Корпус 2. Обернись

      Размяв немолодые суставы после долгой дороги, пожилой врач вышел из штатного автобуса. Скрипнув, за ним захлопнулась дверь, и старая потрёпанная жизнью единица техники подняла клубы пыли, отъезжая от КПП. Дорога до головного офиса Корпуса заняла больше трёх часов, столько же потребовалось, чтобы вернуться обратно, и, конечно, некоторое время отняли бумажные формальности. Тяжёлая сумка с несколькими пачками документов и результатами лабораторных исследований тянула плечо. Или это давило осознание того, сколько времени потребуется для обработки всех этих данных и оформления медицинского заключения по каждому из членов состава Корпуса. Фиц поправил на плече широкий кожаный ремень. Всё-таки он начинал уставать.              Отдав войскам больше четырёх десятков лет жизни, Грегори Фиц заслужил искреннее уважение всех, кто знал его и сталкивался с военным врачом в деле. Он спасал жизни и берёг здоровье раненых солдат, порой забывая о себе. Едва завершив обучение, Грегори был мобилизован и распределён во Вьетнам. Ему несказанно повезло увидеть все прелести боевых действий, будучи зелёным юнцом. Он видел, как гибнут его ровесники — такие же молодые солдаты срочной службы, заброшенные правительством в сложнейшие условия. Медсанчасти не справлялись — помимо ранений от снарядов и оружия противника, солдат подстерегал куда более коварный враг. Леса и джунгли Вьетнама кишели насекомыми, укусы и секрет которых вызывали лихорадку и ожоги на теле. Сколько парней могли бы оправиться от осколочных, огнестрельных или взрывных ранений, если бы к ним не присоединялось то, от чего ни у самого Фица, ни у его коллег не было спасения.              Он прошёл весь этот ад до самого конца, вернувшись на Родину другим человеком. Жизнь закинула его в Корпус подготовки, что, в общем-то, было неплохо. Он и не брыкался. После того, что ему довелось пережить вместе со всеми этими людьми, оставить службу Грегори уже просто не мог — здесь был его дом, здесь он был действительно нужен. Во всяком случае, так он считал ещё пару лет назад.       С тех пор, как командование головного штаба сменилось, Фиц стал замечать, что его пытаются сжить с места. Вероятно, на непыльную работу куратора кадетов-медиков на отдалённой базе в Ирике претендовал кто-то из близкого окружения новых руководителей, вот только Грегори не был простаком. Он знал, что ещё годен для своей работы, что может многое дать юным умам. Долго ли сможет отстаивать это место — Фиц не знал, но сдаваться просто так тоже не собирался, особенно, пока на его стороне Главный Командующий этого расположения.              Джон Винчестер пришёл к командованию, когда Фиц уже плотно обосновался здесь. Он был сравнительно молод, неудержим и страстен к своему делу. Вероятно, жёсткая внутренняя дисциплина, верно расставленные приоритеты и безусловная любовь к своей стране привели Джона на это место. С годами Джон и Грегори стали не то что бы лучшими друзьями — таких высокопарных слов ни один не вкладывал в обозначение их взаимоотношений — но крепко привязанными взаимным уважением и молчаливой благодарностью за человечное отношение друг к другу. Они молча приходили на выручку, не предъявляли претензий и не требовали объяснений. Никогда.              Прошедшим летом в их расположении произошло самоубийство. Джону собирались предъявить обвинение, и Грегори каждый раз — на допросе и бесчисленных дознаниях — свидетельствовал об абсолютном психологическом здоровье Главного Командующего. Он утверждал, что Джон — честный, справедливый и ответственный руководитель, который знает, как вести себя с новобранцами, и не позволил бы себе ничего лишнего в отношении кого-то из них. Как бы тот ни провинился...              Тем же летом, когда один из кадетов-медиков группы Грегори принёс Джону сразу два заявления о нападении на него прямо посреди занятий, Винчестер, понимая, что Фица замучают безопасники, уговорил паренька по имени Джозеф подождать с возбуждением расследования. Тот оказался сговорчивым, а Джон от себя торжественно пообещал, что разберётся с нападавшим, этим Кларенсом, сам.              