ЛЕД И РИТМ

Ночь перестала быть последовательностью часов. Она превратилась в карту, на которой они оставляли мокрые, пахнущие друг другом отметины. Тело Скарлетт стало этой картой, а Эйдан её неутомимым, безжалостным картографом. Он изучал её, каждую реакцию, каждый стон, каждое непроизвольное сжатие мышц. В гостиной, на холодной шёлковой обивке дивана цвета морской волны, он заставил её встать на колени, лицом к окну, за которым мерцал ночной город. Он вошёл в неё сзади, одной рукой закручивая её распущенные платиновые волосы вокруг кулака. Она кричала, глядя на своё отражение в тёмном стекле — изуродованное удовольствием лицо, её грудь, качающуюся в такт его яростным толчкам. Сперма его смешалась с каплями пота на её спине, оставив на шёлке дивана липкий, полупрозрачный след. На кухне, у мраморного острова, они допили ту самую бутылку вина. Она сидела на холодной столешнице, ноги обвили его талию. Вино лилось им в рот прямо из горлышка, тёплое и сладкое, смешиваясь со вкусом друг друга. Он ласкал её языком, медленно, доводя до тихого, надрывного оргазма, который заставил её вцепиться в его волосы и зарыдать от переизбытка. Его лицо, когда он поднял его, было мокрым от неё, его глаза сияли тёмным, властным удовлетворением. А потом он снова взял её на том же мраморе, и она чувствовала, как столешница дрожит под её ягодицами от силы его движений. На лестнице, ведущей на второй этаж, он прижал её к перилам из нержавеющей стали, её тело изогнулось над пустотой, а он входил в неё снизу, каждый толчок угрожал сбросить её вниз. Страх смешивался с экстазом, рождая новый, головокружительный коктейль. Наконец, они добрались до её спальни. Комната была такой же безупречной, как и всё остальное: огромная кровать с белоснежным бельём, минималистичная тумбочка, ещё один панорамный вид на огни города. Он сбросил её на матрас, как сбрасывают груз, и она утонула в прохладной ткани. Их последний раунд был не яростью, а чем-то более глубоким, более изматывающим. После ночи, проведённой в погоне за крайними ощущениями, наступила странная, медленная, исследующая нежность. Он положил её на спину, раздвинул её ноги и смотрел. Долго. При свете ночника изучал покрасневшие, опухшие от многочасового использования губы её влагалища, блестящие от их смеси. Потом наклонился и снова принялся ласкать её языком, но теперь медленно, растягивая каждое движение, доводя до оргазма не взрывом, а медленным, ползучим нарастанием, которое заставило её не кричать, а стонать долго, хрипло, пока слёзы не потекли из её закрытых глаз. А потом он лёг на спину, потянул её за собой. Она поняла, поднялась, оседлала его бёдра. Её тело, бледное и испещрённое следами его зубов и пальцев, сияло в полумраке. Она опустилась на него, принимая его снова внутрь, с тихим, усталым вздохом облегчения, как будто это было единственное место, где она теперь могла быть. И начала двигаться медленно, уставше. Её руки упёрлись в его грудь, её голова была запрокинута, глаза закрыты. Грудь её подпрыгивала в такт её движениям. Каждое опускание вниз, каждый глубокий прием его члена заставлял её ягодицы напрягаться, а на её лице появлялась гримаса сосредоточенного наслаждения. Эйдан лежал неподвижно, его руки лежали на её бёдрах, большие пальцы рисовали круги на её коже. Он не помогал, не направлял, просто смотрел. Смотрел, как она использует его тело для своего удовольствия. Смотрел, как её пресс напрягается и расслабляется, как капли пота скатываются между её грудями, как её губы, распухшие от