ЛЕД И РИТМ

Воздух в кабинете Торренса имел иную плотность. Он не был спёртым или наполненным запахами, он был лишён их, как вакуум, высасывающий из лёгких привычный кислород и наполняющий их чистым азотом. Кондиционер работал бесшумно, лишь создавая едва ощутимый ток прохлады, которая стекала по коже, как тонкий слой льда. За дверью из матового стекла, поглощавшей звуки, словно чёрная дыра, царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим, механическим тиканьем настенных часов. Райан Колфилд вошёл с привычной для себя размашистой, властной походкой, но уже после трёх шагов по отполированному бетону пола цвета мокрого асфальта его шаг сбился. Это пространство не отбрасывало эхо его уверенности, оно поглощало её. Его взгляд, привыкший сканировать обстановку на предмет выгоды и угроз, скользнул по стенам, обшитым панелями из холодного дуба, по пустым, безупречным поверхностям, по единственному предмету на монолитном столе из чёрного венге — странному, многоугольному стеклянному объекту, который преломлял свет, не отражая ничего, кроме искажённых очертаний комнаты. И затем его взгляд утонул в окне. Панорамном, во всю стену, без рам. С этой высоты кампус «Уингейт» лежал, как анатомический атлас, разрисованный линиями дорог и точками зданий, а облака плыли так близко, что казалось, их можно потрогать и ощутить их ледяную, безжизненную текстуру. Торренс не поднял головы. Он сидел за столом, его скульптурный профиль вырисовывался на фоне этого бесконечного неба. Его светлые, почти платиновые волосы были коротко острижены, кожа на лице гладкая, лишённая морщин. В его руке, тонкой и сильной, с идеально подстриженными ногтями, лежало серебряное перо. Оно скользило по плотной бумаге блокнота, оставляя чёткие линии. Завершив мысль, он отложил перо, положил его параллельно краю стола, и только тогда его голова медленно поднялась. Его глаза встретились с глазами Колфилда. Холодные, голубые, лишённые какой-либо глубины или тепла они не выражали ни интереса, ни пренебрежения. — Мистер Колфилд, — произнёс Торренс. Его голос был тихим, ровным, без тембральных колебаний, как голос диктора, читающего сводку погоды в вакууме. — Спасибо, что нашли время. Райан попытался ухмыльнуться, вскинув подбородок, но улыбка получилась натянутой. — Время для вас, мистер Торренс, всегда найдётся, — он сказал с привычной напускной развязностью, но его собственный голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Торренс откинулся в кресле с той же безупречной, экономичной грацией, что и все его движения. — Вы показали выдающиеся результаты на отборочных. Второе место. — Так точно, — выпалил Райан, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь самолюбия. — Я был в шаге от первого. Проклятый спазм в икроножной… — Причина неудачи неинтересна, — перебил его Торренс. — Интересен результат. Второе место. А в «Вортекс» берут только первых, только абсолютных. Райан сглотнул. Воздух в кабинете стал ещё холоднее. Он почувствовал, как под дорогим свитером на спине выступает холодный пот. — Я… я знаю. Я работаю над этим. В следующий раз… — «Следующий раз» может не наступить, — Торренс перевёл взгляд на стеклянный объект на столе, будто размышляя о чём-то. — Или наступить для кого-то другого. Например, для дуэта Прескотт-Ривера. Имя ударило Колфилда, как пощёчина. Его лицо исказилось не болью, а мгновенной, ядовитой ненавистью. Скарлетт Прескотт. Ледяная, недоступная, высокомерная принцесса, которая даже не замечала его существования, несмотря на все его попытки. И этот уличный отброс Ривера, который теперь рядом с ней, внутри её пространства, её дуэта, её… всего. — Они… они ещё ничего не показали, — процедил Райан, и его голос стал ниже, опаснее. — Просто истеричка и дикарь, играющие в циркачей. Торренс медленно кивнул, как будто ожидал именно этой реакции. — Возможно. Но их потенциал… интересен. Он требует проверки, на прочность, сплочённость. «Вортекс» — это не про индивидуальный блеск. Это про команду, про умение выстоять под внешним давлением, сохранив единый