарлетт почувствовала, как по её щекам, уже охлаждённым ночным воздухом, снова, предательски, разливается горячая, стыдливая волна румянца. Она невольно опустила глаза, уставившись на трещину в асфальте у своих ног, где в жёлтом свете фонаря влажно блестела лужица. — Особенной? — её голос сорвался, стал тоньше, уязвимее. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл. — Я… я просто была не готова. Это смущает. — Тебя смущает, а меня, принцесса… — он сделал паузу, давая ей приготовиться, — меня это чёртовски заводит. Слово «заводит» повисло в воздухе. Оно вонзилось ей в солнечное сплетение, перехватило дыхание, а затем раскалённой волной покатилось вниз, к самому низу живота, заставляя внутренние мышцы судорожно, помимо её воли, сжаться. И он не стал ждать ответа. Его руки, быстрые как удары кобры, вырвались из карманов. Одна обхватила её за затылок, грубо впутавшись пальцами в тугой пучок её волос, потянув её голову назад, обнажая горло. Другой рукой он впился в её бок, чуть выше талии, прижимая её к себе так, что все её тело, от груди до бёдер, впечаталось в него. И его губы обрушились на её. Его рот был жёстким, требовательным, без намёка на нежность или романтику. Его губы раздвинули её, его язык ворвался внутрь, властный, шершавый. И её тело, предательское, животное, уже отвечало. Он целовал её с яростью, накопленной за весь вечер вынужденного наблюдения, за весь день сдержанности, продиктованной их холодным договором. Он глотал её короткие, прерывистые вздохи, кусал её нижнюю губу до острой, сладкой боли, заставляя её вскрикнуть прямо ему в рот. Его рука в её волосах сжималась сильнее, направляя, подчиняя угол поцелуя его воле. Его тело, твёрдое и горячее, прижималось к ней, и она чувствовала всем животом, лобком тот самый, мощный выступ в его джинсах. Мир сузился до этого жёлтого пятна света, до хриплого звука их дыхания, смешанного с влажным чавканьем поцелуя, до жгучей боли в коже головы и сладкой, разрывающей пустоты между её собственных ног. Затем он оторвался так же резко, как и начал. Его губы, распухшие и влажные, были в сантиметре от её. Его дыхание, горячее и прерывистое, било ей в лицо. В его глазах, диких и тёмных, плавало удовлетворение хищника, утолившего первый приступ голода, но сам голод никуда не делся. Он лишь стал острее, целенаправленнее. Он медленно разжал пальцы в её волосах, отпустил её бок. Она стояла, шатаясь, губы горели, в ушах звенело. — Ты домой? — спросил он. — Тебя проводить? Этот вопрос звучал как нарушение договора. Проводить — куда? Чтобы продолжить там, где они остановились? Это было уже не про «привилегии по договорённости». Она выпрямилась, собрала остатки своей ледяной манеры. Внутри всё ещё бушевало желание, но поверх него лёг слой холодного, практичного расчёта. — Нет, — сказала она, и её голос, хоть и слегка хриплый, прозвучал уже твёрже. Она отступила на шаг, создавая дистанцию. — Это будет… не совсем уместно. Спонтанные… атаки на улице, — она позволила себе лёгкую, холодную усмешку, — не входят в список одобренных «привилегий». Я сама доберусь. Она сказала «нет», и это был не отказ от него, а отказ от нарушения правил их собственной, извращённой игры. Она отказывала не его желанию, а его методам. Она напоминала ему о договоре, который он сам же и предложил утром. Он не настаивал, не пытался спорить. Его взгляд, тяжёлый, оценивающий, скользнул с её лица вниз, будто фиксируя этот разрыв между её физиологической реакцией и её ледяным контролем. Уголок его рта дрогнул в тени чего-то, похожего на уважение к её способности включать этот режим. — Как скажешь, принцесса, — произнёс он тихо. — До завтрашней тренировки, значит. Он давал ей отступление, но в его глазах всё ещё горел тот же ровный, голодный огонь. Она кивнула, коротко, деловито. Развернулась и пошла, её шаги по бетону были уже ровными, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Она чувствовала его взгляд, прилипший к её спине. Скарлетт шла, и холодный воздух охлаждал её пылающие губы. Внутри, под слоем восстановленного контроля, по-прежнему тлело желание, разбуженное его грубым, безэмоциональным поцелуем. Но теперь оно было чётко отнесено в категорию «привилегий». И это придавало ей странную уверенность.