поцелуев и укусов, приоткрываются с каждым тяжёлым выдохом. Он любовался ей. Не как красивой вещью. Как явлением. Как живым воплощением той самой страсти, что сожгла все их барьеры. Её волосы были спутанными, матовыми от пота, лицо лишённым косметики, уставшим, но невероятно живым. В эти мгновения она была совершенна. Настоящая. Его собственное возбуждение нарастало медленно, по мере того как он наблюдал за ней, чувствовал, как её внутренние мышцы сжимают его в своём собственном, усталом ритме. Его пальцы сжали её бёдра сильнее. Она почувствовала это, открыла глаза, встретила его взгляд. В её синеве, обычно такой холодной, теперь плавали тёплые, усталые искры. Она ускорилась, её движения стали отчаяннее, глубже. Он почувствовал знакомое напряжение в основании позвоночника. Его челюсть сжалась. — Вместе, — прохрипел он, и это было не приказание, а просьба. Она кивнула, почти незаметно, её пальцы впились в его грудные мышцы. Она опускалась на него с последними силами, её тело выгнулось в момент кульминации. Он почувствовал, как её влагалище сжимается вокруг него в серии судорожных, выжимающих спазмов, и это вытянуло из него последние остатки контроля. Он кончил глубоко в неё, с тихим, гортанным стоном, его тело на мгновение окаменело, а затем обмякло. Она рухнула на него, полностью лишённая сил, её лицо уткнулось в его шею, её дыхание обжигало его кожу. Она была мокрой, абсолютно податливой. Он обнял её, почувствовав, как его мягкий член медленно выскальзывает из неё, сопровождаемый тёплым потоком их смешанных жидкостей, которые вытекли на его живот и простыню. Он перевернул её на бок, лицом к себе, не отпуская. Она легла на его руку, сложив свои перед грудью, как ребёнок. Её глаза были полуприкрыты, на губах играла слабая, блаженная, совершенно не свойственная ей улыбка. Они лежали, глядя друг другу в глаза. Их груди тяжело вздымались в унисон, звук их дыхания заполнял тишину спальни — хриплый, уставший, интимный. — И как тебе… привилегии, принцесса? — выдохнул он, его голос был глухим от усталости и странной, глубокой удовлетворённости. Она что-то промычала, неразборчивое. Силы говорить не было. Её улыбка стала ещё мягче, а затем её веки дрогнули и окончательно сомкнулись. Дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. Она заснула мгновенно, прямо у него на руке, в луже их общего пота и выделений. Эйдан не шевелился. Он смотрел на её спящее лицо, на расслабленные губы, на тени под глазами. Потом его взгляд медленно пополз в сторону, к цифрам на прикроватных часах с минималистичным циферблатом. 2:18. Они трахались весь вечер и почти всю ночь. Уголки его губ медленно, почти неохотно, поползли вверх. На его лице расцвела блаженная, усталая улыбка. Он притянул её чуть ближе к себе, чувствуя, как её тёплое, мягкое тело вписывается в изгибы его. Закрыл глаза и позволил тёмным, тяжёлым волнам того же истощающего, полного удовлетворения сна поглотить и его.

***

Сознание вернулось не через слух или зрение, а через осязание. Чужое, тёплое, тяжёлое. Чужое дыхание, ровное и глубокое, отдающееся под её щекой низкой, спокойной вибрацией. Чужое сердцебиение — медленный, мощный стук где-то глубоко под кожей и мышцами. Скарлетт медленно открыла глаза. Её взгляд упирался не в белоснежную подушку, а в тёмную, гладкую кожу мужской груди. Она лежала, прижавшись ухом к его грудной клетке, её рука бессильно лежала на его животе. Его рука, тяжёлая и горячая, была заброшена поверх её спины, ладонь лежала на её лопатке, пальцы слегка сжали