фронт. — Он сделал паузу, дав словам осесть в сознании Колфилда, как яду. — Вы хотите место в «Вортексе», я хочу проверить этот дуэт. Наша цели могут… совпасть. Райан замер, его мозг лихорадочно работал. — Что вы предлагаете? — спросил он осторожно. — Помешать им, — сказал Торренс просто, как будто предлагал чашку кофе. — Не физически. Юридические последствия скучны. Помешать… процессу, тренировкам. Создать обстановку, в которой их хрупкий альянс даст трещину. Если они развалятся, не выдержат давления, значит, они не готовы. И место в «Вортексе»… освободится. Для того, кто окажется достаточно изобретателен, чтобы их развалить. Идея, чудовищная в своей простоте и цинизме, повисла в стерильном воздухе. Райан почувствовал, как по его жилам разливается не страх, а горячее, ликующее возбуждение. Сломать их. Особенно её. Заставить её наконец-то увидеть его. Не как фон, а как силу. Как того, кто может разрушить её идеальный мир. — А если они выстоят? — спросил он, уже почти зная ответ. Торренс впервые за весь разговор позволил уголку своего рта дрогнуть на миллиметр. — Тогда они пройдут первую из многих проверок и докажут, что заслуживают внимания. А вы… — его ледяной взгляд снова впился в Колфилда, — получите бесценный опыт и понимание, что одного таланта и второго места — недостаточно. Это была ловушка. И Райан это видел. Но ловушка, наживка в которой была слишком сладка, чтобы отказаться. Место в «Вортексе». Шанс ударить по Прескотт. Официальное, пусть и теневое, благословение самого Торренса. — Я согласен, — выдохнул он, и его голос звучал твёрже, чем когда-либо. — Что нужно сделать? Торренс снова взял перо, но не для того чтобы писать. Он покрутил его между пальцами, наблюдая, как свет играет на серебре. — Наблюдайте. Ищите слабые места. Используйте ресурсы, которые у вас есть. Деньги. Связи. Чувство собственной ущемлённости. — Он посмотрел на Райана. — Вы ведь чувствуете себя ущемлённым, да, Колфилд? Она вас не замечает. Он занял ваше место в её поле зрения. Это… продуктивное чувство. Райан кивнул, его челюсть напряглась. Торренс видел насквозь. И от этого было не по себе, но и пьяняще. — Хорошо, — сказал Торренс, откладывая перо. Разговор был окончен. — Вас проводит моя ассистентка. Как по сигналу, дверь беззвучно открылась, и в проёме появилась женщина — строгая, в костюме, с лицом, не выражающим ничего. Она жестом пригласила Колфилда выйти. Когда дверь закрылась за ним, в кабинете воцарилась тишина, ещё более густая, чем до его прихода. Торренс повернул кресло к окну, к плывущим облакам. Через несколько минут та же ассистентка вошла без стука, поставила перед ним свежую чашку эспрессо и забрала нетронутую старую. — Зачем им мешать? — спросила она тихо, её голос был таким же нейтральным, как и её выражение лица. Торренс не обернулся. Он смотрел, как далеко внизу, как муравьи, двигались фигурки студентов между корпусами. — Им было дано задание работать в команде. Если они выстоят против целенаправленного, внешнего давления, сохранят команду и результат, значит, они прошли первую часть испытания. «Вортексу» нужны не просто таланты. Нужны звенья, которые не ломаются под нагрузкой, а становятся крепче. Колфилд — идеальный тест. Мотивированный, ограниченный, предсказуемый в своей ярости. Если Прескотт и Ривера разобьются об эту скалу эгоизма и зависти… значит, они были всего лишь осколками, а не сплавом. А если нет… — он сделал паузу, и в его ледяных глазах, отражённых в стекле, мелькнула искра чего-то, что могло бы сойти за интерес, — тогда игра становится по-настоящему интересной

