ЛЕД И РИТМ

Машина Скарлетт пахла чистотой, кожей и лёгким, ненавязчивым ароматом сандала из диффузора. Десять минут дороги от кампуса до её жилого комплекса превратились в пытку. Молчание внутри салона было плотным, густым, наполненным грохотом её собственного сердца и тихим свистом кондиционера. Эйдан сидел на переднем пассажирском сиденье, откинувшись на спинку. Футболку он натянул на себя ещё в коридоре «Уингейта», но она, тонкая и тёмная, лишь подчёркивала рельеф его груди и плеч. Он не смотрел в окно. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к её профилю. Он видел, как её пальцы сжимают руль, как её челюсть напряжена, как она раз за разом облизывается, пытаясь увлажнить пересохшие губы. Он следил за движением её гортани, за ритмом её дыхания, и его собственное тело было одним сплошным сгустком желания, болезненно пульсирующим внизу живота. Он сидел неподвижно, но каждая клетка в нём кричала, чтобы эта чёртова машина ехала быстрее. Скарлетт вела машину сосредоточенно, но внутри всё было сведено в один тугой, дрожащий узел. Она чувствовала его взгляд на своей щеке, на шее, на руках. Он прожигал тонкий шёлк блузы, будто его не было. Её соски, всё ещё твёрдые и чувствительные, терлись о ткань лифчика, и каждое трение отзывалось щемящим импульсом глубоко внизу. Она сжала бёдра, чувствуя, как влага пропитывает тонкое бельё под обтягивающими штанами. Десять минут молчания под этим взглядом были равносильны часу самой изощрённой ласки. Она свернула в тихий, охраняемый квартал. Белые, строгие башни в стиле хай-тек тонули в зелени, искусственных водоёмов и идеально подстриженных газонов. Воздух здесь пах не городом, а деньгами, тишиной и дорогими растениями. Она провела картой по шлагбауму, въехала на подземную парковку, выстланную полированным бетоном и освещённую холодным голубым светом. Она заглушила двигатель. Тишина, наступившая после гула мотора, была оглушительной. Она потянулась к ремню безопасности, её пальцы дрожали. Эйдан уже открыл свою дверь. Скарлетт повела его к лифтовому холлу. Её каблуки отдавались эхом в пустом, отделанном светлым мрамором пространстве. Он шёл следом, его кроссовки почти не звучали. Она нажала кнопку вызова, и через мгновение перед ними бесшумно разъехались зеркальные двери лифта, отражая их обоих — её, бледную и собранную в своём элегантном беспорядке, и его, тёмного, массивного, с глазами, горящими в отражении как у волка. Они вошли. Кабина была просторной, обитой матовой сталью и тёмным деревом. Она нажала кнопку с цифрой «11» — самый последний этаж. Пентхаус. Двери закрылись с мягким шипением. Лифт тронулся, и они оказались заперты в движущейся стальной коробке, в полной тишине, нарушаемой лишь почти неслышным гулом механизмов. Они стояли в противоположных углах кабины, как два противника на ринге перед началом боя. Он не сводил с неё глаз. Его взгляд медленно, сантиметр за сантиметром, путешествовал по её телу, будто снимая с неё одежду уже сейчас. Он видел, как под его взглядом её грудь поднимается и опускается чаще, как её пальцы нервно перебирают ремешок сумочки. Видел, как её зрачки расширяются, превращая сине-стальные глаза в тёмные, глубокие колодца. Он стоял, опираясь одной ладонью о зеркальную стену, и его поза была расслабленной, но каждая жила на его шее, каждый мускул на его предплечье под тканью футболки был напряжён до предела. Скарлетт смотрела на него, и её взгляд был таким же голодным. Она видела, как его грудная клетка расширяется под тёмной тканью, как вырисовываются очертания его пресса. Её глаза опустились ниже, к линии его бёдер, и там, в полумгле кабины, она снова увидела тот же недвусмысленный рельеф, что и на стадионе. Он хотел её. Сейчас. И это знание, это немое, физическое подтверждение его желания, заставляло её внутренности сжиматься от предвкушающей судороги. Лифт мягко остановился. Двери разъехались. Перед ними открылся не коридор, а приватное пространство. Пол из светлого дуба, стены матово-белые и одна-единственная дверь из тёмного, почти чёрного дерева, с панелью для отпечатка пальца. На всём этаже только эта дверь. Эйдан медленно вышел из лифта, его взгляд скользнул по безупречным стенам, по высокому потолку, по скрытому свету. — Ух ты, — тихо, на выдохе, присвистнул он. Это не было восхищением. Это было констатацией пропасти между его миром и её. Между