её кожу даже во сне. Она осторожно, чтобы не разбудить, приподняла голову. Её взгляд пополз вверх. Сильная шея. Острый угол челюсти, покрытый тёмной щетиной. Расслабленные, полные губы, слегка приоткрытые. Длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Эйдан спал глубоко, его лицо, обычно такое напряжённое и сосредоточенное, было размягчено, почти беззащитно. В углу его губ застыл след той самой, блаженной улыбки, которую она видела перед сном. Она медленно, как змея, высвободилась из его объятий. Его рука безвольно соскользнула с неё на простыню. Она села на кровати, и в этот момент почувствовала влажность. Тёплый, липкий поток спермы, смешанной с её собственными соками, вытек из неё и медленно, неумолимо пополз по внутренней стороне её бедра, оставляя на коже влажный, блестящий след. Ощущение было странным — интимным, животным, слегка отталкивающим и невероятно возбуждающим одновременно. Она осмотрелась. Комната, всегда безупречная, выглядела как поле боя после сражения. Простыни были скомканы, сбиты на пол с одной стороны. В воздухе висел густой, сладковато-горький запах секса, пота и спящих тел, запах, который въелся в ткань, в кожу, в саму атмосферу комнаты. Румянец залил её щёки, жаркий и быстрый. Но странно стыда не было. Не было паники, не было желания всё немедленно исправить, стереть, вернуть в порядок. Было другое чувство, глубокое, первобытное, утробное удовлетворение. Удовлетворение от случившегося. От той ярости, с которой они отдавались друг другу. От этих следов, от этого беспорядка. Она посмотрела на часы на тумбочке: 5:47. Рассвет ещё не наступил, за окнами царил предрассветный сизый мрак. Она встала. Её тело отозвалось болью в мышцах. Ещё одна струйка спермы вытекла из неё и капнула на пол. Она посмотрела вниз, на эту каплю на светлом паркете, и на её губах, помимо её воли, расцвела глупая, широкая, абсолютно искренняя улыбка. Улыбка охотницы, довольной добычей. Улыбка самки, удовлетворённой самцом. Она потянулась, подняв руки над головой, чувствуя, как напрягаются мышцы пресса, спины, как тянется кожа на бёдрах. Движение вызвало новую, слабую пульсацию глубоко внутри, напоминание о том, что было и… что могло быть снова. Она повернулась и на цыпочках побежала в свою ванную комнату — большую, выложенную светлым мрамором, с огромной душевой кабиной и ванной. Дверь она нарочно оставила приоткрытой, ровно настолько, чтобы слышать, если он проснётся. Она включила душ, отрегулировала воду до горячей, почти обжигающей, и вошла под струи. Вода смывала с её кожи липкость, пот, запахи. Она намылила тело, и её пальцы скользили по коже, натыкаясь на свидетельства. На её шее, ниже уха огромный, сине-багровый засос. На груди отпечатки его пальцев, синячки от слишком сильных сжатий. На рёбрах, на животе лёгкие ссадины от щетины. На бёдрах отчётливые отпечатки его ладоней. Даже на ягодицах она нащупала лёгкую болезненность — следы его шлепков. Он не оставил на ней живого места. Каждый сантиметр её кожи был помечен, исследован, присвоен. И вместо отвращения или страха, она чувствовала странную, почти мазохистскую гордость. Она выдержала его ярость, его голод, его абсолютное доминирование. И сама получила от этого нечеловеческое наслаждение. Она вышла из душа, накинула на себя огромное, пушистое полотенце и подошла к зеркалу во всю стену. Пар медленно рассеивался, открывая её отражение. Мокрые платиновые волосы лежали тяжёлыми прядями на плечах. Губы распухшие, с небольшим разрывом в уголке от слишком жёсткого