Корпус 2. Обернись

      Когда за окнами полностью рассвело, Джон уже подбирался к Сарасоте. Он чувствовал себя гораздо лучше после непродолжительного вынужденного сна, но произошедший сбой всё же несколько выбивал из колеи. Он был абсолютно уверен, что прежде никогда не терял сознания. На поверку оказалось, что это достаточно неприятно, чтобы просто проигнорировать, поэтому Джон твёрдо решил, что, как только разберётся со своей проблемой, как про себя он назвал сбежавшего старшего сына, пройдёт медицинское обследование. Это должно быть что-то посерьёзнее «игр в больничку», что устраивал им Фиц каждое полугодие.              Дважды в год старый врач в приказном порядке приглашал весь состав в свой кабинет, чтобы в порядке очереди в который раз ознакомиться с внутренним миром каждого из них. Он выслушивал, выстукивал, пальпировал, рассматривал, опрашивал и заглядывал, куда не светит солнце, при этом не забыв попутно мазнуть то тут, то там стерильной ватной палочкой, упаковывая каждую из них в заранее подписанные контейнеры.              Джон не любил эти процедуры, но в целях сохранения здоровья, предупреждения заболеваний, и чтобы Фиц не ворчал, послушно поворачивался к медику всеми этими местами по очереди, отчаянно надеясь, что тот не перепутает свои палочки и не залезет к нему в глотку тем, чем недавно ковырялся в чьём-то геморрое.       В завершении сей унизительной процедуры врач сцеживал со своих пациентов по нескольку пробирок крови, после чего отпускал на целую неделю ожидать вердикта. В последний раз, полгода назад, Фиц, подписывая медицинское заключение Джона, настоятельно рекомендовал ему следить за артериальным давлением. Джон принял к сведению, но не прислушался. Посчитал, что глупо иметь тонометр и глотать таблетки, если ты всю жизнь провёл на спортивной площадке, а шестой десяток разменял всего ничего назад. Что ж, возможно, к этой рекомендации Фица ему всё же предстояло вернуться.              Около недели назад, за пару дней до начала своего отпуска, он снова претерпел все эти врачебные поползновения в сторону своего абсолютно здорового тела. Вероятно, по возвращении в Корпус его ждёт новая порция распеканий и праведного негодования военного врача. И он сможет это пережить. Если он вернётся в Корпус, он переживёт вообще всё, что бы ни подготовила для него жизнь.              Джон не был идиотом и прекрасно понимал, на что решился, но не собирался отступать от задуманного — достаточно того, что он уже дважды откладывал этот шаг. И каждый раз всё становилось только хуже. Дальше тянуть нельзя. Его мальчик падает в бездну, в эту тьму, от которой нет спасения ни на этом свете, ни на том. Он должен освободить его душу, но… Джон понимал, что его собственная дальнейшая судьба зависит только от того, как чисто он сможет сработать. Вернётся ли к командованию Корпусом, останется ли на свободе — это зависело от того, где он настигнет своего беглеца и этого гомика, который снова втянул Дина во всё это. И нет, Джона не страшила вероятность поимки, суда, скандала и заключения. Больше не страшила. Он знал, ради чего рискует своей репутацией, карьерой и остатком жизни. Да так ли важно было всё это, если на второй чаше весов его ребёнок?              Дин… Джон любил сына. Джон его ненавидел. Бессмысленно, разумеется, ненавидеть то, на что не можешь повлиять, но он всего лишь человек — людям свойственны слабости. Дин столько лет рос хорошим парнем! Идеальный солдат, не рассуждающий над приказами и правильно расставляющий приоритеты. В последние годы Джон даже стал думать, что в его сыне всё-таки есть настоящий стержень, пока не оказалось, что того интересуют стержни совсем другого плана. Когда Дин впервые солгал ему, как своему отцу и руководителю, Джон насторожился и стал присматриваться. И увидел…              Увидел, как к Дину возвращается эта тьма. Как меняется его сын день за днём. Как закрывается, отдаляется и прячет глаза от человека, который, как никто другой, хотел спасти его. Возможно, Джон пошёл на хитрость, тайком пробравшись в кабинет сына, но там он увидел всё. И тогда слабость возвысилась над добродетелью. Он, безусловно, не должен был избивать своего мальчика. Не нужно было давать волю ярости, ведь ярость — не проявление любви. Ярость — форма слабости. Он должен был быть милосерднее, выше, мудрее и закончить всё в тот самый вечер, когда подстерёг своего сына и этого Кларенса.              Слабость не дала. Слабость породила страх. Он снова убоялся скандала, особенно после смерти сопляка Конлана, когда копы разве что душу его наизнанку не вывернули. Идиоты-родители этого бесполезного дырявого мешка с костями пытались угрожать ему судебным разбирательством — смех! Джон не был виноват, что в их семье зародилась скверна, слизняк, не способный взять на себя ответственность за свои же деяния. Конлан так сильно расстроился, когда Джон отослал его из Корпуса, что свёл счёты с жизнью? Что ж, для столь бесхребетного существа даже лучше, что всё закончилось на старте. Просочись эта зараза в войска… Его бы вздёрнули, попадись он на этом дерьме где-то в отдалённом расположении. Вздёрнули бы, не разбираясь и не оставив семье ни тела, ни жетона. В армии во все времена периодически случались смерти. Джон сделал всем одолжение, вскрыв абсцесс в самом начале. Да, сразу оказалось немного больно, но всё лишь во благо — не понимать этого было попросту глупо, а Джона всегда раздражали глупцы.              Он посмотрел на давно отключившийся телефон. Хорошо, что удалось дозвониться Каллахару — теперь у него на руках все карты. Кроме времени. Время работает против: Дин успел смотаться за несколько часов до его визита в Орландо, потом Джон шёл по ложному следу, несколько часов провёл то ли во сне, то ли без сознания. Сейчас ему предстояло найти место, где он приведёт себя в порядок и зарядит телефон, и, да, ему всё ещё хотя бы периодически был необходим запланированный сон. Досадная необходимость, но куда хуже будет, если в решающий момент его подведёт зрение, или дрогнет рука. Этого Джон хотел бы меньше всего.       Но он всё ещё был в плюсе.              Дин напуган. Джон слышал его страх, чувствовал его, ощущал почти физически. Дин напуган, а значит будет совершать прокол за проколом. Мальчик привык жить так, как ему скажут, но сейчас игра изменила правила. Никаких инструкций, никаких ориентиров, никаких подсказок. Кстати о подсказках и чрезмерной доброте! Джон снова глянул на телефон. Первое, что он сделает, когда доберётся до розетки — наберёт своему младшенькому. Джон понимал, что сам виноват — оставить открытой личную почту и уехать из города было глупо и неосмотрительно. Из-за этого он потерял кучу времени. Но его сын должен уяснить, что не стоит лезть в дела взрослых, если об этом не просили. И всё же, Джон не злился на Сэмми. Чувствовал раздражение, возможно, но не злость.       Он был горд собой. Он становился лучше, мудрее. Ну, и у него на руках был маршрут Дина. С отсрочкой в пару часов, но это неважно.              Джон выждал, пока загорится зелёный сигнал светофора, и повернул на небольшую улочку. Мотель, который ему нужен, на Саут-Гейт-Ридж. Джон не сомневался, что уже не найдёт там сына, но его тянуло туда, как магнитом. Потребность на уровне ломки — встать на тот же старт, высчитать фору, дать короткий обратный отсчёт и рвануть. Он нёсся к этому месту, болезненно одержимый своей миссией. Так охотничий пёс стремится взять след, почуять запах страха.       Всё просто: хочешь выследить жертву — думай, как жертва, будь ею, смотри её глазами. Бойся, замирай, беги по её следам, оступайся и падай вместе с ней. И только тогда охота состоится.              