Фиц задумался, шагая всё ещё твёрдой поступью от плаца к плацу, от площадки к площадке, намереваясь запереться в тишине своей кафедры и разобрать кипу бумаг о здоровье состава. Когда на его пути возникла высокая фигура в форменной одежде Корпуса, он едва заметно вздрогнул.              — Профессор Фиц, — самодовольно протянул скрипучий неприятный голос, — хотел бы я сказать, что эта приятная встреча неожиданна, но не стану лгать — я буквально стремился пересечься с вами!              — И для этого ты даже приехал в Ирику, Стаффорд? — Грегори поморщился, но постарался не слишком явно показывать это. Он не знал, имеет ли Джек Стаффорд те самые благородные корни, или его фамилия такая же фальшивая, как и широкая улыбка, но в одном он был уверен — встреча со Стаффордом никогда ещё не предвещала ему ничего доброго. Особенно после того, как племянничек Джека изъявил желание влиться в состав Корпуса. Было ли совпадением резко возросшее количество мелких претензий руководства к его, Фица, работе, учитывая, что юное дарование окончило медицинский факультет?              — О, я всего лишь выполняю приказ своего руководителя, ты знаешь, — неприятная улыбка стала ещё шире, а в руке его появился белый конверт, — и сегодня мне было поручено передать Главному Командующему Корпуса в Ирике повестку в суд, — Грегори метнул на него орлиный взгляд, полный самой искренней ненависти.              — Знаешь, Джек, я понимаю твоё желание устранить отсюда меня, но ты, видать, перегрелся на своём тёплом месте, если осмеливаешься вслух произносить подобную ересь, — он видел, что Стаффорд готов буквально лопнуть от какого-то необъяснимого, переполнявшего его восторга.              — Ересь или не ересь — решать не тебе. И даже не мне, — Джек излучал радость, — это решат в суде. Поговаривают, что семья погибшего летом парня подготовила серьёзные обвинения, собрала показания кучи свидетелей, и они намерены не просто снять Джона с должности, но и надолго упечь его за решётку! Как оказалось, он очень своевременно покинул расположение в связи с законным отпуском. Полагаю, хороший отдых — это то, что ему сейчас действительно необходимо. Потому что…              — Убирался бы ты отсюда, Стаффорд, — грозно прошипел Грегори, глядя в счастливые глаза Джека, — или у тебя и для меня есть повестка?              — О, что вы, профессор! — мужчина перешёл на преувеличенно почтительный тон, — С вашей безукоризненной репутацией не о чем волноваться. Разве что показания свидетелей по делу будут отличаться от ваших, — он хитро ухмыльнулся, — но ведь это невозможно, верно? Не может быть, чтобы вы, рискуя собой, прикрывали грязный зад друга, а?              — Пошёл вон, — рыкнул на него Фиц. Он обошёл Стаффорда, намереваясь избавиться от его мерзкой компании, когда за спиной прозвучал совсем другой голос.              — Винчестера посадят, Грегори, — Джек больше не улыбался, — сразу после этого полетят головы, — голос его стал тихим, таким, чтобы услышать его мог только Фиц, — и ты будешь первым.              Джек Стаффорд ушёл, оставив старого врача трястись от бессильного гнева. Он знал, полиции, в случае чего, будет, за что зацепиться. И они зацепятся, раз семья погибшего Эндрю Конлана подняла вторую волну. Грегори не особенно волновался за себя — ему не грозило заключение, а если и так, он не испытывал страха. За годы, проведённые на поле боя, Фиц успел побывать в дерьме похлеще, чем камера заключения, так что тюремный срок его не страшил. За должность и звание переживал чуть больше, но в основном оттого, что не собирался отдавать это место родственничку Стаффорда. Что волновало больше всего — судьба Джона.              