Tick Tock, William

Ладно, пойду, ты чуть-чуть поспи Надеюсь, ты встретишь меня во сне Ты скоро привыкнешь уже к цепи И, может, привыкнешь ко мне

***

      У него, кажется, случается самая сильная истерика за всё время, проведённое здесь. Байерс давится удушающими слезами, он дрожит, пытаясь выскользнуть из чужой хватки, стечь на пол и сжаться в комок, вздрагивающий от рыданий.       Он не хочет принимать то, что видел. Он не хочет верить, что это реальность, а не придуманная Генри ловушка.       — Тише, Уильям, — его гладят по голове, перебирают волосы осторожно пальцами, что-то ещё шепчут на ухо, но Байерс не слышит, у него кровь стучит в ушах, перед глазами всё размытое от слёз, — так лучше, им всем так будет лучше, понимаешь?       Нет-нет-нет, он не понимает. Он ничего не понимает: кому им? Почему? Что он плохого сделал, что им теперь будет лучше без него? Он ведь не был проблемным, он не мешал… он…       — О, но это так. Ты принёс смерть в Хоукинс, Уильям, только ты. Ты показал мне, как можно использовать людей, их возможности и границы. Ты был первым, понимаешь? Ты ведь помнишь это?       Уилл помнит, а сейчас это воспоминание особенно ярко пронзает сознание: перед глазами та ночь, когда его похитили в Изнанку. Та ночь, когда он нашёл свой собственноручно созданный замок внутри перевёрнутого мира и прятался там. Он помнит так хорошо и чётко, будто это было вчера.       Чужая рука не прекращает гладить, но сейчас проводит пальцами по виску и будто погружает в это воспоминание сильнее. Глубже.       Уилл один, льёт неправильный дождь, холод пробирает до костей, и тонкая курточка липнет к коже, а посиневшие губы дрожат. Он хочет домой. Так сильно хочет к маме, но слышит только рычание монстров, их тяжёлые гулкие шаги, вздрагивает, сжимается, закрывает рот ладонью и жмурится. Они ищут его, он знает, что ищут. Идут по следу, по запаху страха, которым, кажется, провоняла вся Изнанка в этот момент.       В этом мире нет живых, кроме самого Уилла. Мёртвые деревья, пустые тёмные дома, даже демогоргонов назвать живыми нельзя. Чудовища без лиц, с острейшими зубами и пастью — жуткой и огромной пастью.       А потом хруст веток, такой чёткий и громкий, что заставляет вскрикнуть от страха и побежать. Байерс бежит, пару раз едва не спотыкается, на третий всё-таки падает. В тело выбрасывается адреналин, он взбирается по дереву ловко и быстро, правда, тварь тоже так умеет, тварь следует по следу. Уилл паникует, ощущая, как уже не слёзы, а животный страх вынуждают прыгнуть на соседнее дерево. Мальчишка не справляется с тем, чтобы удержаться, он правда пытался, но в какой-то момент сорвался и пролетел много метров вниз, ударяясь о более крупные ветки по пути.       Земля выбила не только воздух из груди, но и сознание. Уилл не помнил, как его тащили, но сейчас видит — сейчас видит глазами того демогоргона, как его тело волокли по земле, рыча и не сильно заботясь о чужой сохранности.       Картинки воспоминаний переключаются, словно на проекторе кто-то их меняет.       В этом воспоминании он опутан лианами, он видит перед собой монстрообразный облик Векны, пытается даже что-то сказать, но его раз за разом погружают в пучину чего-то темного, неправильного, заполняя каждую клеточку тела отвратительными ощущениями: не боль, но это нечто выворачивало кости и мышцы.       Он видит себя, но чужими глазами, глазами самого Векны. Он в его сознании, и этот кусок воспоминания — не его собственный. Байерс пытается вырваться, выпутаться из паутины плотного вороха невидимых лиан.       — Не отвлекайся, — голос припечатывает, лишает возможности двигаться, не дает возможности вырваться.       И картинка меняется. Теперь он дома. Сидит в своей комнате на постели, дрожит, словно лист на ветру, и прижимает колени к груди. Снаружи воет ветер, но Уилла корежит не от этого. В комнате он ощущает Изнанку. На его загривке мурашки и холодок, он жмурится, пряча лицо в коленях. Ему так чертовски страшно. А потом он снова наблюдает за своей младшей версией глазами Векны. Уилл не помнил, не знал, что тот приходил к нему вот так просто; у него только дымка воспоминаний о кошмарах всегда держалась в сознании. И в них не было никого конкретного.       — Я всегда был рядом. Как ты думаешь, Уильям, кто успокаивал тебя после тех кошмаров? Чья рука их убирала и позволяла тебе уснуть?       Уилл выныривает из чужого сознания с громким выдохом, словно все это время был под гладью воды. Ему тяжело дышать. Он смотрит на Генри, который склонился над ним, пока головой он лежал на чужих коленях.       — Это всегда был я. Твой разум адаптировался к Изнанке. Тебе была нужна помощь. Ты бы не выжил один. Слишком слабый, слишком пугливый.       И снова его гладят, так мерзко и гадко гладят по щеке, но Уилл не отстраняется, потому что слезы текут по лицу, и пальцы Генри их стирают, бесконечно долго стирают. Не приносят ни капли боли, хотя это и не нужно. В груди все сдавливается, будто Байерс под пресс ребрами попал.       — Это твоих рук дело… все те кошмары. Я видел их только из-за тебя, — Байерс хочет, чтобы его голос звучал твердо, но выходит как-то жалобно, на сорванном выдохе, — ты никогда не делал лучше, ты ухудшал!       — О, но это не так. Без моей постоянной поддержки ты бы просто сошел с ума. Я каждый день глушил твои галлюцинации, облегчал состояние. Помогал тебе оставаться в своем уме, — Крилл улыбается, — мог бы сказать спасибо. Иначе бы Рой тебя поглотил, ты бы стал просто частью бездумного, безвольного, подчиняющегося.       Байерс слушает чужие слова, и они вызывают в нем дрожь. Каждое слово не звучит полным бредом. Где-то в глубине он допускает, что Генри не лжет. Потому что иногда ему и правда казалось, что держит его на плаву только чудо. Таблетки не помогали, врачи ничего не могли сделать. Никто не мог. Неужели тот и правда?..       — Ты мог не похищать меня, мог потом не возиться…       — Если бы не ты, то кто-то другой сейчас был на этом месте и жаловался. Понимаешь, ничего бы не изменилось, — Генри издает смешок, — ты понимаешь, о чем я говорю? Есть вещи, которые происходят. Всё. В них нет рока судьбы, нет замысла высших сил, Богов?       Уилл слушает. Слушает и анализирует. Да, тут спорить было просто бесполезно. Не стань он жертвой, на следующий день пропал бы какой-то другой ребенок. Но это не делает легче, не снимает груз тяжести с груди. Юноша прикрывает глаза.       Снова слегка мутит, снова хочется уйти, спрятаться и больше никогда не слышать голоса Генри. Не видеть. Не ощущать. Чтобы тот просто исчез, чтобы растворился, чтобы отстал от него наконец-то.       — Хорошо. Раз ты так отчаянно ищешь покоя от меня, Уильям, я его тебе дам.       Голос резко становится холодным, грубым, и его больше не гладят. Уилл открывает глаза, когда понимает, что больше не лежит затылком на чужих коленях, а под головой — твердый и холодный пол. Вокруг темно. Настолько, что он не может даже слабые силуэты предметов разглядеть.       — Г-Генри?       Все так стремительно вышло, что Уилл растерянно зовет мужчину по имени, пытается руками ощупать пространство, боясь во что-то врезаться. Он встает на ноги, всхлипывает и делает пару шагов. И их хватает, чтобы ладони встретились с шершавой стеной — с холодной и неприятной поверхностью.       Он идет по кругу, по стене, встречает первый угол, потом второй, третий и четвертый. Отталкивается от одной стены к той, что напротив, должна быть. Осознание оседает в легких, и он не может вдохнуть. Это… похоже на камеру. На какую-то совсем маленькую камеру, потому что от одной стены к другой — ровно два шага Уилла.       — Генри… это не смешно, Генри! — Паника и тревога хватают за глотку и давят, давят, выжимая хрипы из груди. Байерс только сейчас понимает, что у него, кажется, клаустрофобия и боязнь темноты.       Он сползает по стенке, обхватывает себя руками, пытаясь успокоиться. Нет, не помогает. Ему ничего не помогает. Уиллу до ужаса становится страшно. Он не хотел, не хотел оставаться один в таком месте! Он хотел домой! Хотел просто, чтобы его прошлая жизнь вернулась на круги своя! И без Генри! Без…       — Генри, пожалуйста, давай поговорим. — Тот ведь любит диалоги? Байерс не знает, почему мужчина взбесился именно сейчас, потому что до этого он думал так не единожды. И что-то тогда это не срабатывало вот так. — Генри, прошу. Я совсем не это имел в виду!       Юноша не хочет. Не хочет тут оставаться, он и без того надлом этот в себе ощущает. Он готов умолять, готов сделать вообще что угодно, потому что сейчас ему становится откровенно плохо. Сначала близкие, потом принятие новой тяжести вины за то, что стал тем, кто привел к многим смертям, ну и на закуску это. Темное, жуткое и холодное место.       Уилл здесь просидел по ощущениям пару минут, а его до костей уже проняло.       Он всхлипывает, кусает губы до крови и жмурится. Глаза пекут от такого количества рыданий, но это мелочи. Сущие пустяки.       Ему страшно. Вот теперь по-настоящему, кажется. До этого был иной страх. Сейчас внутренности скрутились тугим узлом какого-то животного отчаянья. Он не сомневается в чужой жестокости и в том, что Генри мог… надолго его здесь оставить. Но ведь тот говорил, что Уилл ему нужен? Да? Нужен? Значит, он здесь не останется насовсем?