***

Вода в олимпийском бассейне «Уингейт» была не просто жидкостью. Она была аэродинамической средой, идеально откалиброванной по температуре, плотности, pH. Она не сопротивлялась, она позволяла себя рассекать, при условии абсолютной точности движений. Каждый гребок Райана был выверенным ударом клинка, каждое движение ног работой идеального винта. Его тело, длинное и мускулистое, скользило под поверхностью, как торпеда, оставляя за собой лишь цепочку пузырьков. Но сегодня ритм был сбит. Мысли не давали ему сфокусироваться. Они вихрем носились в его голове, громче шума воды в ушах, быстрее ударов сердца. Помешать им. Слова Торренса отдавались эхом, смешиваясь с гулом циркуляции воды в фильтрах. Он всплыл у бортика, откинул маску на лоб. Его дыхание, обычно ровное и глубокое после отрезка, было сбитым. Он ухватился за холодный бортик, его пальцы впились в него, оставляя отпечатки на запотевшей поверхности. Как? Он видел их пару раза издалека. Её — ледяную, недосягаемую, скользящую по матам с безупречной, вызывающей раздражение грацией. Его — этого мрачного урода с улиц, чьё тело дышало грубой силой, а взгляд резал пространство, как нож мясника. Они были диссонансом, абсурдом. И от этого ещё более невыносимыми. Он опустил лицо в воду, нырнул, попытался вытеснить мысль усилием. Не вышло. Под водой, в синеватом, искажённом свете, его воображение разыграло сцену. Он стоит где-нибудь в холле, после того как их дуэт публично провалится из-за его, Райана, тонко спланированных действий. Скарлетт Прескотт подходит к нему. Не летящей, безупречной походкой, а сгорбленной, разбитой. Её платиновые волосы растрёпаны, сине-стальные глаза, обычно такие холодные, полны слёз унижения. Она падает перед ним на колени, прямо на холодный кафель. Её пальцы, тонкие и бледные, цепляются за его спортивные штаны. «Райан… пожалуйста…» — её голос, всегда такой ровный и надменный, дрожит, срывается на хриплый шёпот. — «Я была слепа. Глупа. Посмотри на меня теперь. Посмотри, какая я… сломленная. Возьми меня. Стань моим партнёром. Ты сильный. Ты настоящий. Я буду делать всё, что захочешь…» Её губы, которые он представлял пухлыми и влажными от слёз, прикасаются к его руке. Он чувствует её дрожь, её отчаяние. И тогда он медленно, с ледяным презрением, которое копилось месяцами, отстраняет её. «Нет, Скарлетт,» — говорит он, и его голос звучит спокойно, почти скучающе. — «Слишком поздно. Ты сделала свой выбор, ты предпочла этого уличного отброса. Посмотри, кого ты отпустила. А теперь… иди и вытирай свои слёзы. Одна.» Она отползает, уничтоженная, а он поворачивается и уходит, чувствуя, как её униженный взгляд жжёт ему спину. Но мысль не уходила, а, словно ядовитая лоза, обвивала сознание, пуская новые, более извилистые побеги. А может… по-другому? Зачем просто отталкивать? Зачем довольствоваться мимолётным зрелищем её краха? Разве это не слишком… просто? Расточительно. Он представил ту же сцену, но с иным финалом. Она на коленях, её глаза, полные слёз и мольбы, смотрят снизу вверх. Она дрожит. И вместо того чтобы оттолкнуть, он протягивает руку. Его пальцы впиваются ей в подбородок, заставляя поднять лицо выше. Он видит в её взгляде не только отчаяние, но и остатки той самой, ненавистной гордости, которую ещё предстоит раздавить окончательно. «Хочешь, чтобы я тебя спас, принцесса?» — его голос звучит тихо, почти ласково, но в этой ласковости — лезвие бритвы. — «Хочешь, чтобы я стал твоим… партнёром?» — Он проводит большим пальцем по её мокрой от слёз щеке, оставляя на бледной коже красную полосу. — «Но партнёрство бывает разным. Ты будешь не равной. Ты будешь… моей. Моей красивой, послушной игрушкой. Будешь приходить, когда я позову. Улыбаться, когда скажу. Расплачешься, если прикажу. И забудешь о том уличном отбросе навсегда. Никто не откажется иметь рядом с собой такую… изысканную вещь, как ты. Даже сломленную.» В его воображении она замирает, её дыхание перехватывает. Страх и что-то ещё, тёмное, унизительное, почти… согласие, мелькает в её глазах. Он отпускает её подбородок, и её голова бессильно падает. Она не уползает. Она остаётся на коленях, ожидая его следующего слова, его приказа. Её унижение не мгновенно. Оно растянуто во времени. И он будет наслаждаться каждым его моментом. Будет лепить из неё то, что захочет. И «Вортекс»… «Вортекс» станет для неё не целью, а наградой, которую он может дать или отнять по своему желанию. Эта мысль была слаще первой. Глубже. Изощрённее. Это была не просто победа. Это было порабощение. Превращение символа всего, что