поцелуя. Она закусила нижнюю губу, чувствуя, как между ног снова, предательски, пробегает тёплая волна возбуждения. Затем развернулась и подошла к гардеробной. Она надела чёрное кружевное бра и такие же трусики-бикини, почти прозрачные. Ткань едва прикрывала её синяки, лишь подчёркивая их. Затем она накинула на себя домашний костюм из шелковистого, тёмно-синего атласа от Victoria's Secret: короткий, облегающий топ на тонких бретельках и такие же шорты, едва прикрывавшие её ягодицы. Ткань была холодной и скользкой, обволакивая её заживающую кожу, напоминая о каждом прикосновении. Скарлетт взъерошила пальцами влажные волосы, дала им высохнуть естественными волнами, и снова та самая, глупая, удовлетворённая улыбка тронула её губы. Затем она повернулась и, ступая босыми ногами по прохладному полу, вышла из ванной обратно в спальню, где на кровати, в лучах первого утреннего света, пробивавшегося сквозь жалюзи, всё ещё спал её завоеватель. Она подошла к кровати. Эйдан спал на животе, его лицо повёрнуто в сторону, рука закинута под подушку. Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь щели в жалюзи, полосовал его обнажённую спину жёсткими линиями света и тени, превращая его тело в рельефную карту. И надо отдать должное, Скарлетт не оставалась в стороне. Теперь, при свете, следы её собственной, ответной ярости были видны с пугающей, восхитительной чёткостью. Его спина была не просто испещрена, она была расчерчена. От нижнего края лопаток до самого копчика тянулись параллельные, тонкие, уже побледневшие, но отчётливые царапины от её ногтей. Они шли волнами, местами пересекаясь, как будто в агонии она пыталась вцепиться во что-то, что ускользало. На его мощных, выпуклых дельтах плеч красовалось несколько чётких, уже синевато-багровых отпечатков её зубов. Даже на его ягодицах, на самой выпуклой части, виднелись красные, чуть припухшие полосы — отпечатки её ногтей, когда она сжимала его во время оргазма. Он лежал как трофей, как добыча, помеченная когтями и зубами победителя. Только в этой игре они оба были и охотниками, и жертвами. Её пальцы сами потянулись к нему. Она коснулась сначала его волос на затылке, тёмных, спутанных, ещё влажных у корней от ночного пота. Они были грубыми, живыми. Затем её кончики пальцев, едва касаясь, проследовали по одной из самых длинных царапин на его спине. Кожа под её прикосновением была горячей, гладкой, за исключением этих приподнятых, тонких шрамов, которые она ему оставила. Она почувствовала, как под её пальцами напряглись глубокие мышцы спины, даже во сне откликаясь на прикосновение. Но долго предаваться созерцанию было нельзя. Реальность в виде стрелок часов и необходимости действовать наступала. Она толкнула его в плечо. — Вставай, партнёр. Уже утро. Он что-то пробормотал, невнятное, гортанное, похожее на рык спящего зверя, и глубже зарылся лицом в подушку, пытаясь ускользнуть в тёплый небытие, где нет последствий вчерашнего. — Вставай, а то я скину тебя на пол. Из-под подушки, приглушённо, донёсся хриплый, сонно-саркастический голос: — Тебе не будет жалко меня, принцесса? После такой… продуктивной ночи? Она не удержалась и фыркнула, коротко, почти беззвучно. Его способность шутить, даже полусонного, её и раздражала, и забавляла. — Ты невыносим. Поднимайся. Она повернулась и вышла из спальни, намеренно оставив дверь приоткрытой, давая ему понять, что время сна кончилось. Спускаясь по лестнице, она услышала за собой шаркающие, тяжёлые шаги, ворчание, а затем звук включившейся воды в её ванной.