*** ***

      Маркус остановился перед небольшой витриной с обогревателями. Цифры на ценниках ощущались неприятно, но он давно собирался совершить эту покупку. Близится зима. Холода пока не наступали на пятки, но ждать до последнего тоже не стоило. Они совсем недавно устроили внутри амбара что-то вроде небольшого крытого загона. Хотели попробовать разводить перепелов. Ну, он хотел.       Для Маркуса было достаточно его желания. Перепела требовали определённых условий содержания. Конечно, законопатить все щели в целом огромном амбаре было практически невозможно, так что, Маркус просто расстарался, как мог, над самим загоном. Вышло славно, но этого всё ещё было недостаточно. Он всё последнее время ходил понурый, переживая, что купленные птички не доживут до весны, и деньги будут потрачены впустую. Маркус не мог выносить печали в этих глазах.              Сегодня утром, подбив бюджет и составив список, они вместе отправились в город. Его хорошо знали и любили жители окрестных селений — трудолюбивый, добрый, щедрый, он несколько раз в месяц объезжал окрестности на дребезжащей самодельной повозке, воняющей соляркой, и привозил местным самые дешёвые овощи и фрукты с их земли. Таких цен жители не видели ни в одном из магазинов города, поэтому он никогда не уезжал домой с пустыми карманами. Нет, звёзд с неба не хватал, но и на жизнь этих средств хватало для них обоих.              Маркус частенько предлагал свою помощь, но он каждый раз вежливо отказывал. За все двенадцать лет жизни здесь Маркус лишь несколько раз был удостоен чести сопровождать груз, когда он был сильно болен и не мог управиться с мешками и вязанками в одиночку. Маркус был горд. Собой, их общим делом, им.              Странно. Как сильно, оказывается, способен измениться один человек, видя, что перед ним непробиваемая броня другого. Совсем юный, сбежавший из приюта парнишка прятался, где только было возможно, боясь, что его обнаружат и вернут обратно. Он скитался несколько недель, перебиваясь подачками и счастливым случаем, прежде чем, пройдя через казавшееся бескрайним поле, увидел вдалеке на склоне тот самый амбар. Подобравшись совсем близко, Маркус, опасаясь собак, залёг в кустах и ждал ночи. За несколько часов он увидел всего двоих обитателей этого места: пожилой и явно хворый мужчина с трудом таскал на себе какие-то небольшие ящики, а молодой светловолосый мужчина ворчал на него и брался за самую тяжёлую работу, не подпуская к ней старика. Собак не было. Никаких собак — это очень хорошо!              Когда на поле опустилась ночь, Маркус метнулся мимо затихшего дома и пробрался в амбар. Ему показалось, что он попал в рай. Он ел всё, до чего смог дотянуться, и что хоть отдалённо напоминало еду. На ночь впервые за последние дни он устроился не на голой земле, а на мягком и тёплом ватнике. Никаких собак. Как хорошо, что у этих людей нет собак. Благодаря Господа Бога, Святую Троицу, пасхального кролика и всех, кто мог иметь отношение к его нынешней удаче, Маркус заснул.              Проснулся он с рассветом. Услышав за стеной амбара шаги, парень пришёл в ужас — скрыть следы своего ночного пиршества было особенно негде, да и самому себя девать было некуда: стеллажи с банками, мешки с зерном, ящики с овощами — всё это не слишком подходило для укрытия. Маркус готовился к расправе. Он подумал, что, может быть, если он кинется хозяевам в ноги и станет просить миловать его, они сжалятся и просто отпустят, не причинив вреда. Что не отдадут обратно в приют. Даже если его изобьют — не страшно. Лишь бы не передали в полицию — оттуда ему одна дорога.              За стеной загудел дребезжащий мотор, заставив его крупно дрогнуть. Голоса стали громче, чтобы перекрикивать технику. Молодой мужчина убеждал своего, как оказалось, отца, что сегодня их ждёт хороший заработок, и что он может справиться сам, если отцу неважно. Тот отказался. Тарахтение двигателя изменилось — техника сдвинулась с места. Спустя минуту хозяева уже спускались вниз по холму.              Маркус покинул своё укрытие и огляделся. Небольшой двор перед домом фермеров был несколько захламлён, но в целом оставался приличным. Краска на стенах потрескалась и облупилась. На пороге остались две пары поношенных тапок и пачка сигарет. Маркус оглядел амбар: такая же облупленная краска, небольшие щели в стыках, покосившаяся двустворчатая дверь. Чуть ниже расположилось ещё одно маленькое строение, назначение которого Маркусу было неизвестно. Оно тоже было уставшим. Всё здесь выглядело каким-то печальным. Парень обогнул дом и глянул на большой огороженный участок, примыкающий к нему. Вот, куда уходили все силы хозяев. Идеально ровные гряды были разделены чётко проложенными тропинками, ни единого зелёного ростка, кроме тех, что были задуманы, что-то было подвязано, что-то плелось по горизонтальным и вертикальным опорам, что-то было прикрыто от палящего летнего солнца. От этой картины он долго не мог отвести глаз.              Тут же, за домом, он нашёл небольшую бочку с уже чуть прогревшейся водой. Метнувшись в амбар, он прихватил оставленный вчера мусор и пустые банки, новенькое оцинкованное ведро и несколько кусков ветоши и вернулся к бочке. Маркус отнёс воду в самый дальний угол огорода, куда, наверняка, не сразу обратят внимание, и с чувством абсолютного счастья вымылся. Чуть подумав, он закопал мусор под одной из яблонь, и, решив, что не слишком обнаглеет, набрал ещё половину ведра, чтобы выстирать бельё. Солнце палило нещадно, но ему того и нужно было. Развесив мокрую одежду на ограждение, Маркус растянулся на траве, давая телу обсохнуть. Странно, даже есть пока всё ещё не хотелось. Тёплый ласковый ветерок приятно гулял, остужая нагретую кожу, на ограде подсыхали чистые вещи, в амбаре была еда — если он будет достаточно умён, сможет оставаться здесь некоторое время.              Вечером Маркус услышал хозяев задолго до того, как повозка вскарабкалась на холм — непонятно как сооружённое чудо кряхтело и неприятно пахло ещё издалека. Маркус предусмотрительно затаился в кустах неподалёку от амбара. Он видел, как хозяева спешились у дома. Они явно пребывали в добром расположении — вероятно, как говорил светловолосый мужчина утром, заработок и правда приятно грел их карманы. Дождавшись ночи, парень снова пробрался в неплотно закрытую дверь. Ватник снова занял своё место в углу у мешков. На нём Маркус поужинал, откопав новую банку с аппетитно выглядящими соленьями, и заснул, прикрыв себя тяжёлым рукавом.              Так прошла неделя. Целую неделю Маркус прятался в амбаре, подъедая запасы фермеров, отдыхая и загорая. На самом деле, ему было несколько совестно вот так поступать, но выйти к своим невольным спасителям он боялся. Посчитав, что должен хоть как-то отрабатывать своё проживание, Маркус понемногу помогал мужчинам по хозяйству. Так, чтобы этого не было особенно заметно. Каждое утро, дождавшись, пока те уедут, он выходил в их большой огород. Прожив почти всю жизнь в приюте, он понятия не имел, как нужно ухаживать за грядками, поэтому делал то, что было очевидным: подвязывал подломившиеся потяжелевшие стебли, избавлялся от появляющихся сорняков, рыхлил закоревшую землю и гонял птиц от высоченных подсолнухов. Возможно, этого было мало в оплату его жизни здесь, но большего он не умел. А если бы и умел, нельзя было показать, что на ферме поселился кто-то третий.              А потом случилась гроза. Фермеры успели вернуться до дождя, и молодой хозяин быстро относил какие-то ящики в амбар. Маркус надеялся, что не оставил после себя никаких следов, чтобы он не заметил. Над полями сверкнуло. Маркус поёжился, почувствовав, как пригнулись кусты, в которых он прятался, под напором прохладного ветра. Прогремел гром. Дождь обещал быть сильным. Молодой мужчина не выходил из амбара, чем-то гремя внутри. Маркус напрягся, ощутив первые холодные капли, пропитавшие тонкую ткань рубахи на спине. Он не может сидеть здесь под дождём, но и под крышу ему дорога заказана, пока хозяин не покинет амбар.              Маркус смог. Он провёл под ливневыми потоками, ветром и молниями несколько часов. Наверное, была почти полночь, когда фермер наконец закончил свои дела и вернулся в дом.       Не чувствуя пальцев, Маркус приплёлся и рухнул возле мешков с зерном. Трясясь от холода, он оглядывал помещение — хозяин сделал перестановку. В одиночку он перетащил несколько стеллажей с соленьями и консервами с места на место, перевернул и перекидал зерно и выставил множество каких-то огромных ящиков. Предназначения их Маркус не знал, как не знал, как ему согреться. Тело не переставало дрожать, ватник впитал в себя воду и теперь тоже не грел. Он свернулся калачиком, подтянув к груди колени, растёр пальцы ног, добиваясь хоть какой-то чувствительности, и забылся беспокойным сном.              Разбудил Маркуса несильный, но чувствительный пинок в бок. Насилу разлепив веки, он сфокусировал отчего-то болезненно чувствительные глаза. Нависая над ним, стоял молодой хозяин. Вблизи он казался просто огромным, но хуже всего выглядело ружьё в его руках.       Маркус попытался вскочить, закричать, умолять не стрелять в него — не вышло. Тело прошил болезненный спазм, завершив свой путь выстрелом где-то внутри головы. Маркус бессильно опустился, лишь подняв руки. Он хотел сказать хоть что-то, но за ночь в его горло кто-то насыпал крупно битого стекла, и любой импульс, посланный голосовым связкам, заканчивался режущей болью и абсолютным отсутствием звуков.              — Кто ты? — прогремел голос. Мужчина, казалось, не злился, но от этого как-то не легчало.              Маркус снова попытался произнести хоть что-то, а когда не смог, указал пальцем на шею.              — Ты немой? — Маркус помотал головой, елозя рыжими кудряшками по ватнику, — Ты болен, — наконец понял фермер. Он опустил ружьё и склонился, положив ладонь на сухой и горячий лоб, — Дерьмо, — ругнулся он тихо. Подхватив ружьё, мужчина вышел. Вернулся он уже с отцом. Они негромко переговаривались о чём-то, молодой мужчина настаивал и даже спорил, но что именно было предметом их обсуждения, Маркус понять не мог. Он несколько раз забывался, позволяя себе отключиться. Теперь не было смысла противиться — даже если прямо сейчас его сдадут на руки копам, он всё равно не сможет сопротивляться. Но всё сложилось иначе.              Мужчины оставили его на некоторое время. Полчаса, час, два — Маркус не знал. Когда младший фермер вернулся, он ещё спал. Очнулся только когда его, как огромное и неудобное, но всё же пёрышко, легко подхватили сильные руки. Маркус попытался остановить его, упираясь в ватник, но тот только цыкнул:              — Замри, пока не уронил, — беззлобно сказал мужчина. Он отнёс Маркуса в дом и уложил его на скрипящую старыми пружинами кровать. Забрав пропитавшийся потом ватник, он укрыл пациента лёгким одеялом и принёс стакан воды. Тут же из его кармана на ладони материализовалась белая плоская таблетка. Маркус с недоверием глянул на неё.              — Пей, — ему протянули воду. Маркус не решился ослушаться. Он проглотил, хоть и с трудом, лекарство и запил его несколькими глотками воды. У кровати появилось старое ведро. Проследив недоуменный взгляд Маркуса, хозяин пояснил:              — До туалета ты всё равно не дойдёшь. Если не справишься сам, зови меня, я буду за стенкой.              Маркусу хотелось разрыдаться. Его не просто не сдали копам. Эти люди только что дали ему кров и, кажется, собирались не дать умереть. Проглотив прежде немного воды, он почувствовал в себе силы воспроизводить звуки. Потянувшись вслед за уходящим спасителем, Маркус скрипящим от боли голосом прохрипел:              — К-как вас зовут? — мужчина остановился, посмотрел на Маркуса и, прежде чем ответить, глубоко и очень тяжело вздохнул.              Ближе к вечеру стало легче. Лекарство уняло жар, тело ожило, хоть голова раскалывалась до сих пор. Пошатываясь, он поднялся и сел. Резкая смена положения отдалась в колыхнувшемся желудке, но Маркус обещал себе не давать организму слабину. Он и так умудрился попасть в переделку, незачем испытывать терпение хозяев ещё больше.              Поднявшись на дрожащих ногах, парень, цепляясь за стены, вышел из комнаты в крошечную кухню. За стеной послышались шаги. В дверях появился он. Высокий, на голову выше Маркуса, и просто огромный в плечах, мужчина выглядел внутри этого домика нелогично, если не сказать «неправильно». Маркус замер.              — Ты куда?              — Мн-не нужно в туалет, — робко ответил парень.              — Я дал тебе ведро, — фермер указал на комнату, — туалет на улице.              — Я знаю, — Маркус опустил глаза.              — Так я был прав, — странно, но мужчина усмехнулся, — отец говорил, что я перегрелся, а я видел, что у нас кто-то живёт. Видел.              — Прошу прощения, — он всё ещё не поднимал взгляд, хотя чувствовал, что на него не злятся, — можно я пойду?              — Я провожу, — отрезал мужчина, — до туалета и обратно.              — Вы не вызвали полицию? — возможно, надежды в его голосе было слишком много, потому что фермер весело хмыкнул.              — На кого? На тебя? Я с тобой, если нужно, сам справлюсь. Незачем волновать офицеров по мелочи.              Позже, когда его здоровье наладилось, семейство устроило ему допрос. Пришлось рассказать, что он беглец, что из достоверного о себе знает только имя и возраст, что скитался и искал любого убежища, чтобы только не возвращаться обратно. Что увидел их дом и пользовался их благами.       Маркус сам откопал спрятанные под яблоней пустые банки, немало повеселив и сына, и отца. Общий уровень напряжения в доме вырос только когда Маркус сказал, что ему скоро исполняется семнадцать. Светловолосый мужчина бросил беглый и настороженный взгляд на своего отца и о чём-то молча спросил его. Отец покачал головой, ничего не произнеся. Маркус так и не понял, что успели обсудить хозяева дома.              Ему было разрешено оставаться на их ферме в качестве помощника. Ему дали кое-какую одежду и обувь, рассказали и показали, как что работает или должно работать, рассказали, чем он может быть полезен. И он был счастлив, что ноги привели его к стенам их амбара почти две недели назад.              Маркус был благодарным молодым человеком. Он старался быть полезным везде, схватывать всё, помогать во всём. Если нужно было собирать урожай — он первым брался за дело, если предстояли работы по дому, он не отходил, пока ему не давали задание, если нужно было подготовить продукцию к продаже — Маркус подходил к делу со всей серьёзностью, аккуратно складывая овощи и плоды в ящики и перетаскивая всё это к повозке.              До конца лета он буквально заставил фермеров дать ему возможность привести в порядок амбар. Он, заручившись их советами, зашкурил облупившуюся краску, прошёлся морилкой и покрасил стены, в одиночку придав старенькому строению обновлённый вид. Маркус трудился с утра до ночи, используя любое свободное время, а заодно освобождая руки хозяевам дома.              Останавливался, только когда он говорил идти в дом. С ним Маркус не спорил никогда. Перед ним он испытывал какое-то необъяснимое благоговение. Слыша его одобрение, парень готов был пасть на колени и благодарить за каждое доброе слово. Он долго не решался произносить вслух его имя, называя мистером, сэром или господином. А «мистер» только по-доброму улыбался, поправляя Маркуса. Втроём они плодотворно провели остаток лета, осень и готовились к зиме, когда Маркус наконец понял.              После очередного воскресного банного дня, утроенного в небольшой баньке чуть ниже по холму, Маркус, расслабленный и распаренный, переодевался, сидя в своём закуте. На крыльце послышались тяжёлые шаги, хлопнула дверь, в кухне показался он. Из одежды даже в такой холод на разгорячённом теле было одно лишь полотенце. От розовой кожи всё ещё поднимался пар, а с отросших волос каплями струилась вода. Он держал в руках рубашку Маркуса.              — Ты оставил, — сильная рука, увитая синими рельефными венами, протянула комок клетчатой ткани Маркусу. Парень замер, медленно скользя взглядом по его телу. Прекрасному, великолепному, сильному телу. Заворожённый тем, что видит, он не мог отвести глаз, пошевелиться или что-то ответить. Просто стоял и пялился. И это не осталось незамеченным. К ужасу Маркуса, фермер тряхнул перед его носом рубашкой, выпустив её из пальцев. Сообразив, что вещь сейчас упадёт, тот неловко подцепил её, пробормотав скомканное «спасибо, сэр». Он резко развернулся, собираясь уйти, но тут же повернулся обратно, зло зашипев:              — Та мысль, — указывая на голову Маркуса, выплюнул мужчина, — та, что только что пришла в твою голову. Избавься от неё и никогда больше не впускай! Ты понял меня, мальчик?              — Д-да, с-сэр, — хотелось расплакаться от досады и стыда. Он бы ни за что не хотел разозлить своего спасителя, да ещё и таким образом, — Пр-ростите, с-сэр…              Но сэр не удостоил его ответом. Он вышел, хлопнув тяжёлой дверью. С того вечера что-то в их доме переменилось. Все последующие дни он не позволял себе появляться перед Маркусом даже частично обнажённым, стал реже оставаться с парнем наедине, находя иногда самые странные предлоги оставить того в одиночестве. Они меньше разговаривали, меньше виделись. К нему никто не стал относиться хуже, просто его в жизни Маркуса стало меньше. И это вызывало какую-то странную, щемящую тоску. Маркус с прежним рвением занимался домом и двором, расчищая снег и убирая заносы, но мыслями всё время был с ним. Ничего особенного, просто мысли. А если по утрам он и выбрасывал в мусорное ведро пару смятых салфеток, что ж, мусор он и есть мусор.              Весной заболел его отец. Вернее, занемог он гораздо раньше, но с приходом весны слёг окончательно. Врачи, которых хозяин привозил на ферму раз за разом, разводили руками, выписывая только обезболивающие. Маркус видел, как постепенно угасает жизнь в жизнелюбивом старике. На самом деле, тот и стариком-то не был, но хронические заболевания не щадят никого. Особенно, если они связаны с пагубными привычками, внутренними органами и прежним нежеланием подумать о будущем.              И, как и всё на свете, болезнь эта подошла к своему логическому завершению. В один из ранних майских вечеров они вернулись в дом, только закончив распахивать оттаявшую землю под будущие посадки. Старик был бледен. Он присел рядом с отцом, взяв его руку.              — Пап, — сердце Маркуса сжалось, когда он услышал необычно робкий голос, — это я.              — Я может и умираю, сын, — хрипло хмыкнул тот, — но не ослеп. И своих парней рассмотреть способен.              Маркусу стало горько. А ведь старик был прав, называя его «своим». В этом доме чуть меньше года назад он нашёл не просто спасение от голодной смерти или ненавистного приюта. Здесь он обрёл то, чего был лишён всю свою жизнь — семью. Людей, которые просто были рядом. Всегда. Он знал, что ему помогут, поддержат, объяснят и просто не дадут попасть в беду. Знал, что эти люди радуются, огорчаются и переживают вместе с ним, и Маркус отвечал тем же настолько, насколько умел. Он успел искренне полюбить их. И пусть его чувства к сыну этого человека нельзя было назвать братской любовью, это не отменяло того, что ради него Маркус был готов на всё.              — Вы уже вскопали землю? — слабо поинтересовался мужчина.              — Да. Совсем скоро можно будет сажать…              — Размёрзлась, стало быть, — кивнул он своим мыслям, — это хорошо. Значит пора.              — Пап, прекрати, — голос надломился, — это просто обострение. Пройдёт время, и ты выправишься.              — Не оставляй Маркуса, — проговорил старик, не обращая внимания на слова сына, — один он не сможет. Хотя, ты и так не оставил бы его, я знаю.              — Отец…              — Не оставил бы. Ты всегда был добрым парнем. Зря я не поверил тебе тогда…              — Папа, пожалуйста! — маска ворчливой суровости треснула и распалась, обнажая больное. Хриплый голос надломился. По небритой щеке покатилась слеза.              — Не плачь, сынок. Мне нужно плакать. Я был трусом, и из-за этого ты всю юность провёл здесь, в глуши, со мной.              — Всё это чушь, пап, прекрати! Прекрати говорить об этом!              — Ты не держишь зла даже сейчас. Хотя должен бы, — голос его становился слабее. Угасал, как гаснет огонёк на конце спички.              — Не держу, пап, конечно, не держу! Давай не будем говорить об этом. Тебе не нужно нервничать, — молодой хозяин, глотая слёзы, уговаривал отца прекратить разговор, хотя понимал, что прямо сейчас тот прощается.              — Я верю, сынок, что твоя жизнь ещё может сложиться хорошо. Верю…              С каждым тихим словом, с каждой новой секундой взгляд старика становился всё более стеклянным, будто тот смотрел куда-то в глубины космоса сквозь крышу и облака. Дыхание его участилось и стало слишком поверхностным. Он зажмурился, вероятно, с очередной волной внутренней боли, не отпускавшей больное тело уже несколько недель. Молодой фермер крепко держал отца за руку и плакал. Не пытаясь больше сдерживаться, не пряча покрасневших мокрых глаз, плакал, потому что понимал, что это конец. С этого дня в целом огромном мире он остаётся один. Теряет последнего человека, которому он когда-либо был нужен. За исключением забившегося в угол и затихшего в беззвучном плаче Маркуса.              Он горевал о потере, горевал за него. Наверное, именно в тот день Маркус понял, что не оставит этого человека. Пусть тот никогда не позволит ему приблизиться к себе, пусть они останутся просто братьями по несчастью до конца своих дней. Пусть даже однажды его попросят покинуть это место — в любом случае, это произойдёт не с его подачи, не по его желанию. Он будет оставаться рядом с ним столько, сколько ему будет позволено, потому что… Потому что уйти просто не сможет.              После похорон молодой хозяин стал крепко выпивать. Он возвращался с полей или приезжал с выручкой и брался за стакан. Пил он много, что было странно, учитывая причину смерти отца, которого, кстати, Маркус ни разу не видел даже с рюмкой в руке. Вероятно, болезнь успела поселиться в нём задолго до их знакомства.              Когда хозяин пил, он становился другим. Нет, не буянил, не становился злым и ни разу не сказал Маркусу грубого слова, даже когда тот случайно разлил половину канистры бензина, ценного для них ресурса. Алкоголь странно влиял на этого мужчину: тот уходил в себя, будто раз за разом проживал какие-то события, возвращаясь к ним мысленно. Иногда что-то писал в толстенной потрёпанной тетради, в которую ему, Маркусу, нос совать было категорически запрещено. Иногда после этого он плакал. Маркус понимал, что в свете последних печальных событий такому поведению легко найти объяснение, и не лез.              Тянулись месяцы. Маркус видел, что до добра это не доведёт, но кроме редких разговоров с просьбой не пить хотя бы перед поездкой в город, делать что-то не решался. Лишь однажды, видя, что он уже отложил свои секретные записи и едва держит рюмку, склонив голову, несмело подошёл и оглядел размякшее тело. Он, казалось, спал. Рука с рюмкой мелкими рывками опускалась всё ниже, грозясь разлиться и разбиться о пол, голова упала на грудь, дыхание было ровным и глубоким.              Маркус наклонился и тихонько взялся за рюмку, легко касаясь чужих пальцев. Сейчас он разожмёт их, вызволит потенциально опасное стекло и разберётся, как уложить эту громадину спать. А он всё ещё был большим в сравнении с самим Маркусом. Рюмка почти уже была спасена, когда вторая рука крепким хватом обвила тонкое запястье парня. Тот от неожиданности дёрнулся, тряхнув кудряшками и выдохнув имя, имевшее странный привкус чего-то запретного.              На него исподлобья смотрели странно потемневшие глаза. Глаза голодного хищника при виде добычи. Глаза, которые никак не вязались с привычным образом простого работяги. Опасные, почти чёрные, изучающие его глаза, которые, казалось, видели всё, что Маркус пытался прятать.              Эти глаза знали, как часто он надолго задерживает взгляд на тех частях его тела, на которые вообще не должен смотреть. Они знали, чем Маркус занимается в бане или под одеялом в ночной тишине, быстро работая рукой и стараясь не двигать бёдрами, чтобы под ним не скрипели грёбаные пружины. Знали, сколько раз его имя беззвучно срывалось с губ в момент пика. Маркус загипнотизировано смотрел в бездонную глубину, которая знала о нём всё. Пальцы на запястье сжались крепче, и он безвольно рухнул на колени, не отводя покорного взгляда. Острота ощущений от такого внезапного сближения бешеным пульсом стучала в ушах. Всё его тело превратилось в сплошную массу чувствительных рецепторов, которые буквально требовали к себе внимания. Маркус рвано выдохнул и облизал губы, наблюдая, как внимательно он следит за каждым движением его языка.              Его рванули вверх, одним мощным движением поднимая и роняя на чужие колени. Свободная рука легла на его шею, сдавливая её и заставляя выгнуться, подчиняя своей силе. Маркусу казалось, что он теряет сознание: крепкий запах алкоголя и слишком крепкий хват на его запястье по ощущениям не шли ни в какое сравнение с крепким, упиравшимся в его живот членом. Большая ладонь оставила его руку и легла на ягодицы, притягивая ближе, заставляя застонать от новизны и избытка ощущений. Маркус моментально превратился в мягкий пластичный парафин, чувствуя, как сильно оба они заведены. Рука на его затылке сжала волосы, одновременно его бёдра рванули на себя. Снова и снова он короткими сильными рывками насаживал Маркуса на свой вздыбленный под рабочими брюками член. Потерявшийся в собственном возбуждении Маркус цеплялся за широкие плечи, боясь открыть глаза, боясь, что, если он сделает это, прекрасное мгновение исчезнет, забрав с собой его, его желание, такое неприкрытое и яростное. Такое, о каком Маркус лишь мечтал одинокими ночами.              Их движения с каждой секундой становились всё быстрее и отчаяннее. Робкие стоны, которые Маркус единственно позволял себе ещё минуту назад, теперь слились в один протяжный вой, переходящий в скулящие вскрики по мере того, как приближалась развязка. Он уронил голову на его плечо и с наслаждением подмахивал, помогая владеть собой. Он чувствовал, как чужая ладонь ритмично движется по ним поверх брюк, и понимал, что вот-вот кончит. Внезапно мужчина под ним громко вскрикнул, в последний раз с силой вдавил его в себя и замер. Маркус ещё несколько раз рвано двинулся и кончил следом. Белое марево вспыхнуло перед глазами и поглотило его целиком. Не желая выныривать из блаженной неги, Маркус чувствовал, как он зашевелился. Поднявшись, парень смотрел, как тот, кто только что так страстно владел им, безразлично оправил на себе одежду и, пошатываясь, направился в свою комнату.              Робкая надежда мелькнула в юной душе, когда, догнав в пару шагов, Маркус заглянул в уже привычно пьяные и сонные глаза.              — Могу я, — он помедлил, решаясь, — лечь сегодня с тобой?              Взгляд, полный недоумения и вопросов изучал его несколько мгновений. Последовавшее за этим короткое «нет» стало отправным пунктом пути, по которому с того момента потекла жизнь восемнадцатилетнего парнишки, влюблённого в человека, которому оказалась не нужна эта любовь.              Следующим утром Маркусу объяснили, сидя на крыльце и не глядя в глаза, что всё произошедшее было, безусловно, приятно и очень хорошо, но больше этого не повторится. Все совершают ошибки, Маркус, ты ещё юн, но чуть позже, уверен, ты сможешь понять меня.       Маркус понимал.       Он держал обещание.       Мимо небольшого их домика пронеслась осень, пропела вьюжные песни зима, и уже закружила весна. Их утра начинались одинаково, как одинаково заканчивались и вечера. Обида, порождённая болью отвержения, быстро сошла на нет — Маркус много раз уже оправдал его в своих глазах. Чувства никуда не ушли, они жили в юном, горячем сердце, теплились в горящем взгляде, крылись в каждой улыбке и удачно брошенной шутке. С расцветом жизни после долгой зимы расцветало и сердце. Маркус послушно прятал невостребованные чувства, не желая возникновения новых смущающих ситуаций и неловких объяснений. И если светлое чувство любви сговорчиво подчинялось правилам, жажда постепенно точила сознание, заставляя всё чаще думать о том, о чём думать ему было запрещено.              Вероятно, желая облегчить Маркусу жизнь, хозяин максимально разделил их рабочее и свободное время. Даже мыться уходил поздно ночью, когда считал, что парень уже спит. А Маркус сходил с ума. Прошло так много времени с тех пор, как он познал, какая кипящая страсть скрывается под маской работника фермы, простого трудолюбивого мужчины, и тело его отчаянно желало почувствовать её на себе вновь. Как ни пытался Маркус загнать своё желание поглубже, придавить неприятными воспоминаниями о последствиях первого раза и оставить под амбарным замком установленных границ, у него не выходило. Болезненное, неутолённое, контролируемое при свете дня, оно поднимало голову, когда приходила ночь: питалось горячими сновидениями, рисовало откровенные картины, писало мелодии из самых непристойных звуков, не оставляло шансов просто прогнать себя, отдаваясь на утро неприятным тянущим ощущением.              