его отвергало и раздражало, в свой личный трофей. В подтверждение своей абсолютной власти. Райан вынырнул с резким, хриплым выдохом. Сердце колотилось уже не от нагрузки, а от этого ядовитого, прекрасного видения. Он опёрся лбом о холодный бортик, чувствуя, как по его щекам, смешиваясь с хлорированной водой, стекает пот. Это было то, чего он хотел. Не просто место в «Вортексе». Признание. Победа над ней. Над её холодным высокомерием. Но как этого добиться? Он перевернулся на спину, глядя в высокий, залитый светом потолок бассейна. Его мозг, тренированный находить слабые места в тактике соперника на дорожке, начал работать. Идеи, грязные и изощрённые, начали всплывать в его сознании, как пузыри со дна болота. Анонимные записки. Слухи, пущенные в нужных ушах. «Случайные» помехи во время их совместных тренировок — испорченное оборудование, отключённый свет, фальшивые вызовы. Может, найти кого-то из его прошлого, с улиц, чтобы напомнил ему, кто он на самом деле? Или… её прошлое? У таких, как она, всегда есть скелеты в шкафу. Нужно только найти дверь. Он почувствовал прилив энергии, более острой и тёмной, чем от любого допинга. Это была энергия заговора. Мести. Творчества со знаком минус. Он оттолкнулся от бортика и снова ринулся в длину бассейна. Но теперь его гребки были не просто движениями, они были ударами. Воображаемыми ударами по её ледяному фасаду, по его каменной уверенности. Каждый взмах руки представлял собой план, каждый удар ногой — шаг к их разрушению. Вода больше не была просто средой. Она стала союзником. В её глухом гуле он слышал одобрительный шёпот Торренса. В её сопротивлении чувствовал хрупкость их дуэта. Он плыл, и его лицо под маской искажалось не усилиями спортсмена, а холодной, сосредоточенной улыбкой хищника, учуявшего кровь. Он знал, что путь будет грязным, рискованным. Но награда… Награда стоила всего. Место в «Вортексе». И падение ледяной королевы к его ногам. Он доплыл до конца, резко развернулся, оттолкнулся. Новый круг. Новые планы. Вода расступалась перед ним, и ему уже казалось, что он видит, как трескается и рассыпается в пыль тот идеальный, ненавистный мирок, который они вдвоём пытались построить.

***

Свинцовая усталость после изматывающей тренировки в воде сменилась в мышцах Колфилда лёгкой, пружинящей энергией. Мысли, отточенные в бассейне, теперь требовали действий. Он вышел из спортивного комплекса в прохладу вечернего воздуха, пропитанного запахом мокрой листвы и далёкого дыма. Вечерний «Уингейт» был другим существом, менее шумным, но не менее живым. Огни в окнах горели островками интеллектуального напряжения, по дорожкам сновали студенты с сумками и ноутбуками, сливаясь в безликую, целеустремлённую массу. Райан шёл по центральной аллее, его взгляд, привыкший сканировать пространство на предмет знакомых лиц или возможностей, блуждал по фасадам. Он проходил мимо старого корпуса естественных наук, массивного здания из тёмного кирпича, когда движение на втором этаже, на узком балконе, обычно пустующем, привлекло его внимание. Две фигуры. Высокая, платиново-светлая. Её он узнал бы в любом ракурсе, по одному лишь очертаниюголовы. И другая, широкая, тёмная, с характерной, чуть сутулой, но мощной посадкой плеч. Ривера. Они проходили через дверь на балкон, ведущую внутрь здания, и их движение было стремительным, почти синхронным. Не прогулка, а целенаправленное исчезновение. Ривера шёл впереди, его рука была на ручке двери, но он на мгновение обернулся, и даже с этого расстояния Райан уловил что-то в его позе, не ожидание, а скорее… прикрытие, готовность заполнить пространство своим телом. Скарлетт прошла следом, её походка была быстрой, почти нервной, и прежде чем скрыться в темноте за дверью, её взгляд на долю секунды метнулся по пустому балкону, будто проверяя, нет ли свидетелей. Их исчезновение в пустом в это время корпусе было слишком неестественным, слишком заряженным скрытым смыслом. Любопытство, острое и жгучее, как укол адреналина, пронзило Райана. Все планы, все абстрактные схемы, которые он строил в