***

Когда Эйдан спустился, Скарлетт стояла у кухонного острова, уперев одну босую ногу в изгиб коленного сустава другой, создавая плавную, непринуждённую линию, похожую на цаплю, замершую в поисках равновесия. В руках у неё был глянцевый журнал о современной архитектуре, но её взгляд лишь скользил по фотографиям стеклянных небоскрёбов, не впитывая смысла. Другой рукой она зачерпывала из фарфоровой пиалы ложку за ложкой, отправляя в рот холодную овсянку с йогуртом, чиа и яркими ягодами. Рядом с её локтем на мраморной столешнице стояла другая тарелка. От неё в прохладный утренний воздух поднимался тонкий, обжигающий пар и струился соблазнительный, острый аромат. Шакшука. Яйца, запечённые в густом соусе из томатов, сладкого перца, лука, с щедрой россыпью пряностей — паприки, зиры, острого перчика. Блюдо выглядело живым, ярким, не вписывающимся в её стерильный мир. Он остановился в проёме, обмотавшись полотенцем на бёдрах. Вода с его мокрых, тёмных волос стекала каплями на голые плечи, оставляя влажные тропинки на его коже. Его взгляд, острый и оценивающий, просканировал её. Короткий шелковый топ и шорты не скрывали, а подчёркивали следы вчерашней битвы. На её шее, в изгибе ключицы, тёмным пятном выделялся его засос. На предплечье лёгкие синяки от его пальцев. Если присмотреться, под тонкой тканью топа можно было разглядеть смутные очертания других отметин на её груди и рёбрах. Под тканью полотенца на его бедре проступил знакомый рельеф. — Проснулся, партнёр, — она подняла на него глаза, и мокрая платиновая прядь соскользнула ей на лицо. Она резким, привычным движением завела её за ухо. — Одевайся и садись. Я вчера оставила одежду в гостевой ванной. Говоря это, её собственный взгляд, будто против её воли, скользнул по его торсу, по каплям воды, скатывающимся по рельефу грудных мышц, по влажной тропинке, ведущей вниз, к полотенцу, к тому самому бугорку. Она быстро отвела глаза, сосредоточившись на своей овсянке, но лёгкая краска выступила у неё на скулах. Он молча кивнул и направился в гостевую ванную. Внутри, помимо его вчерашней одежды, на кафельном полу валялось её чёрное кружевное бельё. Он фыркнул, коротко, и подошёл к столешнице. Там лежала аккуратная стопка: кислотно-розовая футболка с единорогом и домашние штаны с принтом скелетов динозавров. Эйдан скептически оглядел этот наряд, его брови поползли вверх. Футболка была огромной, но, натянутая на его широкие плечи и грудь, сидела почти в обтяжку, превращая дерзкий принт в абсурдный контраст с его суровой внешностью. Штаны… они были мягкими, удобными, но явно мужскими, сидели на нём коротковато, обтягивая мощные бёдра. Чьи они? Мысль о том, что на нём сейчас одежда какого-то другого мужчины, вызвала в нём странное, мгновенное раздражение. Он оделся. Когда он вернулся на кухню, Скарлетт как раз отодвигала свою пустую пиалу. Увидев его, она замерла. Её глаза расширились, а затем из её горла вырвался короткий, звонкий, совершенно неконтролируемый смех. Он прозвучал настолько неожиданно и искренне, что даже она сама испугалась. Она тут же смолкла, закусив губу, и привычная ледяная маска поползла на лицо, пытаясь скрыть смущение и остатки смеха. Но было поздно. Эйдан уже увидел. Увидел не «айс-Прескотт», а девушку, которая рассмеялась от души. Ту самую, что он видел ночью, в момент крайнего отчаяния и наслаждения, когда её лицо искажалось не маской, а чистой, животной правдой. Это была та самая «настоящая» Скарлетт. Редкая, неуловимая, хрупкая. — А тебе идёт, партнёр, — процедила она, уже собравшись, но в её голосе ещё дрожали отзвуки смеха. Он подошёл к острову, его взгляд упал на тарелку с шакшушкой. Его, а не её. — Чего ты заладила, партнёр-партнёр, — отозвался он, принимая из её рук вилку, которую она машинально протянула. Его пальцы слегка коснулись её, и она отдернула руку, как от огня. Он ухмыльнулся. — Вчера ты очень легко моим именем пользовалась, выкрикивая его, пока я вдалбливал в тебя… — Боже, — она резко перебила его, и яркий румянец залил её щёки, шею, даже грудь под топом. — Ешь давай. Если не хочешь опоздать на пары. Он сел на высокий барный стул, его ноги в забавных штанах упёрлись в перекладину. — Сегодня воскресенье. Выходной. Она замерла, её пальцы застыли на краю столешницы. Мелькнула целая буря эмоций на её лице: растерянность, осознание, облегчение, новая тревога. — О, — выдохнула она наконец, и это короткое звук было полным красноречия. Эйдан ухмыльнулся снова, шире, и приступил к завтраку. Они сидели за кухонным островом — он в нелепой футболке с единорогом поглощал шакшуку она — в шёлковом домашнем костюме, смотрела журнал, который больше не могла читать.