Его отношение к ситуации, произошедшей летом, было двояким. С одной стороны, неуставные отношения между кадетами одного пола были под строжайшим запретом — эта прописная истина вдалбливалась в умы курсантов, кадетов и солдат с первых дней службы. Так что осуждать Джона он бы не взялся. Что до исхода скандала — методы дисциплины Винчестера были вне зоны его ответственности.              С другой стороны, Фиц отслужил своей стране больше сорока лет. Стоит ли вспоминать всё, что ему доводилось видеть или знать, и всё, что, пусть редко, но всё же происходило между людьми, которые месяцами сражались спина к спине, защищая жизни друг друга наравне с честью своей страны? Имел ли он право их осуждать? Грегори не был радикальным защитником ни одной из двух сторон этого вопроса. Более того, не особенно-то он об этом и думал. А когда Джону Винчестеру собирались предъявить серьёзные обвинения, естественным порывом было прикрыть того, кто столько лет был рядом. Прав был Джон или виноват — давно не имело значения.              И сейчас Грегори Фиц торопился запереть дверь в свой кабинет и, выхватив из кожаной сумки побитый жизнью телефон, набрать Джону. Винчестер должен был знать, что готовится против него, пока он, вероятно, проводит светлые осенние деньки со своими сыновьями.              Телефон несколько раз щёлкнул, после чего из динамика прозвучал механический голос, сообщивший, что абонент не может ответить ему прямо сейчас, и предложил оставить голосовое сообщение. Грегори дождался тонкого звукового сигнала и заговорил:              — Джон, — начал он, волнуясь, — только что здесь был засранец Стаффорд. Он привёз тебе какой-то конверт. Что там — я не знаю, но он утверждал, что это повестка в суд. Якобы семья Конлана подготовила обвинения против тебя. Когда прослушаешь это сообщение, попробуй навести справки, это не шутки. Стаффорд был буквально счастлив, а это плохо. Я надеюсь, что волную тебя зря.              Грегори сбросил вызов. Он не знал, когда Джон услышит новость, он только надеялся, что всё это — липа. Меньше всего хотелось ещё хоть раз видеть Джека Стаффорда таким счастливым!       Нужно было садиться за бумаги — встреча встречей, а здоровье состава на первом месте. Грегори Фиц глянул на часы — стрелка медленно подползала к пяти часам вечера. Отлично! Значит уже завтра он сможет раздать первые паспорта здоровья.              В следующий раз, когда уставший взгляд военного врача обратился на часы, те показывали почти полночь. В папке с готовыми заключениями уже была приличная часть личных дел с вложенными в них медицинскими картами — это радовало. Он вытащил из оставшейся стопки следующее дело. Джон Эрик Винчестер. На секунду Фиц задумался, не позвонить ли Джону ещё разок, но быстро отмёл эту идею. В конце концов, у того отпуск. Из папки с результатами из лаборатории он вытащил несколько листов с фамилией и инициалами Винчестера и вгляделся в показатели.              Буквально спустя секунду Фиц сдёрнул очки, протёр их и снова надел, проглядывая цифры и отметки в бланке во второй раз. Морщинистое лицо застыло, пока глаза скакали между первым и третьим листками, сравнивая то, что видят, с тем, что это значило. Грегори чувствовал, как подушечки его пальцев становятся влажными от волнения. Он ещё несколько раз перепроверил точность показателей — ошибки не было.              Врач рванул к телефону, молчавшему всё это время. Руки его подрагивали, кнопки норовили ускользнуть из-под пальцев. Времени непозволительно много, но теперь у него есть крайне хреновый и действительно весомый повод побеспокоить Джона. Откладывать разговор было нельзя. Даже на одну ночь. Больше всего он боялся снова нарваться на автоответчик, ведь это означало бы, что единственный канал связи с Джоном для него недоступен.       К его великой радости, тот ответил на вызов после третьего гудка.              — Джон, — взволнованно позвал Грегори, слыша в трубке непонятную возню, — дружище, прости, если я разбудил тебя.              Но вместо голоса Джона на том конце раздался чужой громкий и отчаянный вскрик. Сразу за ним в динамике грохнул выстрел.       