***

      Секунды, минуты, часы. Всё это длится долго, отвратительно долго. Время не двигается будто бы. Байерс пытался считать, пытался ещё долго уговорить мужчину вернуться. А сколько он прокричал извинений? Тоже не уверен, но по ощущениям — сотню-другую.       Нет, никакого ответа. Ничего, совсем. Он прикидывает, что его хотят проучить. Дать время, чтобы он обдумал всё, да?       Юноша хочет верить, что это просто часть какого-то извращённого урока, где в конце Генри вернётся, потому что, кроме него, никого он ждать не может. Эта мерзкая зависимость сейчас ощущалась остро. Слишком остро и глубоко. Никто не знает, где он, а все, кто его помнил…       Мысли снова уносятся к тому, что он видел. Его друзья, близкие, родные — живут так, словно не было ничего, никакого кошмара, и у них под боком он, Уилл. Только вот не совсем, ага. Юноша не знает, кого в его шкуру нарядил Генри, кого заставил играть эту роль, но это точно не человек. Наверняка какой-то монстр. Только вот вопрос оставался открыт.       Он лежит на полу в скрученной позе, обнимает себя за плечи и тихо дрожит, иногда всхлипывая. Холодно, хуже всего, что могло быть — пронизывающий холод. Он крутился до этого с одного бока на другой, но пол бетонный и жутко холодный. Не держит тепло даже пару минут. Он ощущает, что промёрз до возможных глубин собственного тела. Зубы стучат, он пытается не двигаться лишний раз, потому что тогда большая площадь кожи будет соприкасаться с полом.       А это холодно. Это неприятно.       Сознание, воспаленное ужасом, надламывается сильнее. Уилл будто бы это ощущает, слыша, как внутри него что-то трескается, отламывается. Болит и зудит. Это ужасно. Это так ужасно, что хочется рыдать, только вот кажется, что у Байерса не осталось слез. Он думает, что хочется пить. Ужасно хочется сделать хотя бы глоток. Желудок сводит еще и от голода. Он помнил те ощущения первых дней в особняке. Они так плотно впечатались в память, что теперь он подозревал, насколько его тут забыли. Надолго. Его снова планируют морить голодом, снова и снова?       — Генри, — беззвучно шепчет чужое имя, как молитву какую-то, надеясь, что тот вернется и все снова будет лучше, чем сейчас. Мозг даже подсказывает, что до этого все было вполне неплохо. Вполне хорошо. Терпимо. И насилие воспринимается не так катастрофично. Он даже не торгуется уже, он бы согласился сейчас сделать многое, только бы выйти отсюда. Только бы тьма вокруг не вибрировала и отпустила из своей ледяной хватки.

***

      Он не знает, сколько прошло снова. Сознание отключалось, но это не делало лучше. Он будто ещё и уснуть не мог, проваливался в эту неправильную форму дремы, когда обычно перед сном можно балансировать и легко вынырнуть. Только вот когда это длится бесконечно долго, только тогда приходит осознание, что это худшая пытка.       Глаза он держит закрытыми, смысла разглядывать мрак вокруг нет. Он, кажется, снова всхлипывает, прижимает пальцы к шее — единственному средоточию тепла в теле. Правда, его уже и это не согревает. Руки ледяные, ноги, и он весь будто покрыт льдом.       Про жажду он не думает. Сложно мыслить в таком состоянии. Оно, как кажется Байеру, слишком быстро ухудшается. Или просто он не фиксирует время? С учётом того, что у него бессознательные провалы куда-то, с галлюцинациями.       Пожалуй, галлюцинации — самое мерзкое. Стоит ему закрыть глаза, так он видит в основном сначала лицо матери, которая обнимает не его, дарит утешение его другой версии. Что-то говорит, смеётся, гладит по макушке, а настоящий Байерс на это смотрит, звать даже пытается, но ответа нет. Его никто не видит.       И звучит голосом Джойс только одно всегда: «Как хорошо, что ты у меня нормальный, Уилли».

Нормальный. Нормальный. Нормальный.

НОРМАЛЬНЫЙ. НОРМАЛЬНЫЙ. НОРМАЛЬНЫЙ.