бассейне, уступили место простому, животному инстинкту «увидеть». Он резко свернул с аллеи, его кроссовки бесшумно ступили на гравийную дорожку, ведущую к боковому входу в корпус. Дверь, тяжёлая, с витражным стеклом, скрипнула. Коридор был пуст и слабо освещён, лишь редкие лампы отбрасывали жёлтые лужи света на линолеум. Он взбежал по ступеням, стараясь не шуметь, его дыхание участилось не от нагрузки. Холл второго этажа был погружён в полумрак, только аварийный зелёный свет слабо освещал ряды старых деревянных дверей с табличками. Он замер, прислушиваясь. Тишина была густой, напряжённой, как натянутая струна. И где-то в её глубине приглушённый звук. Не голос. Стук? Шарканье? Его взгляд выхватил нужную дверь, ту, что вела в аудиторию прямо за балконом. На двери была табличка «Лаб. 204». Он подошёл, попробовал ручку. Заперто. Естественно. Но на двери, на уровне глаз, было небольшое квадратное окошко с матовым, рифлёным стеклом, заляпанным старыми следами от пальцев. Стекло было непрозрачным, но не полностью. Оно превращало мир за дверью в размытое, сюрреалистичное пятно света и тени. Райан приник к стеклу, прикрыв ладонями боковой свет от аварийной лампы. Сначала он увидел лишь смутные очертания: тёмные ряды парт, доску, силуэты у дальней стены. А потом его зрение адаптировалось, и два размытых пятна слились в одно. Два силуэта, стоящие очень близко. Один выше, массивнее, с характерным наклоном головы. Другой уже, изящнее, с поднятым лицом. И они двигались. Медленно, почти незаметно, но они двигались. Ритмичное, едва уловимое покачивание. Или это была игра света? Нет. Силуэт Риверы наклонился ниже. Его рука поднялась, обхватила голову второго силуэта, втянула её к себе. Два размытых контура слились окончательно. Целовались. Райан не дышал. Всё его тело застыло, лишь глаза, прилипшие к грязному стеклу, впитывали каждый пиксель этого размытого, но невероятно ясного предательства. Он видел, как тёмное пятно руки Риверы соскользнуло с головы на шею, на плечо, как силуэт Скарлетт выгнулся в ответ, её руки поднялись, обвились вокруг его шеи. Вот что он искал. Не просто слабость. Ахиллесову пяту, в которую можно было вогнать отравленное лезвие. Они развалят свой дуэт сами. Их личная жизнь, эта грязная, животная тяга друг к другу, сделает дело за него. Торренс, со своим «Вортексом», требовал чистоты, профессионализма, жертвы личным во имя общего. А они… они втихаря предавались тому самому, что разъедало команду изнутри. Это был не просто непрофессионализм. Это было прямое нарушение негласных, но железных правил отбора. Договорённости, пусть и устные, но священные для таких, как Торренс. Никаких личных связей между партнёрами. Никаких эмоций, кроме спортивной злости и расчётливого доверия. А они… они целовались так, будто пытались поглотить друг друга целиком. В этом смутном, бесстыдном танце силуэтов за мутным стеклом была такая обжигающая, запретная интимность, что у Райана сжались кулаки. Не от гнева. От ликующего, холодного торжества. Он отошёл от двери, его спина упёрлась в прохладную стену коридора. В груди бушевало что-то горячее и сладкое. Его планы, такие сложные и многоходовые, вдруг упростились до кристальной ясности. Ему не нужно было ничего придумывать. Нужно было лишь… показать. Поднести факел к этой уже тлеющему фитилю их страсти и отойти в сторону. Огонь сделает всё сам. Он медленно, стараясь не издавать ни звука, спустился вниз по лестнице. На его лице, озарённом зелёным светом аварийной лампы, расцвела широкая, беззвучная улыбка. Не та, что он демонстрировал публик. Это была улыбка охотника, нашедшего логово зверя. Улыбка человека, который только что обнаружил, что противник сам роет себе могилу. Он вышел в прохладный вечер, и воздух показался ему свежим, чистым, полным возможностей. Он шёл по направлению к своему общежитию, и каждый шаг отдавался в нём глухим, победным стуком. Довольный. Абсолютно довольный. Игра только началась, а он уже держал в руках козырь, против которого у них не было защиты. Их собственная, глупая, животная страсть.