улицей, общагой, пыльными залами и этой бесшумной, дорогой крепостью наверху. Скарлетт подошла к двери, приложила палец к сенсору. Тихий щелчок, и массивная дверь отъехала в сторону без единого звука. Она сделала шаг вперёд и жестом пригласила его войти. — Добро пожаловать, — тихо сказала она, и её голос прозвучал странно хрипло в этой абсолютной тишине. Он переступил порог. И замер. Квартира была не просто большой. Пространство в два этажа, затопленное светом, льющимся с потолка и из панорамных окон от пола до потолка. Весь первый этаж представлял собой единую зону. Слева гостиная с огромным, низким диваном цвета морской волны, над которым висела абстрактная картина в холодных сине-серебристых тонах. Правее кухонный остров из белого мрамора и матового чёрного металла, сверкающий хромированными ручками и встроенной техникой. Дальше, за стеклянной раздвижной перегородкой, угадывалась столовая с длинным деревянным столом на двенадцать персон. Всё было выдержано в стиле хладнокровного минимализма. У дальней стены, рядом с окнами, было выделено небольшое пространство. Не спортзал, а скорее персональный тренировочный угол. Гладкий коврик для йоги, набор разборных гантелей на стойке, глайдинг-диски, резиновые петли, аккуратно развешанные на крючках. Ничего лишнего. Всё для поддержания формы, для контроля. Это был островок её мира дисциплины и усилия внутри этой стерильной роскоши. На втором этаж, на открытой галерее, виднелись двери, видимо, ведущие в спальни, и часть балкона с тонкими перилами из нержавеющей стали, с которого открывался вид на гостиную внизу. Эйдан медленно обернулся на месте, его взгляд впитывал каждую деталь. Это был не его мир. Это была клетка другого зверя. Чистая, красивая, но клетка. И он только что вошёл в неё по её приглашению. Её фигура в обтягивающих штанах и шёлковой блузе казалась ещё более хрупкой и не принадлежащей этому пространству. Она выглядела одновременно и хозяйкой, и пленницей здесь. — Не против я приму душ? — спросил он. — Мы рванули к тебе сразу после тренировки. Маркусу не терпелось встретиться с твоей подружкой. Скарлетт рассмеялась. Звук вышел коротким, нервным, но в нём прорвалось облегчение от того, что тягостное молчание разорвано. — Конечно, — сказала она, указывая рукой в сторону кухни. — Вон там, за поворотом первая дверь слева. Полотенца в шкафу. Чувствуй себя как дома. Последняя фраза повисла в воздухе горьковатой иронией. Как дома. В этом холодном, идеальном музее, где даже воздух казался отфильтрованным от жизни. Он кивнул, коротко, и направился туда, куда она указала. Его уход дал ей передышку, глоток воздуха. Она прислонилась спиной к прохладной поверхности входной двери, закрыла глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он был здесь. В её пространстве. Скоро выйдет из душа. Чистый, мокрый, пахнущий её гелем. А потом... потом начнётся то, ради чего они оба сюда приехали. Она сорвала с ног каблуки, шлёпнув их о тёплый пол, и провела руками по волосам, резким движением высвобождая их из сложной укладки. Пряди рассыпались по плечам, влажные от напряжения у корней. Она направилась на кухню, её босые ступни бесшумно скользили по гладкому дубу. Она предвкушала не нежность, а жёсткость. Животную прямоту, с которой он возьмёт то, что она сейчас добровольно отдавала. От этой мысли между её ног пробежала новая, щемящая спазмом волна возбуждения. В скрытом за панелью шкафчике она нашла бутылку приличного белого вино, оставленное с какого-то давнего ужина. Она почти не пила, контроль над телом был её религией, но сейчас контроль был не нужен. Она открыла бутылку и плеснула вина в высокий бокал. Жидкость была холодной, почти ледяной. Она выпила залпом, не смакуя. Алкоголь ударил в пустой желудок, разливаясь по телу быстрым, обжигающим теплом, которое смешалось с внутренним жаром и пошло в голову лёгким, дурманящим туманом. Она выпила ещё полбокала, затем оставила бутылку и два бокала на мраморной столешницк. Она пошла на второй этаж, на ходу вытаскивая заправленную рубашку из-за пояса штанов и растягивая ткань, словно пытаясь освободиться от последних следов стеснения. Мысли скакали, лихорадочные и откровенные. Ему понадобится что-то надеть после. Чистое. Мысль о том, что он будет ходить по её дому в её вещах, вызвала новый прилив странного, почти собственнического возбуждения. Она