      Почему так? Разве настоящий Байерс нормальным не был? Джойс бы так не сказала. Уилл точно знает, что это не её слова, только вот подсознание вырубает эту глупую рациональную часть, и где-то внутри вбиваются слишком сильно слова. Жутко пугающие слова.

НЕНОРМАЛЬНЫЙ. НЕНОРМАЛЬНЫЙ. НЕНОРМАЛЬНЫЙ.

СЛОМАННЫЙ. ПЛОХОЙ. НЕПРАВИЛЬНЫЙ.

МЕЩАЮЩИЙ. ПРОБЛЕМНЫЙ.

МЕРЗКИЙ.

      Там и Майк тоже есть. Он с другим Уиллом гуляет, они проводят время за играми, за привычными и такими приятными Уиллу играми. Лучший друг ничего не говорит такого, он просто заливисто смеется с шуток другой версии юноши.

ГАДКИЙ. ИЗВРАЩЕННЫЙ. МЕРЗКИЙ.

НЕДОСТОЙНЫЙ. УРОДЛИВЫЙ.

ГРЯЗНЫЙ.

      И такое он видит со всеми друзьями. Содержание картинок меняется, но неизменными остаются какие-то реплики о том, что тот Уилл, который с ними, хороший, беспроблемный, правильный, приятный и милый.

Хороший, беспроблемный, правильный, приятный и милый.

Хороший, беспроблемный, правильный, приятный и милый.

Хороший, беспроблемный, правильный, приятный и милый.

Хороший, беспроблемный, правильный, приятный и милый.

Хороший, беспроблемный, правильный, приятный и милый.

      В сознание ему вбиваются эти слова, перемешиваясь с грязью, с тем, что сам Уилл, запертый в гребанной черной ловушке, не такой. Что он полная противоположность, и это плохо.

Мерзкий. Грязный. Противный. Уродливый. Отвратительный. Извращенный.

Сломанный. Неправильный.

Плохой. Плохой. Плохой.

      Раз за разом он выныривает из этого омута, сорванно дышит, ощущая, как чертовски сильно болит голова — то ли от недосыпа, то ли от бесконечного потока галлюцинаций. От потока этих слов голосами самых близких.

***

      Он снова приходит в себя? Кажется, что да. Уилла подташнивает, он перекатывается на другой бок, и, по ощущениям, его тошнит. Потом он осознает, что нет, что это просто спазмы, болезненные и такие мерзкие, тугие и резкие, планирующие вывернуть его просто наизнанку, обнажая и внутренний мир, оставляя его открытым, чтобы все смогли увидеть, насколько он даже внутри неправильный, грязный.       Байерс открывает глаза, но вокруг та же тьма. Нет ни капли света, также холодно, хотя последнее особо уже и не беспокоит. Пальцы сжаты в кулаки и держит он их прижатыми к груди. Это не помогает, но…       Галлюцинации переплетаются с приходом в себя, с погружением в тягучую тишину. Кроме его собственного дыхания и всхлипов — ничего. Даже шорохов не было.       Уилл делает глубокую работу над ошибками, пожалуй, самую тщательную.