Очередное воскресенье заканчивалось привычными делами. Маркус уже вымылся и теперь молча сидел за кухонным столом, задумчиво покручивая в пальцах рюмку с янтарной жидкостью. Что в ней находили люди — он не понимал. Благо, он больше не прикладывался к этому напитку так часто. Это давало надежду. Маркус же решил впервые попробовать отвратительно пахнущее пойло именно сегодня. Концентрация напряжения в его теле и крови грозила превысить все мыслимые отметки: он больше не мог просыпаться за мгновение до оргазма, не мог видеть сны, в которых его тело умело ласкают сильные руки, он больше не хотел понимать, почему вынужден терпеть всё это.              За окном стемнело. На крыльце послышались шаги, дверь со скрипом отворилась. Недоумение во взгляде не ускользнуло от Маркуса, как бы ловко его ни спрятали в следующую секунду.              — Не спишь, — констатировал тихий уставший голос. Мужчина вошёл в дом, снимая рабочую куртку.              — Не хочется, — янтарная жидкость махом отправилась в Маркуса, обжигая непривычное к градусу горло. Парень закашлялся, пытаясь ухватить воздух.              — Воу, ковбой, потише с этим, — усмехнулся мужчина, убедившись, что его помощь не нужна, — я понимаю, хочется всё попробовать, но ты держи себя в руках, — и он, подхватив полотенце и сменное бельё, закрыл за собой дверь. Шаги быстро смолкли.              Знал бы ты, чего мне хочется, — зло фыркнул про себя Маркус, — и в руках себя держать я задолбался.              Он посидел ещё некоторое время, чувствуя, как тепло поднимается от желудка к голове. Может, именно этот эффект заставляет людей глотать такое дерьмо? Маркус пока не понимал. Он налил себе ещё одну стопку, желая убедиться, что правильно понял. Но больше тепло не приходило. Зато вдруг появилась абсолютная уверенность в том, что он не может больше терпеть это состояние, подавлять свои желания. Маркус налил ещё. Возможно, в прошлый раз он сделал что-то не так, поэтому его отвергли? Но ведь он не знал, не мог знать, что вообще нужно делать… Неважно. Вместо того, чтобы исправить ситуацию, поговорить, выяснить, он просто терпит? Как глупо! Как глупо и по-детски наивно.              Маркус поднялся, опрокинул ещё одну стопку и уверенными шагами направился к бане. В единственном оконце слабо горел свет. Он тихо приоткрыл дверь и вошёл, стараясь не шуметь, чтобы не вызвать негодование раньше, чем сможет с этим что-то сделать. В то же мгновение до его слуха донёсся протяжный низкий стон, потом ещё и ещё один. У Маркуса подогнулись колени. Он знал, что происходит за дверью, когда открыл её, обнаружив своё присутствие.              Он полусидел-полулежал на деревянной скамье, окутанный облаками влажного пара. Светлые отросшие волосы мокрыми прядями прилипли к его шее и подбородку. Томный взгляд прикрытых в блаженстве глаз ещё не успел сфокусироваться на Маркусе, как рука, с усердием трудившаяся над налитым членом, ещё не замедлила своих движений. Секунду спустя Маркус уже стоял на коленях перед раскинувшимся мужчиной, и, пока тот осознавал, что происходит, и пытался прикрыться, парень без лишних слов отвёл его руки и сомкнул губы на ярко-розовой головке. Не зная, что делать, он доверился какому-то внутреннему демону, который, очевидно, верно указывал ему путь. Втягивая упругую пульсирующую длину, насколько мог, Маркус слышал, как меняется голос сверху, из раздражённого и почти злого превращаясь в чуть слышный, просящий.              — Маркус, — пальцы скользнули в его волосы, пытаясь оттянуть голову, — пожалуйста, нет, прекрати, — но молодой человек только ускорил движения, стараясь насаживаться глубже, — господи, прошу тебя, не делай этого. Будет только хуже. Маркус, — язык скользнул по головке и зацепил чувствительную уздечку, прежде чем член снова погрузился в горячий рот, — Боже. Боже, Маркус, — сопротивляться этой настойчивой ласке было невозможно, особенно находясь уже на грани, — ещё немного, малыш. Ещё. Совсем. Немного, — он вскрикнул, крепко прижав голову Маркуса к себе, на мгновение перекрывая тому кислород, но Маркус не протестовал. О том, что произошло, он не мог даже мечтать. Иногда, очень редко и лишь в самых грязных снах он видел что-то похожее, но ощущения от того, что он может сделать с этим мужчиной одними своими губами, мгновенно толкнули его самого за грань.              Маркус полагал, что опустошить его больше, чем это сделал разрушающий оргазм, было невозможно. Пока он не поднялся, возвышаясь над Маркусом ещё больше и глядя с сожалением и досадой.              — Зачем ты делаешь это? — несдержанно вскрикнул он, — Зачем мучаешь нас обоих?              — Потому что я те… — его оборвали.              — Не смей! Не смей даже в мыслях эти слова произносить, Маркус! — мужчина был зол, очень зол, — Я не хочу этого слышать! Я не хочу об этом знать!              — Но почему? — алкоголь в крови шептал, что самое время расплакаться, но Маркус держался, — Неужели я так противен, а? Почему?              — Ты не противен мне, Маркус, — фермер опустил голову, — просто я люблю другого человека. И спать с тобой… Нечестно.              — Любишь? — Маркус задохнулся от негодования, — Да я за полтора года в обнимку тебя видел только с бутылкой и твоим дневником! О какой любви ты говоришь? Кто этот человек? Гекльберри Фин?!              — Не твоего ума дело, — мужчина отвернулся, вылил на себя остатки воды из ковша и сделал шаг к двери, — не думаю, что ты хочешь, чтобы я трахал тебя, думая о другом, верно?              — Ты будешь думать обо мне, — зло усмехнулся Маркус, упрямо и пьяно глядя в его глаза, — только что ты звал меня, когда кончал. Не кого-то. Меня.              Ответа не прозвучало, хлопнула дверь. Маркус слышал, как он ушёл, как стихли шаги в ночной тишине. И только после этого позволил себе слёзы. В ту ночь Маркус не вернулся в дом. А на утро объявил, что будет жить в бане. Ну, жить, вероятно, звучало слишком громко. В бане он ночевал, иногда уносил туда еду и уходил отдыхать в жаркие часы.              С тех пор прошли долгие годы. Десять, если говорить точнее. Маркус всё ещё помнил, как пытался заставить полюбить себя первое время. Как бесконечно угождал, менялся, подстраивался, всё ещё надеясь, что какая-то из стратегий сработает, и его полюбят. Что в нём рассмотрят того, кто навсегда останется надёжным плечом, опорой и поддержкой, если его не прогонять. Но от него этого не ждали. Маркус бился в эту закрытую дверь из придуманной для отговорки любви, пока в один не прекрасный день не услышал всей правды. Больной, пронесённой через годы правды о человеке, которого любит он, и который любит другого.              Нет, небеса не разверзлись, проливая на грешную землю воды для очередного великого потопа. Не изверглись десятки вулканов, не поднялся девятый вал. Просто у его одиночества появилось имя. Маркус, как и обещал, продолжал оставаться рядом. Всё, чего он добился — невысказанная, хоть и искренняя благодарность за свою помощь, бережное отношение к своим невзаимным чувствам, и редкий, хоть и горячий секс, случавшийся от обоюдного отчаяния, которое жило в их сердцах.              Упав в плодородную почву, семена печали, страха и боли пробились на поверхность тонкими ростками и росли, постепенно укрепляясь, сплетая свои стебли. С годами эти отравляющие душу растения множились: появились сомнения, ревность, безысходность, неопределённость, злость. Цепкие побеги и колючие стебли образовали в умах мужчин целые непроходимые джунгли отчаяния, заплутать в которых раз от раза оказывалось всё проще. Когда выхода не находилось, когда один проигрывал своим чувствам, зная, что в этом всё равно нет смысла, а другой сдавался под натиском своих демонов, они срывались. Срывались друг на друге, зная, что завтра будет и лучше, и хуже одновременно. И всё начнётся сначала. Загнанные в ловушку, оба на утро не могли поднять друг на друга глаз. Странно, но, когда после последнего их раза пару лет назад Маркус впервые услышал тихое «прости за всё это», он не почувствовал ничего. Ни радости, ни тепла, ни признательности. В тот раз он впервые ушёл молча, не оборачиваясь, не отвечая. Могло ли случиться так, что чувства, жившие в нём все эти годы, не имея выхода, выжгли всё, что способно было хоть что-то ощущать? Он не знал.              Маркус стоял в раздумьях. Припрятав остатки своих денег в грубоватый кармашек на чехле старого телефона, он размышлял, стоит ли делать из обогревателя сюрприз и пытаться незаметно пронести его вместе с остальной поклажей, или просто отдать, сказав, что… В целом, можно ничего и не говорить. Он знал, что не услышит благодарностей в ответ, хоть и будет чувствовать, что подарок пришёлся к душе. Знал, что увидит тёплую улыбку, обращённую, конечно, не к нему, когда воздух в амбаре согреется. И что это всё равно ничего не изменит тоже знал. Маркус поднял голову, заметив движение перед собой. Ему коротко махнули из-за стеллажей, указывая на выход — их покупки на сегодня сделаны, пора ехать.              Он ловко подхватил коробку, большой пакет, набитый всем подряд, и вышел. Толкнув ногой дверь, он буквально уткнулся в знакомую до боли широкую спину. Едва увернувшись от столкновения, Маркус обошёл мужчину, застывшего каменным изваянием на крыльце магазина. Уже открыв рот, чтобы поинтересоваться, в чём дело, Маркус замер, проследив отрешённый стеклянный взгляд, брошенный через парковку на обочину дороги. У запылившейся машины о чём-то спорили трое мужчин, один из них вдруг посмотрел в их сторону и резко замолчал. Маркус снова посмотрел на своего спутника. В каменном выражении лица его нельзя было разглядеть хоть что-то похожее на эмоции, но дрогнувшие губы чуть слышно выдохнули единственное слово. Имя. И в этот момент где-то глубоко-глубоко внутри с визгливым звоном лопнувшей струны оборвалась последняя надежда.              