*** ***

      Его перехитрили. Его дорогой и обычно не слишком сообразительный сын и маленький педик Кларенс обвели его вокруг пальца. Недооценил… Он недооценил, на что способны перепуганные мышки, когда по их следу идёт большой и умный кот. Но чёрт его подери, если Джона Винчестера это остановит!              Хватало беспрестанно режущей внутренности боли — она заставляла вцепляться в руль до онемения пальцев, стискивать зубы до скрежета и постоянно прогонять с глаз долой мельтешащих маленьких мушек. В особенно сложные моменты Джону приходилось останавливаться и открывать окна, чтобы впустить в лёгкие пару глотков чистейшего кислорода с очередного шоссе. Его грёбаное сердце, или что там вызывало эти приступы, очевидно, решило сыграть по своим правилам, но даже это не было способно заставить Джона остановиться или хотя бы ощутимо замедлиться.              В последний раз Импалу зафиксировали в пригороде Батон-Руж, после чего вот уже который час сообщений на его почту не поступало. Это могло означать только одно — Дин свернул с крупных дорог на просёлки, и теперь будет петлять по ним в неизвестном Джону направлении. Бессильная ярость накатывала, перемежаясь приступами боли в левом подреберье. Дорога перед глазами виляла и двоилась, Джону казалось, что его тошнит, что тело бьёт озноб, что волосы на загривке приподнимаются при малейшем дуновении ветерка.              Свернув на парковку первого попавшегося мотеля, он, нетерпеливо постукивая картой по стойке регистрации, оформил на своё имя номер и, поднявшись на второй этаж и закрыв на замок дверь, свернулся на жёсткой кровати, превозмогая боль. Подумав, Джон поднялся и распахнул настежь окно — свежий воздух и ровное глубокое дыхание просто обязаны были успокоить его барахлящий мотор.       Сердце не болело, но и Джон дураком не был — Фиц неоднократно упоминал, что сердечный приступ может ощущаться, как спазм в желудке, жесточайшая изжога или даже боль в спине. Так, обеспечив себе некоторые профилактические меры по предотвращению быстрой смерти в неизвестном мотеле, Джон дотянулся до телефона.              В этот раз он говорил с Каллахером совсем иным тоном: никаких притворно-дружеских интонаций, никаких любезностей или просьб, никакой игры в товарищей. Джон буквально приказал Каллахеру проштудировать все письменные отчёты или рапорты патрульных, прикреплённых к городам, граничащим с Батон-Руж и расположенным за ним. Или найти того, кто сделает это вместо него. Он, Джон, в ближайшее же время ожидал от Каллахера информацию об одном-единственном регистрационном номере, где бы тот ни всплыл. Закончив разговор в одностороннем порядке, Винчестер сбросил вызов. Пальцы бессильно разжались, телефон стукнулся о жёсткое покрывало.              

*** ***

      Услышав, работу какого масштаба предстоит ему провести, Каллахер с горькой досадой вспомнил день, когда обратился к Джону за помощью. Безусловно, здоровье и свобода сына были для мужчины дороже всего на свете, только вот он не знал, что помощь Винчестера спустя столько времени окажется такой западнёй для него самого. Глянув на карту, висящую над рабочим столом, Каллахер мысленно перечислил близлежащие к Батон-Руж города и вздохнул — список намечался необъятно длинный. У него, конечно, было достаточно связей в ведомстве, но существовали и границы, нарушить которые он не мог. Решив начать по порядку, Каллахер снял со стационарного телефона трубку и быстро набрал номер.       

*** ***

      Ему снилась боль. Ему даже снилась эта чёртова боль. Она была повсюду: в дрожи рук, в слабости коленей, в чудовищном головокружении, в неровном ритме сокращений сердечной мышцы, в резких спазмах где-то глубоко внутри, во вдохах и выдохах. В каждом движении даже внутри сна Джон чувствовал её так отчётливо. Боль истерично металась внутри него, обивая колючими боками тонкие ткани органов, но не могла найти выход и от этого становилась лишь злее и отчаяннее. Когда он успел занемочь? Как эта грёбаная старость успела подобраться так близко, что стало поздно что-то предпринимать? Наверняка, долгие прогулки на свежем воздухе и здоровое питание уже не помогут. Фиц станет ворчать… Кто знает, возможно, даже придётся ложиться под ножи эскулапов их госпиталя. Но всё это чуть позже. Сразу же, как только он решит самую главную задачу своей жизни — убережёт душу Дина от страшного суда.              