***

      — Уильям? — Голос заставляет прийти в себя, вернее, просто открыть глаза, улавливая слабые очертания чужого лица. Байерс не уверен, что ему это всё не кажется. Не уверен, что происходящее — не одна из галлюцинаций. Он тратит несколько тягучих секунд, только чтобы осознать, что лицо не исчезает… а потом, словно бы окончательно, выныривает из этого омута.       — Г-генри? — он зовет того по имени, тянет руку и, когда ощущает мягкое и безумно горячее прикосновение в ответ, переплетающиеся чужие пальцы с его собственными заледеневшими, собирает остатки сил, остатки сознания и резко подается ближе, впиваясь в мужчину мертвой хваткой.       Он втягивает чужой аромат, утыкаясь кончиком носа в чужую рубашку. Какой же тот горячий! Просто гребаная печка, к которой прижимается уже полностью юноша. Цепляется за плечи чужие, давит нарастающие в груди рыдания. Он в какой-то момент потерялся в этой тьме, в этом отвратительном месте, допустив, что за ним уже никто не вернется. Что он тут навсегда заперт.       — Всё хорошо, я пришел за тобой, — его, кажется, гладят, кажется, мягко и невесомо, — или ты не хочешь меня видеть, и мне лучше оставить тебя в покое? Ты только скажи, и я… — Уилл не дает тому продолжить.       — Нет! Нет! Не уходите! Я хочу вас видеть! Простите! Я не то имел в виду тогда, — он не отпустит Генри, он прижимается крепче к тому, как к единственному столпу безопасности. С ним он хотя бы чувствует, что ещё жив, что не застрял в галлюцинациях, — мне правда очень-очень-очень жаль.       Он всхлипывает тихо, паники уже нет, её вытеснил истинный ужас, какой включается в слишком экстремальных ситуациях. Уилл правда не уверен, насколько его ситуация подходит под это определение.       Просто включился режим выживания. И, видимо, да, лекции Генри были крайне правдивы. Жить если хочется, то сделаешь что угодно. Если хочется комфорта, а не боли, то тоже. Вот он и пытался.       — Рад это слышать, Уильям. — Голос чужой обволакивает, успокаивает, и Уилл выдыхает, хотя слёзы литься не прекращают из глаз. — Надеюсь, теперь мы будем лучше понимать друг друга, верно? — Байерс кивает так торопливо, как может, угукает и выдыхает нервно, боясь его отпустить. У него чертовски гулко бьётся сердце в груди. — Ты будешь делать всё, что я скажу? Будешь послушным?       — Да! Обещаю! Клянусь! — В голове каша, но чётко бьётся среди этого только одно — делать всё, что скажут. Он не хочет испытывать то, что успел здесь испытать. Нет-нет-нет. Уилл не боец, и он точно не сильная личность, способная противостоять не только внутренним страхам, но и внешним. Это было видно сразу: он не так силён, как кто-то другой из его близких. Для него уже и пары часов здесь было предельно много, настолько, что время дольше выбило вообще всю твёрдость под ногами. Превратило в плачущее нечто.       — Хорошо. Я верю тебе, Уильям. Прошу, не разочаруй меня.       Байерс снова кивает, глубоко и тяжело выдыхая. Он говорит себе, что Генри ничего страшного и не делал ведь. Так ведь? Ничего, в последний раз Уиллу даже понравилось. Он помнит, что да. Было приятно. И остальное время… с учётом того, как с остальными поступал мужчина, то Уилл — чёртов везунчик. Ему бы могли сломать все косточки в теле, могли свернуть шею, содрать кожу? Сознание такие кровавые ужасы рисует, пока Байерс понимает, что он тут в принципе на особом счету. Ну, пару раз было больно, но ведь в остальное время — нет. Его несколько недель вообще не трогали. Так и чего он так себя повёл?       — Хочешь обратно? Ты такой холодный… — Байерс часто дышит и кивает снова, у него нет чётких сформулированных мыслей в голове, кажется, замёрз не только снаружи, но и внутри. — Сначала нужно согреться.       Уилл не сразу осознаёт, что имеет в виду Генри. Это сложно, сознание будто оглушённое, и у него в принципе тут дезориентация. Он даже понять не может, откуда тут слабый источник света, позволяющий видеть лицо мужчины. Уиллу и не важно, он просто, оторвавшись от чужой груди, смотрит в глаза Крилла. Пальцы не выпускают чужую рубашку, не перестают сжимать и плечи.       — Только не уходите… — Генри склоняет слегка голову, отрицательно качая после. — Спасибо…       — Не за что.       Мужчина говорит тихо, заметная улыбка касается его губ, и пальцы заботливо проходят по щеке Уилла, стирая слезы. Юноша не вздрагивает, он прикрывает глаза, ощущая, как тьма внутри рассеивается. Страх растворяется, потому что теперь он тут не один, потому что вокруг может и тьма, но Крилл рядом. И это служит якорем, каким-то прочным мостом между безысходностью и облегчением.       Вторая рука мужчины проходит по спине, Уилл слегка выгибается в ответ, ощущая следующее за ней тепло. Впрочем, вместе с этим с тела сползает и ткань одежды, словно её что-то разрезает, но Байерс даже это не фиксирует, холод отступает с каждой секундой. Он не знает, как и почему, но плевать. Глубоко плевать на условности.       — Ты ведь не против? — Генри опускает руку ниже и ниже, поглаживая чужие бедра с внешней стороны. Юноша отрицательно мотает головой. — Скажи это.       — Нет, не против.       Он осознает, что будет. Понимает, и если честно, он не против. Настолько, насколько вообще может. Жажда прошла, голод исчез, и вместе с ними всё остальное плохое и болезненное. Поэтому только за это он уже готов был на что угодно.       Мужчина второй рукой прижимает тело юноши ближе, вынуждая того уткнуться ему в изгиб шеи и размещая у себя на коленях поудобнее. Байерс обвивает того обеими руками, сцепляя их замком на чужой пояснице. Выдыхает шумно, когда ощущает, как прикосновения меняются.       В него проталкиваются два пальца, к счастью, не насухо. Уилл хочет подумать о том, почему так, но теряет ход мысли. Вздрагивает, ощущая, что ему дают привыкнуть, дают несколько долгих секунд, поглаживая другой рукой по лопаткам, на ухо что-то шепотом проговаривая. Кажется, успокаивая? Уилл не уверен, потому что плохо слышит из-за давления в ушах.       Пальцы проталкиваются медленно внутрь, на вторую и третью фаланги. Осторожно настолько, насколько это вообще может быть. Уилл обдает жарким дыханием чужую шею, принимаясь вдыхать и выдыхать чаще. Слегка ерзая, когда внутри него начинается слабое движение: пальцы разводятся в стороны, вызывая в теле слегка неприятное ощущение. Впрочем, когда чужие губы целуют в висок, Байерс ощущает, как вместе с этим и дискомфорт пропадает.       Темп движений слегка ускоряется, заставляя Уилла вздрогнуть и шумно выдохнуть. Ему до сих пор все это непривычно, хотя он себе мысленно повторяет, что ничего страшного не происходит. Ему же не больно. Он ощущает, как мужчина заботливо все делает, как осторожничает. И даже третий палец добавляется спустя… несколько минут? Новая волна дискомфорта остается чуть дольше. Байерс всхлипывает тихонько, но почти в тот же миг подскакивает слегка, когда пальцы вжимаются в простату. Из груди доносится тихий стон. Или звук, очень на него похожий.       — Что ты чувствуешь, Уильям? — Голос звучит бархатно, с какими-то мурчащими нотками, пока внутри него продолжают двигаться. Уилл давится воздухом.       — Хорошо. Это… приятно.       Генри остается доволен ответом.       Движения выверенные, знающие, как толкнуться глубже, как вырвать из чужого горла более протяжный стон, как вызвать дрожь, проходящую от макушки до пят. Генри неторопливо двигает пальцами внутри, каждый раз мягко и слишком долго массируя комок нервов, который и заставлял Уилла едва глаза не закатывать от удовольствия спустя минут пять.       Голова юноши была плотно заполнена уже не страхом, а разгорающимся желанием. Внизу живота всё горело, стягиваясь, разжимаясь, и он, казалось, слишком сильно терялся в этих ощущениях. Хотя сейчас чужой силы не ощущалось. Уилл абсолютно прозрачно понимал это. Стыд разукрашивал щеки красным, но, во-первых, было темно, а во-вторых, он не поднимал головы с чужого плеча.       И даже спустя ещё много-много минут сладкая пытка не кончалась. Уилл начинал ерзать, прижимаясь очевидным собственным возбуждением к чужому животу.       — Почему ты ерзаешь, Уильям?       И снова этот шепот на ухо, вызывающий такую жутко сильную волну мурашек, что Байерса слегка передернуло.       — Тебе неприятно? Мне следует остановиться? Только скажи, и я прекращу.       Юноша издал смазанный звук отрицания, помотал головой. Он осознавал, что надо сформулировать. Правда, не выходило. Тело выгнулось, когда пальцы внутри внезапно до упора надавили на простату. Уилл вскрикнул и едва не задохнулся от остроты и жара, обжигающих низ живота.       — Нет… мне приятно. Не останавливайтесь, пожалуйста, — выдыхая, шепчет в ответ, — просто…       Он не знает, что сказать дальше. Как описать то, чего он хотел в данный момент.       — Что просто? Ты чего-то хочешь? — Уилл поджимает губы, нервно вздыхает. — Мне сделать так?       Вопрос сопровождается более резким толчком, после чего следуют мягкие, поступательные и волнообразные движения пальцами, а потом снова толчок, выбивающий из уст юноши вскрик, но явно не боли.       — А может, слегка ускориться?       Движения рукой становятся быстрее. И правда, Байерс скулит и впивается пальцами в мужчину сильнее. Тихонько постанывает, ощущая, как внизу обливает раскаленным железом снова и снова. Резкость и скорость идеально сбалансированы. Генри ловко отводит Уилла к черте с болью и удовольствием по разные стороны, помогая балансировать.       — Так лучше?       Вопрос вызывает вполне бурную реакцию. Уилл всхлипывает и мычит что-то явно похожее на «да».       