*** ***

      Ноябрьское солнце едва заметно пригревало через лобовое стекло. Кастиэль задумчиво рассматривал дорожную карту, прикидывая, где они смогут остановиться на ночь. Несколько часов и несколько сотен миль уже позади, но он видел, что Винчестер не согласится остановиться сейчас и будет гнать до последнего. Это заставляло волноваться.       Беглецы миновали Перри, когда у Дина зазвонил телефон. В первое мгновение ему не хотелось даже смотреть на экран. После последнего звонка их жизнь как-то слишком сильно ускорилась, не хватало ещё одного крутого виража. Поборов малодушный страх, Дин выудил гаджет из кармана. К счастью, имя младшего брата предвещало куда более приятный разговор. Во всяком случае, он думал именно так.              — Сэмми, — поприветствовал он брата, — как ты? Есть новости?              — Да, — мрачная интонация его голоса настораживала, — есть кое-что. Отец звонил.              В салоне повисла пауза. Кастиэль свернул и отложил карту, предвкушая очередное отменное дерьмо. Дин терпеливо ждал.              — Он набрал мне только что, — после небольшой паузы продолжил Сэм, — и говорил… Он так странно говорил, Дин, я не понял и половины.              — Что именно? Ты сможешь повторить? — Дин напрягся. Если выяснится, что Сэму грозит опасность, он должен будет опередить отца и забрать брата из дома. Увезти, спрятать так, чтобы Джон не смог добраться до него.              — Он нёс какой-то бессвязный бред! Что-то о возмездии, заблудших овцах, мире, сходящем с ума, и доброте, которая служит тьме. Абсолютная околесица.              — Не совсем, — вклинился в разговор Кларенс, — он видит возмездие в том, что собирается сделать. Вероятно, за овец Джон принимает Дина и меня, а вот насчёт доброты, полагаю, камешек прилетел в твой огород. Ты помог нам. Помешал его благим, без сомнения, планам. Так что он, — Кас неопределённо качнул головой под недоуменным взглядом Дина, — считает это добротой, которая служит тьме. Здесь всё вполне объяснимо, но, — он сосредоточился, — было ли что-то ещё, Сэм? Он не говорил, что доброта эта должна быть наказана? Или что-то в таком духе?              Заметив, что Дин вопросительно смотрел на него, он полушёпотом пояснил.              — Не собирается ли он в ближайшее время вернуться домой, чтобы… — он не решился заканчивать, но Дин понял смысл без слов и кивнул, соглашаясь.              — Нет, ничего такого. Вряд ли его всерьёз волную я, — голос его окончательно утратил жизнь, — Дин, я всё ещё не знаю, что думать. Наш отец сумасшедший? Я подумывал обратиться в полицию. У меня нет вещественных доказательств, но, думаю, что смог бы…              — Даже не думай об этом, Сэм! — рявкнул на брата Дин, — Забудь об этой мысли.              — Но почему? Кто, если не полиция мож..              — Тебе не удалось достаточно разозлить его с первого раза, и ты решил попытать удачу снова? — Дин понимал, что злится не на Сэма, но остановиться не мог, — Сэмми, у отца есть доступ к банковским счетам, к базам службы дорожной безопасности, и кто знает, что ещё! В Лоуренсе его знает каждый пёс, и парой звонков, я уверен, он может добиться того, что твоё заявление просто потеряется. А потом потеряешься и ты, — Дин понизил голос, — ты слышал его. Слышал, в каком он состоянии. Ты не должен лезть в это. Ты уже сделал всё, что мог, братишка, остальное оставь мне.              — Я не понимаю, как мы оказались в этой ситуации, — Сэм поник, — не понимаю, почему так спокойно рассуждаем об отце, как об убийце, и это уже почти не вызывает удивления.              — Не знаю, Сэмми, — ответил Дин почти шёпотом, — я не знаю.              

*** ***

      День клонился к вечеру. Импала несла их в неизвестном направлении по странному маршруту, который почти не удалялся от побережья. Многочисленные посты и пропускные пункты между городами не оставляли сомнений — Джон будет в курсе, где их искать. Оставалось одно — увеличить разрыв во времени и не задерживаться где-то слишком надолго.              Кастиэль смотрел на профиль Дина: утро, начавшееся с рокового звонка, целый день в пути, планирование маршрута, задержки в пробках — всё это без труда считывалось сейчас в чуть более резких лучиках морщинок у глаз, в напряжённом остром взгляде, впившемся в серую ленту дороги, в сжатых до желваков скулах. Дин ни за что не признался бы сейчас, что ему нужен отдых, Кас знал. Но впереди была ночь — вести машину в ночи в его состоянии небезопасно. Нужно было как-то уговорить его остановиться.       Демонстративно потянувшись к мобильнику, Кастиэль тихо, но слышно цокнул, прежде чем положить его обратно. Он ничего не сказал, надеясь только, что это сработает.              — В чём дело? — к его радости, Дин заметил последний манёвр.              — Мой телефон, — небрежно бросил он, — почти полностью разряжен, — сделав паузу, как бы невзначай он добавил, — а твой?              — Тоже.              Кас знал, что нельзя предлагать остановиться. Эта мысль должна была созреть в голове Дина самостоятельно, в противном случае они снова станут спорить. Поэтому он молча повернулся к окну, выглядывая вдали линию большой воды. Они подъезжали к Форт-Уолтон-Бич, городок на побережье Мексиканского залива, славившийся своим наземным и водным туризмом. За окнами стремительно темнело. Мотор рычал. Дорога под колёсами стелилась ровным полотном. Вечер практически полностью вступил в свои права, когда Дин, откашлявшись, заговорил.              — Нам нужна остановка, — он выждал время, предоставляя Касу возможность ответить. Когда этого не произошло, продолжил, — Зарядим телефоны, перекусим, я осмотрю машину…              — Звучит как план, — кивнул Кларенс, — только ты забыл упомянуть, что плюс ко всему ты вздремнёшь.              — На это нет вре…              — На это должно быть время, Дин, — Кастиэль чувствовал, как закипает перед этой упёртостью, — иначе завтра ты вообще не сможешь вести. Давай смотреть на вещи трезво.              — Но время…              — Время не остановишь! Ты не робот, не механизм, Дин, — Кас смягчился, но продолжил свой спектакль, — тебе нужен отдых. Да и мне, честно говоря, — преувеличенно широко зевнув, он предложил, — пара часов. Ужин, душ и пара часов сна — как ты смотришь на это?              — Хреново, честно говоря, — фыркнул Дин, — но, наверное, ты прав.              Кас мысленно облегчённо выдохнул. Он поругал бы себя за откровенную манипуляцию в любой другой ситуации, но только не в этот раз.       Чуть позже, когда Дин позаботился о состоянии машины и наполненности бензобака, оба они перекусили и отмылись от дорожной пыли. Окна были плотно занавешены, а дверь в номер плотно заперта, Дин с хрустом растянулся на узкой кровати.              — Подъём через три часа, — констатировал он, выставляя время на будильнике, — попробуем заснуть.              Кастиэль не успел даже сформулировать хоть пару-тройку доводов в силу того, что на сон можно было бы отвести чуть больше времени, когда понял, что его уже не услышат. Дин, стоило ему отложить телефон, ровно засопел. Со стороны это больше походило на потерю сознания, но Кас знал причины и не удивлялся. Он думал о другом.              Если бы не было необходимости заряжать телефон, заправлять машину и просто давать ей остыть, как долго Дин оставался бы за рулём? До какой степени усталости довёл бы себя, прежде чем его тело дало бы сбой? Сутки? Может двое? Без передышки, сна, еды и воды. Это в очередной раз напомнило Кастиэлю, насколько безумен тот, от кого они бегут.              