С этой мыслью Джон открыл глаза. За окном вечерело — очевидно, в этот раз его организм решил прилично выспаться не в угоду тому, что было действительно важно. С другой стороны, Джон практически не ощущал боли. Это радовало. Стараясь не двигаться слишком резко, он поднялся с кровати, попутно ткнув в экран телефона. Тот не отреагировал. Джон поставил гаджет на зарядку и попробовал снова — ничего. Вероятно, заряд был исчерпан настолько, что старенькая нокия не собиралась реагировать на его просьбы вот так сразу. Оставив телефон заряжаться, Джон быстро принял душ и спустился к стойке. Ему нужно было уделить внимание ужину, а после этого, если появится какая-то информация, снова выдвигаться.              Глотая ложку за ложкой достаточно безвкусного картофельного пюре с чуть более приятной мясной подливой, Джон снова напрягал свои извилины. Он так сожалел, что не имеет доступа хоть к какой-нибудь информации о Кларенсе! Да, при поступлении кадетов в расположение Корпуса Джон получал некоторые их данные, но ни одни из тех сейчас не могли бы ему помочь. Кадетов не регистрировали в базе Корпуса, а значит и доступа к актуальной информации о Кастиэле у Джона не было. И это было дерьмово. Наверняка, он использует свою карту, чтобы покупать еду или оплачивать бензин, снимать комнаты или оплачивать проезд по платным дорогам. Если, конечно, всё это не взял на себя его сын, его мальчик. С Дина станется заботиться об этом грязном гомике…              Вернувшись в номер, Джон первым делом перезвонил Каллахеру — ничего. Несколько часов поисков не увенчались успехом, о Дине и Импале не было упомянуто ни в одном отчёте, рапорте или телефонном звонке, которые удалось проштудировать. Джон грязно выругался, ещё раз напомнив, что ждёт информацию в любое время суток, и отключился. По всему выходило, что ближайшие часы он проведёт здесь, в мотеле чуть западнее Батон-Руж, борясь с болью, которая после ужина почему-то снова решила напомнить о себе волнообразными спазмами где-то у диафрагмы. Если бы только знать, что она не усилится.              Джон постарался расслабиться и глубоко дышать. Непривычное за последние дни лежачее положение однозначно пришлось по вкусу его уставшему и больному телу. В ногах и руках чувствовалось мерное гудение, голова постепенно уплывала мыслями куда-то далеко, в юность, когда Джон, будучи молодым отцом и мужем, ещё не потерявшим супругу в страшной аварии, просыпался, улыбаясь каждому новому дню. Он целовал Мэри, обнимал крошку Дина и ехал на работу, уверенный, что вечером его встретит тёплый родной дом, горячий ужин и любящая семья.              С гибелью Мэри что-то изменилось: в их семье, в нём самом, в мире, что его окружал. Краски утратили полутона, добро и зло обрели гораздо более чёткие границы, а все, кто стояли не на его, Джона, стороне или не были согласны с его мнением, автоматически оказывались по другую сторону баррикад без возможности восстановления прежнего доброго статуса. На таких людей Джон спокойно мог смотреть только через прицел своей снайперской винтовки. Жаль, конечно, что теперь в прицеле он вынужден будет увидеть Дина, но его мальчик уже вырос. Он больше не принимал отцовские советы и не позволял помогать себе в принятии решений. А значит и оказаться на мушке было его выбором.              В болезненно-мутном забытье Джон пролежал до утра, периодически пытаясь прогнать возвращавшуюся от раза к разу боль. Когда за окном стало светать, он поднялся и, о, это великолепно, принял душ во второй раз за сутки. Лёгкий и безвкусный завтрак прошёл тихо. Осмотр машины оставил в определённом удовлетворении — хотя бы его малышка не требовала к себе повышенного внимания! А вот очередной безрезультатный звонок Каллахеру завершился вновь поднявшейся внутри волной бессильной ярости. От досады Джон подопнул небольшой камешек, вышагивая по пыльной парковке. Он долго всматривался вдаль, провожая глазами убегающие на запад автомобили, и завидовал им. У каждого из сидящих внутри людей была цель, конечная точка маршрута. Джон был лишён этой точки, в то время, пока цель ускользала от него всё дальше.              