И несколько минут ничего не меняется. Юноша ощущает, что этого всё равно мало. Чертовски мало, но с другой стороны, с другой стороны — хорошо. Он не знал, что может быть настолько хорошо, настолько приятно и горячо, настолько глубоко и сладко.       Он скулит громче, когда движения замедляются, будто специально. Двигает бедрами навстречу, пытается неосознанно получить чуть больше.       — Хочешь большего? Какой жадный. — Уилл прикусывает обе губы, жмурится от стыда, прокатившегося по загривку вдоль позвоночника, давится стоном очередным, когда движения внутри полностью прекращаются. — Я могу сделать, как в прошлый раз, Уильям. Помнишь?       Яркие картинки включаются в голове, словно по чужой команде. Байерс сдавленно выдыхает. Он понимает, о чем именно говорит мужчина.       — Заполнить тебя, м? — И снова стыд, жаркий и вынуждающий задержать дыхание, пока пальцы медленно покидают тело, — чтобы ты не ощущал этой ноющей пустоты.       Юноша всхлипывает. Остатки удовольствия гасли слишком быстро, он издал разодранный стон.       — Да, — бедрами он ерзает, утыкаясь сильнее в чужую шею. Стыдно-стыдно-стыдно. До онемения стыдно за такие желания.       — Что «да», Уильям? — Шепот звучит строго. — Скажи полностью, чего хочешь. Иначе я не пойму, как тебе помочь.       Уилл дышит сорвано. Нет, он не сможет, он сгорит со стыда, если даже заикнется. И кажется, в ответ на его эти мысли, вторая рука, гладившая его всё это время по спине, обхватывает член. Юноша дергается, ощущая острое желание с новой силой. Она двигается от основания к головке неторопливо, но сжимает крепко.       Этого хватает, чтобы принять решение сгореть полностью в огне, которым его окружил Генри.       — Да, пожалуйста, Генри… — выдох рваный. — Я хочу ощущать вас внутри…       — Мне вернуть пальцы?       — Нет…       — Тогда скажи это. Скажи, что хочешь мой член.       Он умрет. Вот теперь точно умрет. И не от свернутой шеи, а потому что в груди пережало смущением так сильно, что было невозможно сделать вдох. Жгло, внутри жутко сильно жгло.       — Я хочу… — Уилл выдыхает, зажмуривается, отсчитывая в голове до трех. — Ваш член.       — Хороший мальчик, — Байерс смущенно выдыхает. — Он провалиться сквозь землю хочет прямо сейчас. Жаль, что не может.       Он ощущает движение, слышит шелест ткани, а спустя пару мгновений кожи внутренней стороны бедра касается вполне эрегированный член.       Вдох. Выдох.       Толчка не происходит, Уилла просто слегка приподнимают за бедра, и он чувствует, как тот касается теперь тугого кольца мышц. Юноша замирает, готовясь к боли, но вместо этого мужчина слегка толкается, позволяя себе войти только на пару сантиметров, погружая головку.       — Дальше сам, — Генри выдыхает это на ухо Байерсу, мягко опуская ладони на его бёдра. И не давит, просто держит их там, оглаживая и слегка царапая кожу ногтями.       Юноше приходится вздрогнуть от чужих слов, он… не уверен, не совсем в курсе, как это всё должно быть. В прошлый раз он был в каком-то беспамятстве. А теперь… ему нужно было самому это сделать. Он отстраняется от чужой шеи, открывает наконец-то глаза, фокусируясь на лице мужчины. Из-за слабого освещения плохо видно, но взгляд напротив горящий. Безумно внимательный. Юноша нервно впивается в плечи Генри, ища опоры. Колени поднывают, но это мелочь. Глубокий вдох, за которым следует осторожное движение вниз. Уилл насаживается слегка, проверяя собственные ощущения. Контролируя. Прерывисто дыша. Его в это время гладят, так тепло и успокаивающе. Подбадривающе. И взгляд этот, заползающий под кожу, а может, и сразу в голову. Байерс не в курсе, но он внутри совсем плавится. Ему кажется, что нечем дышать.       Внизу живота всё сводит, осталось только ещё опуститься немного. Уилл в этот раз не сдерживает тихого шипения и стона. Сейчас поза была другой, не такой, как тогда. Ощущения тоже отличались.       — Ты всё делаешь правильно, молодец, — похвала звучит неожиданно, внутренности снова совершают какой-то манёвр внутри и перекручиваются туже. — Не бойся, я мешать не буду. Ты сам контролируешь ситуацию. Если захочешь, то в любой момент остановишься.       Уилл хватается за слова: контроль, принятие решения, возможность остановиться, если больно.       Сознанию это нравится. Даже если его обманывают, Уилл про это уже не думает. Он смелеет, решая, что хочет ощутить больше, ощутить того глубже.       Вдох. И ещё опуститься, обхватывая член горячими стенками плотнее, наблюдая, как меняется лицо Генри. Вообще, юноше казалось, что тот стимулировал удовольствие, пока сейчас не увидел, как у того дрогнули мышцы на лице, стягивая уродливую улыбку и оголяя приятное искреннее удовольствие.       Несколько вдохов — и опуститься ещё, чуть резче, ощущая, как головка члена проходит по простате, и выгнуться, слегка дернувшись.       