*** ***

      Импала стояла в очередном заторе, и это невероятно раздражало Дина. Подумать только — они потеряли столько времени за вчерашний день, простаивая просто так, но встрять в пробку среди ночи — это была удача нового уровня. На целых полмили вперёд, насколько мог судить Дин, не было видно ни аварий, ни шествий, ни парада в честь Месяца Гордости, и, чёрт, это так злило! Развернуться на этом отрезке пути, не получив штраф, он тоже не мог, но за последние пятнадцать минут уже дважды всерьёз задумывался, так ли важно сейчас оставаться чистым перед Государством, если отец всё равно видит их?              Почти целые сутки прошли с момента их разговора. За это время отец объявился только Сэму. Дин многое отдал бы, чтобы точно знать, о чём говорил Джон с младшим сыном — это, возможно, дало бы ему какую-то подсказку, натолкнуло на хорошую идею. Хорошая идея… Она чертовски нужна сейчас всем им!              Дин посмотрел на дремавшего рядом Каса — веки его беспокойно подрагивали, рука сжимала мобильник неестественно крепко. Кас тоже на нервах. Ещё бы! Из-за его, Дина, появления на пороге его кабинета Кастиэль теперь находится в смертельной опасности и вынужден сидеть среди ночи в машине на неизвестном шоссе, ожидая, пока они смогут рвануть дальше. Куда — вопрос. Как долго это продлится — вопрос. Чем закончится… Винчестер резко вздохнул. Нет! Они смогут. Нужно просто не терять чёртово, мать его, время! Он тихо щёлкнул дверцей, выбираясь на улицу. Прохладный ночной бриз, тянувшийся с залива, тут же пробрался под рубашку. Дин увидел впереди дежурный автомобиль с включёнными проблесковыми маячками. Внутри сидел полицейский и с кем-то переговаривался по рации. Дин подошёл к машине и коротко постучал в окошко, привлекая внимание.              — Доброй ночи, сэр, — учтиво поприветствовал он офицера, когда тот опустил стекло, — прошу прощения, что прерываю, но, — Дин указал вперёд на дорогу, — там, впереди, какая-то авария? Мы уже так давно стоим…              — Никакой аварии. — добродушно хмыкнул тот, — Вы не местный, не так ли?              — О, — приподнял брови Дин, — верно, сэр. Но как вы…              — Будь вы местным, знали бы, что в это время загружаются торговые баржи, — офицер кивнул на убегающую за поворот ленту дороги, на которой стояли десятки ожидающих автомобилей, — эти ребята на грузовиках каждую ночь парализуют шоссе, так что вам придётся подождать ещё около часа, думаю.              У Дина упало сердце. Целый час, они потеряют целый час, и это ещё не окончательный прогноз. Объективно, отцу тоже необходимы остановки, хотя бы чтобы заряжать телефон и получать свои сообщения с подсказками. На то, что Джон Винчестер решит вздремнуть, перекусить в ресторане или поваляться в ванне, рассчитывать не приходилось. Они теряли драгоценное время прямо сейчас.              Попрощавшись с офицером, Дин возвращался к машине, слушая протяжный гудок отправлявшейся в путь баржи или парохода. Или на чём они здесь катаются… И тут его осенило.              Рванув дверцу машины на себя, Дин заставил Кастиэля подскочить на своём сиденье.              — Святая Мария, Дин! — с облегчением выпалил Кларенс, — В чём я так провинился перед тобой, что…              — Слушай! — Дин оборвал речь на полуслове, — У меня есть идея! Тебе, может, не очень понравится, я знаю, — глаза его возбуждённо горели, — только выслушай меня до конца, окей? Это то, что нам нужно.              — Возможно, если ты перестанешь говорить загадками, я тоже смогу оценить эту идею.              — Смотри, — Дин перевёл дух, — мы сейчас в портовом городе. Здесь ежедневно по несколько раз прибывают и отчаливают суда с туристами. Маршруты и точки прибытия, наверняка, разные, можно выбрать что-то подальше, ну, рассчитывая по средствам, разумеется! Это отличная возможность, понимаешь? Ты должен понять, что мы должны сделать именно так, Кас.              — Не части, Дин, — нахмурился тот, — погоди. Мы ведь не сможем быстро оформить транспортировку Импалы, так? А оставлять её, насколько я помню, ты категорически не согласен. Мы не сможем положить её в рюкзак и взойти на борт пассажирами.              Дин долгим и решительным взглядом смотрел на Каса. Он знал, что с минуты на минуту внутри салона разразится буря. Знал, что Кас будет против этого, но поступить именно так — сейчас было самым логичным. Набрав в грудь воздуха, который почему-то стал неприятно тягучим, Дин сказал:              — Мы не можем, Кас, — он видел медленно приходящее понимание в глазах напротив, но всё же продолжил, — но ты можешь. Я отвезу тебя в порт и посажу на корабль.              

*** ***

      Импала снова неслась по залитому осенним солнцем шоссе, подбираясь к Батон-Руж. В салоне до сих пор сверкали молнии и периодически гремел гром, когда кто-то из них пытался заговорить. Оба были всё ещё не готовы к конструктивному диалогу после скандала В Форт-Уолтоне. Идея, так вдохновившая Дина, разорвала терпение Кастиэля изнутри самими своим существованием в голове Винчестера. В первые несколько секунд после прозвучавшего предложения он даже не мог подобрать слов, но когда смог…              — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь мне, сержант, мать твою, сэр? — кричал Кастиэль, не переживая, что его могут слышать снаружи, — Какого хера эта идея вообще родилась в твоей голове, Дин? И, больше того, какого хера ты решил, что всерьёз предложить мне такое — хорошая мысль?              — Это единственно правильное сейчас решение, Кас! — не менее громко отвечал ему Винчестер, — И меня удивляет, что ты не хочешь признать это!              — Я никогда бы не подумал, что после всего ты способен просто посадить меня на корабль и оставить в полной неизвестности о том, что происходит с тобой! — Кастиэль был зол, очень зол, — Ты действительно считаешь, что я захочу любоваться волнами и закатом над океаном, пока ты, — он ткнул в Дина пальцем, — добровольно остался один на один с Джоном и его сумасшествием? Скажи, Дин, я что, проспал момент, когда ты тоже двинулся?              Кастиэль понимал, что его несёт, но остановиться не мог. Уже одно то, что Дин решил предложить ему спастись в одиночку, оставив его самого на произвол судьбы и прицела снайперской винтовки Джона, дико злило. А то, что Дин продолжал настаивать, спорить с ним, убеждая, что это то, что нужно, злило втройне! Почему-то Винчестер решил не считаться вдруг ни с самим Кларенсом, ни с его чувствами, ни с его словом. И это уже не просто злило… Это убивало. Неужели где-то в чём-то Кас не сумел показать, насколько Дин дорог для него? Неужели всего того, что уже произошло между ними и с ними, всё ещё не было достаточно, чтобы прогнать эту идиотскую идею с порога? Он не понимал.              Они поругались. Конечно, они поругались. Не могло быть иначе, ведь каждый искренне считал, что прав. Остаток времени в пробке Дин провёл на улице, меряя шагами обочину. Внутри него клокотал гнев такой силы, что пальцы сами собой сжимались в кулаки, а на скулах гуляли желваки. Ему хотелось вернуться и кричать Касу, чтобы тот услышал, наконец. Чтобы понял, что он ведёт себя, как младенец. Идиот-младенец, упирающийся в свои принципы, вместо того, чтобы спасти свою жизнь! Разве не стоила его жизнь одной-грёбаной-единственной уступки? Разве не он должен быть в безопасности, чтобы в последствии иметь возможность спасать жизни других? Разве уже одно это не стоило… Дин устал. Устал прокручивать в голове одни и те же закольцованные воедино доводы. Устал спорить, пытаясь доказать, что они должны сделать это. Устал. И замёрз.              В конце концов он вернулся в машину, когда увидел, что вдалеке цепочка автомобилей двинулась вперёд. Он в последний раз поинтересовался, не передумал ли Кларенс, но, получив в ответ только гневный взгляд и ледяное молчание, просто завёл двигатель и тронулся с места.              С того момента прошло чуть больше пяти часов, они подбирались к Батон-Руж, но всё ещё не могли выйти на взаимный контакт. И оба понимали, что в этом нет ни черта хорошего — они и так по уши в дерьме, не хватало ещё добавлять к этому неурядицы между собой. Импала проехала под огромным баннером, приветствующим гостей Батон-Руж, когда Кастиэль, отложив карту, заговорил.              — У меня есть идея, — он дождался, пока Дин заинтересованно глянет на него, наконец-то не сверкавшими яростным огнём глазами, — мы всё это время знаем, что Джон буквально видит нас, так? — Дин кивнул, но всё ещё молчал в ответ, — А видит он нас через фото-фиксацию номера, или как они это делают… Неважно, он видит нас на камерах, потому что мы едем там, где есть эти камеры.              — Да, мы едем по дорогам, где есть камеры, — максимально терпеливо ответил Дин, пока не понимая, к чему тот ведёт.              — Возможно, для нас есть смысл съехать с крупных магистралей, — он вопросительно посмотрел на Винчестера, — да, это лишит нас хорошей дороги, возможности пообедать в уютном кафе или пиццерии и снять на ночь приличный мотель, но, — к своему облегчению, Кас видел в зелёных глазах понимание, — еду мы можем запасать по возможности, а вопрос удобства, думаю, временно можно отодвинуть на второй план, если мы хотим уйти от Джона. Как ты смотришь на это?              — Это, — Кас видел, что Дин ещё не до конца отошёл, как и он сам, но всё же пытался выйти на диалог. Это радовало, — Это неплохо, Кас, — Винчестер откашлялся, — но куда мы могли бы повернуть?              — Думаю, я неплохо освоился с картой, — осторожно улыбнулся ему Кларенс, — могу попробовать вести нас.              — Тогда веди, — робкая ответная улыбка согревала и заставляла сердце биться чуть чаще.              