Он сморщился, когда внутри под рёбрами чувствительно резануло. К горлу подкатила тошнота. Джон глубоко вдохнул, задерживая кислород в лёгких и требовательно умоляя свой грёбаный мотор не стукануть раньше времени. Когда боль немного отступила, а завтрак согласился оставаться на месте, в его кармане зазвонил телефон.              — Джон, — прозвучал в трубке оживлённый голос Каллахера, — не уверен, что это то, что нужно, но мои ребята прислали штатную аудиозапись служебного звонка патрульного из отделения Форт-Стоктона. Запись обрывается на половине фразы, но, кажется, этот парень называет номер, что тебе нужен. Вот, послушай.              Когда короткая аудиозапись закончилась, на лице Джона играла зловещая улыбка. Он потянул носом воздух, словно пытался уловить едва не оборвавшийся след. Кончики пальцев покалывало от предвкушения продолжения пути. На этот раз Дин уверен, что провёл папочку, что ж, тем лучше. Никаких больше подсказок, сынок. Он быстро шагал в сторону мотеля — нужно было собрать свои немногочисленные вещи и выезжать. Теперь-то, когда он выспался и даже перекусил дважды за двенадцать часов, Джон чувствовал в себе небывалый прилив сил. Или то был адреналин — он не задумывался.              — Я жду сообщение с координатами, Каллахер, — нетерпеливо и радостно крикнул в трубку Джон, — и мне нужно знать, где найти этого патрульного.              — Джон, ты перегибаешь, — притих голос в трубке, — информация о том автомобиле — одно, но впутывать в эти дела других… Я не могу.              — Ты можешь, Каллахер, — рявкнул Винчестер и добавил уже тише, — подумай только, ты почти свободен от моей компании. Ты буквально в шаге!              Каллахер молчал несколько долгих секунд.              — После этого ты оставишь меня в покое? — в его голосе не было особенной надежды. Джон отметил это и улыбнулся. Он всегда умел правильно выстраивать взаимоотношения.              — Возможно.              

*** ***

      В салоне стояла гробовая тишина. Чёрная, запылившаяся в долгой дороге Импала медленно катила за едва шевелящейся самоходной повозкой. Испуская зловонные выхлопы, та волоклась уже около часа, показывая им дорогу куда-то в никуда. Дин и представить не мог, что в двадцать первом веке увидит нечто подобное. Впрочем, это удивление едва ли могло соперничать с тем, которое охватило его при виде Энди.              К великому счастью беглецов, Энди оказался в тёплых приятельских отношениях с патрульным. Уговорить не выписывать штраф «долгожданным гостям» для него не составило труда, и уже спустя пару минут и несколько дружеских фраз офицер оставил их компанию, сев в свой автомобиль и шваркнув покрышками по гравию.              Дин собрался уже сердечно поблагодарить их спасителя, но, увидев глаза Энди, умолк. Тот смотрел так, будто в мире не существовало больше ничего: не было двоих недоумевающих людей рядом, не шумел холодный ветер в поредевших кронах, не гудел где-то вдалеке паровоз. Серые, влажно блестевшие глаза смотрели на Дина, но не видели. Вместо него, казалось, Энди видел бескрайний космос и мерцание звёзд, райские сады и полёт ангелов, бездонную ночь и северное сияние. Дина смущал этот взгляд, поэтому он опустил глаза и просто и очень тихо поблагодарил.              Подошедший же молодой человек смотрел на беглецов с опаской. Он тихонько тронул Энди за плечо и окликнул, выводя того из немого оцепенения. Мужчина дважды моргнул, придя в себя.              — Дин, — его голос прошуршал так тихо, что проще было бы читать по губам, — ты. Здесь, — Энди, казалось, только сейчас осознавал всю невероятность того, что Дин вдруг оказался за тридевять земель от своего дома, да ещё и прямо там, где прошли последние двадцать лет его жизни.              — Д-да, — Винчестер неловко почесал затылок, не зная, как объяснить своё появление, да и стоит ли, — это долгая история. Мы попали в передрягу. Ты очень выручил нас на самом деле.              — Ерунда, — отмахнулся Энди. Повисла долгая пауза. Он рассматривал Дина, пока тот стоял, потупив взгляд. Периодически он поднимал глаза, но, раз от раза натыкаясь на пристальный, ничего не видящий взгляд Энди, снова опускал их. И молчал.              