зашла в гардеробную, в большое, вытянутое помещение с системой хранения из матового пластика. Воздух пах кедром и её парфюмом. Она быстро нашла то, что искала: огромную футболку кислотно-розового цвета с принтом в виде единорога, которую Хлоя подарила ей на день рождения в шутку. Сейчас она казалась идеальной. И домашние штаны из мягкой ткани с принтом в виде скелетов динозавров, забытые её младшим братом, высоким обояшкой из секции теннисистов. Они были велики даже для него, но на Эйдане они будут сидеть в обтяжку. Свернув вещи в руках, она спустилась вниз. Дверь в гостевую ванную была приоткрыта на сантиметр, будто приглашая, дразня её. Из-за неё доносился ровный шум воды, густой, влажный пар, насыщенный запахом её геля для душа с ароматом белого чая и жасмина, нежный, женственный запах, которым сейчас был пропитан он. Сердце Скарлетт забилось с такой силой, что стало больно. Она закусила нижнюю губу, до боли, пытаясь взять себя в руки, но это было невозможно. Желание достигло критической точки, превратилось в физическую потребность, острее жажды, острее голода. Этот чёртов Ривера сделал с ней что-то непоправимое. Он пробудил в ней нечто первобытное, голодное, что не признавало ни правил, ни договоров, ни этой стерильной квартиры. Она хотела его так, как никогда в жизни никого и ничего не хотела — с отчаянием, с яростью, с готовностью уничтожить всё, что стояло между ними. Она оттолкнула дверь и шагнула внутрь. Воздух в ванной был густым, обжигающе влажным, пропитанным паром и её собственным, теперь чужим, запахом. На полу, брошенной грудой, лежали его вещи: серая футболка, тёмные, мокрые штаны, чёрные боксеры. Но её взгляд притянула душевая кабина. Матовое стекло, за которым двигалась тёмная, мощная фигура. Она видела лишь размытые очертания: широкие плечи, движение рук, намыливающих тело, наклон головы под струями. Она бросила принесённые вещи на столешницу у раковины. Они упали с мягким шорохом. Затем её пальцы потянулись к застёжке на блузе. Движения были резкими, нетерпеливыми. Пуговицы расстёгивались с тихими щелчками. Шёлк, влажный от её собственного пота и напряжения, соскользнул с её плеч, упал на пол, присоединившись к груде его одежды. Затем застёжка лифчика спереди. Щелчок. Упругая, небольшая грудь высвободилась, бледная, с тёмно-розовыми, твёрдыми, как ягоды, сосками, уже налитыми от возбуждения и влажного воздуха. Она стянула обтягивающие штаны вместе с тонкими кружевными трусиками, сбросила их. И осталась стоять посреди безупречной, запотевшей ванной комнаты совершенно голая. Шум воды внезапно прекратился. Фигура за матовым стеклом замерла. — Принцесса, это ты? — его голос донёсся из-за стекла, низкий, хриплый, чуть приглушённый каплями воды и стеклом. Скарлетт не ответила. Слова застряли в горле, перекрытые гулом крови в ушах. Она сделала шаг вперёд, её босая нога коснулась тёплого от пара кафеля. Она протянула руку, коснулась холодной металлической ручки душевой кабины. Повернула её. Лёгкий щелчок. Дверь отъехала, выпустив клубы густого, обжигающего пара. И перед ней, во всей своей мокрой, животной реальности, предстал он. Эйдан стоял под уже выключенной лейкой, вода стекала с него тяжёлыми, блестящими каплями. Его тело, очищенное от пота и пыли, казалось вырезанным из тёмного, полированного ореха. Каждая мышца играла под кожей, гладкой и сияющей от воды. Грудь, живот, мощные бёдра… И его член. Он был полностью эрегирован, твёрдый, почти болезненно напряжённый, толстый и длинный, с тёмно-бордовой, налитой головкой. Он стоял, слегка откинув голову, его мокрые тёмные волосы падали на лоб, а янтарно-зелёные глаза, расширенные, почти чёрные, жгли её своим взглядом. Он смотрел на её голое тело, на её бледную кожу, на её грудб. Он пил её образ, этот немыслимо откровенный вид ледяной принцессы, и в его взгляде не было ни удивления, ни вопроса. Был только голод, чистый, бездонный, признанный. Тот самый, что будет вот-вот утолен. Он не сказал ни слова. Его рука, мокрая и шершавая, вытянулась из пара. Он взял её за запястье,.