Перед глазами мутная пелена, но Уилл смотрит в глаза Генри, а тот смотрит в ответ. И из-за этого, помимо прочего, пробуждается какой-то трепет внутри. Приятный, тёплый. Юноша и сам слабо понимает этот порыв. Он подаётся ближе первым и целует мужчину. Неуверенно и осторожно. Ощущает чужое удивление, но оно почти моментально исчезает, и на его попытку отвечают. Также неторопливо, пока на бедра совсем немного надавливают, Уилл послушно опускается ещё ниже, стонет в поцелуй, дергается, потому что глубоко. Глубоко и слегка многовато. Ему не мешают немного приподняться, чтобы после попробовать снова и опуститься в этот раз спокойнее, принимая чужую длину полностью.       — Умница, — на выдохе, прерывая поцелуй, говорит Генри. Он от этого слова плавится окончательно, обнимая мужчину за шею, прижимаясь ближе, слишком близко, принимаясь понемногу двигаться.       Между тем хватка на бедрах усиливается, пальцы впиваются в кожу, в какой-то момент перехватывая управление движениями. Резко прижимают, вырывая из горла громкий стон. Уилл вздрагивает, но не то чтобы больно, остро. Он бы назвал это терпимой остротой.       Движения ускоряются, толчки становятся резче и резче, от чего по телу юноши одна волна за другой прокатывается. Волны такого приятного удовольствия, что сложно с чем-то их сравнить.       — Тебе нравится? — хрипло и на выдохе интересуется Генри.       — Да, нравится, — в голове Уилла нет ни одной трезвой мысли, там вообще каша сейчас.       — Ты сейчас безумно красив. — Комплимент ломает что-то, стену какую-то, своей этой резкостью и внезапностью. А потом Уилла гладят по щеке, он смущенно краснеет, и, может быть, в полутьме этого не сильно заметно, но сам юноша ощущает: — Такой послушный.       Байерс жмурится, не в силах справиться с накатившими эмоциями, которые ещё и понять было сложно. Двигает бедрами сам активнее, боль сошла на нет практически, поэтому он смелеет, хочет… хочет быть хорошим. Хочет, чтобы им были довольны. Чтобы быть полезным. Быть… правильным?       Генри, кажется, слышит эти мысли, издает какое-то крайне довольное утробное рычание, резко прижимая Уилла к себе. Одной рукой давит на поясницу, второй же обхватывает член юноши. Синхронизирует скорость движений, улавливая каждый новый громкий стон, каждый новый громкий вскрик удовольствия из чужой груди.       И когда Уилл ощущает, что уже на грани, что ему этого много, хватка усиливается, и пальцы останавливаются.       — Скажи это. Сейчас.       Байерс не нуждается в объяснении, что ему сейчас нужно сказать. Это очевидно. Хоть ему до сих пор стыдно говорить такое…       — Пожалуйста, я хочу кончить.       Это выходит уже куда проще, возможно, все дело в жажде получить разрядку, потому что перед глазами все мутное, и тело буквально дрожит от каждого глубокого толчка. Генри хмыкает довольно и возвращает движения рукой, ускоряясь и будто бы завороженно наблюдая, как Байерс кончает, вскрикивая и заходясь дрожью, сжимая его до ужаса крепко, плотно и…       Крилл снова рычит, и этот звук мало похож на человеческий. Он меняет позу, вынуждая Уилла встать на колени, прижимая того к стене, вжимая в холодный камень, но заботливо прикладывая ладонь под чужую щеку. Хотя Байерсу уже как-то все равно, но вот когда в него повторно проникают, вскрикивает, потому что все внутри до ужаса чувствительное, сжимающееся и горячее.       Мужчина ускоряется, берет темп, который нравится ему, буквально вбиваясь в чужое тело, крепко обхватывая юношу за горло, заставляя в моменте выгнуться, прижаться спиной к груди. Перекрывает полностью воздух хваткой, рычит что-то нечленораздельное, пока Уилл пытается схватить хоть каплю кислорода в начинающие гореть легкие.       А спустя пару фрикций, Крилл вгоняет до основания и замирает. Байерс его до одури хорошо сжимает и дрожит, поскуливая что-то, когда ему дают вдохнуть. Пальцы поглаживают грудь юноши, опускаясь и блуждая по низу живота.       — Прекрасный, такой прекрасный. — Шепот у уха и легкое движение бедрами, пока Уилл пытался отдышаться. — Скажи, кому ты принадлежишь? — Уилла за волосы тянут слегка назад, вынуждая ощутить внизу снова давление.       — Вам! — Уилл моментально находит ответ, даже не думая, издав стон, — вам, Генри.       Генри улыбался, наблюдая за юношей, целуя того в висок смазанно и отпуская. Видя, как тот дрожал, теряя силы слишком быстро.       Пришлось осторожно обнять, придерживая, и в моменте перенося в спальню такое разгоряченное тело. Мужчина уложил юношу на прохладные простыни и, улыбаясь, выпрямился. Несколько секунд наблюдая за тем, после чего развернулся и покинул комнату.

      У него осталось несколько важных дел, но он надеялся успеть вернуться, когда Уилл начнет приходить в себя.