*** ***

      Следующие сутки оказались на редкость дрянными. После Батон-Руж беглецы повернули на юг, миновав небольшой городок Антонио, и пустились в бега буквально по пересечённой местности. Проехав окольными путями Мерлин, они крались вдоль железнодорожных путей на Гросс-Тет, направляясь в сторону Лафайетта. Расстояние, на которое в обычном режиме у них ушло бы чуть больше часа, пришлось преодолевать двукратно дольше. За следующие десять часов они миновали Хьюстон, Остин и Сан-Антонио, не приближаясь, впрочем, к ним ближе, чем на десяток миль. Кастиэль умудрялся выбирать достаточно дикие, но всё ещё пригодные для езды дороги между городишками.       На таких дорогах абсолютно точно не было камер, так что волноваться им теперь приходилось только о том, чтобы не попасть в неприятности. Любое ДТП или зафиксированное патрулём нарушение правил автоматически добавляло номерной знак Импалы в базу протоколов, а это точно не пройдёт мимо Джона, когда тот поймёт, что его добыча пропала с радаров. Он, конечно, запросит любые доступные сведения, где может засветиться нужный ему номер. Но Дин был опытным водителем, а Кас доверял ему.              Они провели в дороге очередной день. Целых двенадцать часов без возможности выдохнуть, да ещё и в нервном напряжении после ссоры в первое время. Это, безусловно, сказывалось. Кастиэль видел, как глаза Дина постепенно стекленеют, всматриваясь в бесконечную тёмную ленту очередной грунтовой дороги. Мотель здесь они не найдут — это было ясно с самого начала, когда Кастиэль, указав Дину поворот, проследил их путь по карте. Несколько бургеров, пирог и пару бутылок воды ждали своего часа на заднем сидении автомобиля, где, видимо, предстояло провести ночь и им самим.              Они остановились спустя час. Дин вывернул руль, въезжая в пролесок, через десяток ярдов остановил машину и заглушил двигатель.              — Не против заночевать под звёздным небом? — наполовину игриво, наполовину всерьёз поинтересовался Дин. Кастиэль только улыбнулся ему в ответ, вытягиваясь на примятом сиденье, — Завтра нужно будет позаботиться о телефонах и новых запасах, — они вышли из машины. Дин хлопнул задней дверцей, доставая пакет с провизией. Он протянул Касу бургер и развернул один для себя.              — А ещё нам нужен душ, — с хрустким щелчком в позвоночнике Кастиэль растянулся на капоте, — очень нужен душ.              Некоторое время они молча жевали свою еду, глядя в безоблачное осеннее небо. Звёзды подмигивали то ли им, то ли друг другу, глядя на них в ответ. Каждый из беглецов думал о своём, не нарушая тишины, пока Дин не повернул голову, встретившись с Касом взглядом.              — Ты здорово придумал с этим, — он качнул головой в сторону пустынной дороги. Кастиэль благодарно улыбнулся ему своей красивой, мягкой улыбкой, полной любви. Он знал, что ночной конфликт теперь полностью исчерпан. Видел, что Дин готов на мир. Он и сам давно был готов, только покоя никак не давала одна мысль.              — Дин, — позвал он тихо, дождавшись, пока на него обратят внимание, — пожалуйста, не предлагай мне больше… такого, — он произнёс это, вложив в свою просьбу все чувства, какие согревали его несколько последних недель, с момента появления Дина на пороге его кабинета в клинике.       С того вечера, когда Дин всё рассказал ему: об их стычке с Джоном, о его уходе из штата Корпуса, о том, что вспомнил о себе. И о том, что чувствует к нему, Касу. Дин просил его дать им шанс, и Кастиэль знал, что не сможет отказать. С тех пор прошло несколько счастливых недель, полных тёплых объятий, откровенных разговоров, жарких поцелуев и невысказанных обещаний. Даже Сэм принял новость об их отношениях, хоть и с удивлением, но достаточно неплохо. Всё будущее виделось им обоим достаточно безоблачным, до того самого вечера, когда они узнали, на что решился Джон Винчестер. Это было всего трое суток назад, а уже сейчас обоим казалось, что прошла вечность и ещё немного. Куда привели их эти три дня — безлюдная местность, упакованные с собой бургеры, неудобный сон в машине, а завтра им снова предстоит дорога. И всё это по-прежнему не было причиной разделяться.              Их ссора в Форт-Уолтоне ненадолго выбила из колеи обоих, и Касу не хотелось сейчас поднимать эту тему вновь. Он искренне надеялся, что Дин не станет кидаться в пространные размышления или ввязываться с ним в очередной спор. Он просто хотел быть уверенным, что они вместе, не смотря ни на что. И что он не один думает так.       Дин, опустив глаза, коротко кивнул. Этого было достаточно.              

*** ***

      Дальнейшая их дорога пролегала через добрых полтора десятка крохотных городов: Пайп Крик, Лакхиллс, Сентр-Пойнт, Инграм и Маунтин-Хоум были только малой частью. Беглецы должны были пропасть со всех радаров охотника около суток назад, Джон узнать об этом — парой часов позже. Они останавливались ненадолго то здесь, то там, чтобы пополнить запасы воды, перекусить, найти что-то похожее на душ или зарядить телефоны. Остальное время машина везла их на север по хреновым, но безопасным дорогам, не оборудованным камерами. Кастиэль оказался неплохим штурманом.              Их телефоны молчали. Не совсем, конечно: Кастиэлю звонили родители, забеспокоившись вдруг, что их сын перестал выходить на связь. Пришлось лгать. Ему не нравилось, но сказать, что он вместе со своим… парнем, наверное, за последние дни проехал около двух тысяч миль, чтобы не позволить обнаружить и убить себя сумасшедшему Джону Винчестеру — даже звучало, как бред. А если вспоминать, что в клинике все считают его мать серьёзно больной, на душе становилось совсем тоскливо.              Дину звонил Сэм: от отца новостей не поступало, почта по-прежнему оставалась без доступа. Это и волновало, и обнадёживало одновременно. Больше обнадёживало — вероятно, он слишком сильно занят их поиском на карте, но пока ещё не разъярён настолько, чтобы выходить на связь. Кастиэль видел, что Дин понемногу расслабляется. Это радовало. Пусть сама ситуация всё ещё не была под их контролем, всё же общий градус напряжения несколько спадал.              Они остановились в захудалой забегаловке, не доезжая пары миль до Форт-Стоктон. Рядом с этой пародией на кафе расположился магазин варианта «всё в одном», несоразмерно большая парковка и остановка общественного транспорта. На парковке стоял патрульный автомобиль и какой-то агрегат, смутно напоминавший старинную повозку, а остановка выглядела вовсе заброшенной. Дин остановился у обочины, не въезжая на разъезженный грунт.              В их планы сейчас входил нормальный обед, состоящий не из бургеров, непродолжительный отдых с возможностью прикрыть на пару минут глаза и планирование дальнейшего маршрута. Мужчины успели заказать себе из меню пару позиций, которые не выглядели, как примитивный фаст-фуд, когда Дин, глянув в окно, изменился в лице. Одновременно он заметил сразу две неприятности: офицера дорожной полиции, который что-то сосредоточенно писал, стоя рядом с его машиной, и знак, который сам Дин, очевидно, не заметил, пока разглядывал это убогое местечко.              Рванув на себя дверь, Дин вылетел из кафе. Ему никак нельзя было получить сейчас штраф. Так глупо! До безумия глупо заработать штраф буквально ни за что! Они преодолели такое расстояние, затерявшись для отца, и он умудрился нарваться на проблемы в этой чёртовой глубинке! От досады горло сдавил неприятный спазм. Дин поравнялся с офицером. Он слышал, как позади него бежит Кас, очевидно, тоже поняв суть проблемы.       Дин кашлянул, привлекая внимание. Он обещал себе звучать без паники.              — Добрый день, офицер!              

*** ***

      Кастиэль на мгновение замер, поняв, куда и почему сорвался Дин, бросив поднос. Дорожная полиция — практически худшее из всего, что могло бы им сейчас повстречаться. Хуже был бы только сам Джон. Кастиэль выскочил за Дином, даже не представляя, как они оба будут уговаривать полисмена не выписывать штраф на номер Импалы.              Офицер оказался крепким орешком: он не повёлся на честные взволнованные глаза Дина, на его клятвы, что такое с ним случилось впервые, и на обещания, что он никогда впредь не станет рассеянно разглядывать окрестности, паркуя свой автомобиль. Штрафная квитанция была выписана и вручена владельцу авто, а сам офицер, вдруг разозлившись на чрезмерно настойчивого нарушителя, решил, что тому не помешает пройти медицинское освидетельствование. Кастиэль обмер, глядя, как служитель закона включает рацию и называет свои координаты. Для них обоих это буквально означало конец.              Дин снова попытался о чём-то заговорить с офицером, что, в принципе, делало ситуацию только хуже, но Кас его понимал. В этот момент дверь захудалого магазинчика скрипнула. Дин безотчётно для себя мазнул взглядом по появившемуся на крыльце мужчине и вдруг замолчал. Он оборвал себя на полуслове, вглядываясь в незнакомца. Кастиэль проследил его взгляд и увидел, как вслед за одним на крыльцо вышел второй мужчина, куда моложе первого.       Светлые волосы старшего были небрежно собраны в пучок, в руках его болтались несколько очевидно тяжёлых пакетов, что вообще-то не было странно. Странным был его взгляд. Мужчина смотрел прямо на Дина, и, это отдалось неприятным покалыванием где-то за грудиной, смотрел с узнаванием.       Что было хуже всего, Дин смотрел в ответ точно так же. И Кастиэль мог бы ещё надеяться, что их проблема со штрафом — единственная здесь, если бы онемевший до этого момента Дин вдруг не позвал:              — Энди?