его пальцы обхватили её тонкую кость, и этот контакт, жёсткий и властный, послал по её руке электрический разряд, ударивший прямо в промежность. Он потянул. Резко, сильно, не оставляя выбора. И Скарлетт влетела в тесное пространство кабины. Её обнажённое тело прижалось к его мокрому, горячему торсу. Капли воды с его кожи впились в её, пар обжёг лёгкие. Он всё ещё держал её за запястье. Его тело, массивное и мокрое, вплотную придвинулось к ней, втиснув её между своей грудью и холодной кафельной стеной. Его член, твёрдый и горячий, упёрся ей в низ живота, в самую чувствительную, влажную кожу чуть выше лобка. Она почувствовала его пульсацию, его размер. Он наклонился. Его лицо, с которого стекали капли, было так близко, что она видела каждую ресницу, каждую пору на его щеке, покрытой тёмной щетиной. Никаких слов. Только тяжёлое, свистящее дыхание, смешивающееся в горячем воздухе между их раскрытыми ртами. Он отпустил её запястье, но только для того, чтобы обе его руки впились ей в бока, его большие пальцы упёрлись в её рёбра, а остальные пальцы охватили её спину, прижимая так, что её упругие груди расплющились о его мокрую грудную клетку. Его губы, полные и влажные, находились в миллиметре от её. Он налетел на её рот с яростью голода, долго сдерживаемого, наконец вырвавшегося на волю. Его губы раздвинули её, его язык грубый, властный, солёный от воды и его собственного вкуса ворвался внутрь, захватывая территорию. Скарлетт ответила с той же дикой, животной отдачей. Её руки впились в мокрые, скользкие мышцы его спины, её ногти врезались в кожу, оставляя белые полосы, которые тут же исчезали. Она открылась ему шире, её язык встретил его в жестоком, влажном танце, её зубы зацепились за его нижнюю губу, кусая до боли, до металлического привкуса крови, который лишь распалил их ещё больше. Поцелуй был лишён всякой нежности. Звуки, которые они издавали, — хриплые стоны, влажное чавканье, прерывистые вздохи — были неприличными, первобытными. Он прижимал её к стене всем своим весом, его бёдра двигались в такт этому дикому поцелую, растирая его твёрдый член о её лобок, о её живот, обещая скорое, неизбежное продолжение. Она чувствовала, как всё её тело плавится под этим напором, как мышцы влагалища судорожно сжимаются в пустом, жгучем ожидании, как грудь наливается тяжестью, а соски превращаются в два болезненно чувствительных, твёрдых ядра, прижатых к его горячей коже. Мир сузился до этого мокрого, тёмного ящика, до вкуса его рта, до запаха их смешанного пота и возбуждения, до ощущения его огромных, властных рук на её спине. Он оторвался от её рта так же резко, как и начал, но лишь на сантиметр. Их дыхание смешалось в облако пара между их лицами. Его губы, распухшие и красные от её укусов, были влажными. В его глазах, тёмных и бездонных, плавало удовлетворение от этой первой, взятой территории, но голод никуда не делся. Он лишь стал острее, целенаправленнее. Он смотрел на её запрокинутое лицо, на её полуоткрытые, дрожащие губы, на её глаза, полные того же немого, всепоглощающего требования. Следующий поцелуй был не огнём, а землетрясением. Он сотрясал её до костей, разрывая последние остатки сознания на атомы. Его руки, шершавые и мокрые, скользили по её телу. Одной ладонью он впился в её ягодицу, сжимая упругую плоть с силой, от которой перехватывало дыхание, пальцы врезались в нежную кожу внутренней поверхности бедра. Другой рукой он прошёл по её позвоночнику, от копчика до затылка, заставляя её выгибаться, подставляя ему грудь, живот, всё. Её собственные руки метались по его спине, цепляясь за мокрые склоны мышц, бессильные что-либо контролировать, способные только принимать, отвечать, требовать больше. Затем его рука, та, что была у неё на бедре, резко двинулась вперёд. Большой палец нашёл её клитор, ударил прямо в самую чувствительную, распухшую от возбуждения точку. Скарлетт вздрогнула всем телом, как от удара током. Из её горла вырвался нечеловеческий, хриплый визг, который он тут же проглотил, углубляя поцелуй. Каждое его прикосновение било прямо в солнечное сплетение желания, заставляя матку судорожно сжиматься. — Эйдан… — её мольба была едва слышна сквозь его губы. В ответ он только глубже проник языком в её рот, а палец на клиторе усилил натиск. Она забилась, её тело выгнулось дугой, грудь прижалась к его грудной клетке, соски, твёрдые как камешки, впились в его кожу. Она была на грани, её ноги дрожали, сознание уплывало в белый, горячий туман чистого ощущения. И тогда он оторвался от её рта. Его губы, блестящие от их слюны, переместились на её шею, на ту самую чувствительную точку под ухом. Он кусал, засасывал, оставляя на бледной коже тёмные, болезненные отметины, которые сводили с ума. Его рука покинула клитор, и она чуть не закричала от пустоты, но его пальцы тут же скользнули ниже. Два пальца, смазанные её собственной влагой, без предупреждения вошли в неё. Не глубоко. Но достаточно, чтобы растянуть, прочувствовать горячую, пульсирующую внутреннюю плоть. Он медленно, с мучительной неторопливостью, раздвинул их внутри неё, растягивая узкий проход. Боль была острой, сладкой, невыносимой. Она застонала, её ногти впились в его плечи. — Тише, принцесса, — прошипел он ей в ухо, пока его губы и зубы опускались ниже, к ключице, а затем взяли в рот один из её твёрдых, измученных сосков. Его пальцы продолжали свою работу — методично, безжалостно растягивая её изнутри. Когда он решил, что её тело достаточно податливо, он вынул пальцы и развернул её резко, одним движением. Теперь она стояла лицом к холодному, запотевшему кафелю, её ладони упёрлись в скользкую поверхность. Его тело, мокрое и горячее, прижалось к ней сзади. Одна его рука снова вцепилась ей в волосы у затылка, не позволяя отвернуться, прижимая её лицо к стене. Другая обхватила её под животом, чуть выше лобка. — На цыпочки, — его голос прозвучал у неё над ухом, хриплый от напряжения. Она послушалась, поднявшись на носки, её спина выгнулась, обнажая ягодицы и влажный, сияющий вход между ними. Она чувствовала, как его член, твёрдый и обжигающе горячий, скользит по её ягодичной щели, ищет, находит… Головка упёрлась в растянутое, пульсирующее отверстие. Он давил, растягивая её ещё сильнее, заставляя каждую мышцу внутри сжиматься в мучительном предвкушении. Он вошёл медленно, сантиметр за сантиметром, раздвигая её изнутри, заполняя до предела. Боль от растяжения была сокрушительной, но тут же растворилась в ослепительной волне наслаждения от этой абсолютной заполненности. Он был внутри. Весь. Она чувствовала каждую прожилку, каждое биение его члена в глубине себя. Он замер, дав ей привыкнуть, почувствовать весь его размер. Его дыхание было тяжёлым у неё на шее. — Ну что, принцесса? — прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости желания. — Как тебе твои привилегии? В ответ она только глубже вжалась в него, движением бёдер показав, что хочет больше. Он начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и снова погружаясь до упора. Каждый толчок был глубоким, выбивающим дух, заставляющим её внутренности сжиматься в сладкой судороге. Он ловил каждый её стон, каждый вздох, каждый микроскопическое вздрагивание её тела. — Быстрее… — выдохнула она, её голос был сорванным, жалобным. — Пожалуйста, Эйдан… Его ответом был низкий, гортанный рык. Он сорвался с места. Его движения стали резкими, яростными, животными. Он долбил её с такой силой, что её тело билось о кафельную стену, её грудь тёрлась о холодную поверхность, а его рука в её волосах держала её на месте, не давая упасть. Звук их тел заполнил маленькое пространство, превратив его в камеру пыток и блаженства. Она чувствовала, как внутри неё нарастает неостановимая волна. Её ноги тряслись, колени подкашивались. Оргазм налетел на неё сокрушительным цунами — немым криком, судорогой, которая свела всё её тело в тугой, пульсирующий узел. Её вагина сжала его член с такой силой, что он сам зарычал. Но он не остановился. Его рука под её животом напряглась, подхватив её, не давая упасть, принимая на себя часть её веса. И он продолжил. Теперь уже без намёка на сдержанность, с чистой, необузданной яростью плоти. Каждый толчок достигал самой шейки матки, каждый выходил почти полностью, чтобы с новой силой вонзиться обратно. Она была полностью в его власти, беззащитная, кончающая снова и снова от одного только неумолимого ритма и глубины. Его собственное дыхание стало прерывистым, рычащим. Он прижал её к себе вплотную, его зубы впились ей в плечо, и он излился в неё горячими, пульсирующими потоками, заполняя её до краёв. Он замер, тяжело дыша, всё ещё держа её прижатой к стене. Его член, постепенно смягчаясь, медленно выскользнул из неё. Скарлетт, опираясь на дрожащие руки, медленно повернула к нему голову. Её лицо было запёкшимся от слёз и пота, губы распухшими, глаза огромными, тёмными, опустошёнными и сияющими одновременно. — Мало… — прошептала она, и в этом одном слове звучала не просьба, не мольба. Звучал вызов. Голод, равный его собственному.