Кастиэль чувствовал, как где-то глубоко внутри него зарождается необъяснимая тревога. Им нужно было срочно уезжать отсюда, но он уже сейчас понимал, что Дин не тронется с места, пока… Пока что — Кларенс не знал. Он прекрасно понимал, кто перед ним стоит, видел, как этот человек смотрит на Дина, и знал, что этих двоих связывало прежде. Да, дело двадцатилетней давности, но от этого почему-то не становилось проще дышать. Не то что бы Кастиэль был склонен не доверять человеку, которого любит, но ему было крайне сложно не придавать особенного значения чужому взгляду, который сейчас намертво прилип к Винчестеру. Что заставляло особенно сильно насторожиться — Дин вдруг стал вести себя как-то иначе. Он… смутился? Растерял словарный запас? Разучился говорить со старыми друзьями?              Кастиэль понимал, что придирается зря. Понимал, что было причиной его предвзятости, но остановить это почему-то оказалось слишком сложно. Он снова и снова пробовал дышать глубже, не выдавая своих чувств, но с каждой минутой это становилось всё более проблематично. Рациональное в его голове подсказывало, что Дин вполне логично удивлён и смущён, что его немногословность объяснима, что… Чёрт!       Он нервно выдохнул.              — А ты… — Дин замолчал, не окончив фразы, не зная, что именно хотел спросить или сказать.              — А я здесь живу, — неопределённо махнул в сторону убегавшей за поворот дороги Энди, — ты, — он запнулся, вспомнив о том, что Дин не единственный гость их городка, — вы, конечно же, не откажетесь ненадолго задержаться?              — Вообще-то нам не стоит останавливаться, — сделал робкую попытку Кастиэль, — так, Дин?              — Д-да-а, вообще-то не стоит, — Дин неловко замялся, — но раз уж офицер не стал фиксировать штраф…              — О, он не станет, — поспешил заверить его Энди, — мы знакомы тысячу лет! Барнс отличный парень, — Кастиэлю казалось, мужчина готов на всё, чтобы только Дин не отказал ему. Так ярко блестели его серые глаза, так часто вздымалась и опадала грудная клетка, — Так что поезжайте за нами, — он указал на ту самую странную повозку, — ехать недалеко.              Энди солгал, думал Кастиэль. Уже сейчас солгал. Или что в его понимании означали слова «ехать недалеко»? Второй час они пробирались по наполовину разбитой пыльной дороге в неизвестном направлении с непонятной до конца целью. Дин даже попытался уверить его, что переждать какое-то время в доме Энди будет неплохо. Особенно, если это, как неожиданно выяснилось, глухая ферма в отдалении от цивилизации.              Кастиэль слышал звонкое дребезжание собственных нервов, когда Дин с радостью принял приглашение своего друга. Видел Кас и кое-что ещё. Молодой человек примерно его возраста, стоявший всё время чуть позади Энди, заметно дёрнулся, услышав о том, что на ферму они отправятся все вчетвером. Рыжие кудри покачивались из стороны в сторону, когда он нервно переводил взгляд то на своего спутника, то на встреченных беглецов по очереди. Кас ощущал нутром его беспокойство, его напряжение. Не потому ли, что чувствовал то же самое…              Машина «клюнула», резко притормаживая перед очередной глубокой выбоиной. Кас вздохнул. Дин метнул на него обеспокоенный взгляд.              — Эй, — мягко позвал он, — Кас, — дождавшись ответного внимания, Винчестер накрыл ладонью пальцы Кастиэля, — слушай. Я понимаю, как это выглядит, но…              — Понимаешь, — хмыкнул Кас, — конечно, ты понимаешь.              К огромному удивлению Дина, он убрал свою руку, разделив их небольшим, но поистине огромным расстоянием, а в ответ на удивлённый взгляд шумно и раздражённо вздохнул.              — Мы неслись, не останавливаясь на нормальный сон, забывая про душ или обед, Дин. Ты готов был тормозить только на заправках в последние трое суток. Ты всё время твердил о том, в какой опасности мы оба находимся. Но стоило появиться ему, — он махнул рукой на дорогу, по которой еле волоклась повозка, — и вот мы уже собираемся заглянуть туда на чай с имбирным печеньем!              — Кас, ты преувеличиваешь, — серьёзно проговорил Дин, — Энди буквально спас нас от полиции. Я не мог просто взять и отказать ему.              — О, ну раз дело только в этом, хорошо, — плохо скрываемый сарказм сочился сквозь его слова, — тогда мы не можем не оказать должного уважения радушному хозяину.              — Прекрати, — Дин прекрасно слышал тон, которым Кас говорил об Энди, понимал, что ему может быть неприятно происходящее, но… Чёрт возьми, Дин просто хочет…       Что именно? Он не ответил себе.              Кастиэль, услышав сталь в голосе Винчестера, отвернулся, глядя в окно. Спорить было без толку. В салоне повисла тишина, Дин знал её — это была плохая тишина.              Безусловно, благодарность к Энди была безгранична! Не вмешайся тот, их ждал бы новый круг ада. С той лишь разницей, что теперь Джон настиг бы их гораздо быстрее, ведь времени на движение по витиеватым маршрутам и разбитым дорогам потребовалось слишком много. Джон же, зная, куда ехать, будет двигаться по самому короткому пути. И найдёт их. Так что Дин действительно был безмерно благодарен. А ещё…              А ещё он был очень рад видеть Энди живым, здоровым и таким… Взрослым. В последний раз они виделись, когда тому было не то семнадцать, не то восемнадцать лет, стало быть теперь… Дин вздохнул. Жизнь разделила их на целых двадцать лет, не дав даже проститься. Разделила, чтобы теперь столкнуть здесь, под Форт-Стоктоном, совершенно другими людьми, всё ещё хранящими в памяти то, что было.              Взгляд Энди ясно говорил, что тот помнит всё. Возможно, он даже иногда думал об этом, вспоминал Дина, вспоминал их встречи и времена, когда они вдвоём были не разлей вода. В груди защемило. Воспоминания отдались глухой тоской и каким-то тупым чувством безысходности. Для них всё закончилось, не начавшись. Они даже толком не понимали, что происходит, в момент, когда нить между ними оборвалась. Но… Будь у них шанс тогда. Не узнай отец о том, что его сын впервые в жизни питает нежные чувства, чем бы всё это закончилось? И закончилось ли?              Дин тряхнул головой. Нет, их жизни разошлись. Молодой парень, которого Дин знал как Энди, вырос и стал Андреасом Гархардом. У него, наверняка, давно уже своя жизнь, в которой нет места ни самому Дину, ни тому, что было так давно, пусть Энди и хранит об этом воспоминания. Возможно, сейчас их встретит его красивая улыбчивая супруга. Она станет суетиться, накрывать на стол и… Дин снова вздохнул. Зачем он согласился? Можно было просто взять номер телефона и договориться встретиться, когда закончится их вынужденное путешествие.              Этот план был заведомо провален — Дин понимал это. Он видел реакцию Каса сейчас, когда Энди серьёзно помог им. Что было бы, предложи Дин съездить в Форт-Стоктон просто так, в очередные выходные, представить довольно просто.              Винчестер исподтишка глянул на Кастиэля — тот с абсолютно безразличным видом скользил глазами по окрестностям, не цепляясь ни за что. Сомневаться не приходилось — он злится. О том, чтобы заговорить и попытаться разобраться или объясниться, пока что и речи идти не могло. Всё точно закончилось бы скандалом. Что ж, возможно, когда они приедут, познакомятся с семьёй Энди, увидят, как и чем тот живёт, Кас и сам поймёт, что причин для волнения нет. Дин надеялся на это. А ещё он отчаянно хотел верить, что самообладания Каса хватит, чтобы, по крайней мере, не устраивать прилюдных сцен. Между собой они разберутся позже, не втягивая в эти дела Андреаса и… Как зовут этого парня? Дин только сейчас понял, что их не представили. Мало того, он сам был так взволнован, что, кажется, тоже не представил Каса старому другу. Дин сдержал шумный вздох.       Промашка. Серьёзная промашка.              Маркус нервно ёрзал на своём месте, каждый раз делая вид, что устраивается поудобнее после очередной кочки. В голове раз за разом мелькал образ Энди, замершего на пороге магазина. Его тихий шёпот «Дин». Его дрожащий голос, когда он беззастенчиво лгал Барнсу, представляя этих мужчин, как своих долгожданных гостей. Господь Всемогущий, да Энди буквально вырвал рацию из рук патрульного, заставив того прекратить диктовать данные автомобиля этого Дина.              Дин.              Маркус мысленно съёжился. Дин Винчестер оказался… Что греха таить, он оказался потрясающе красив! Это злило, ужасно злило! Человек, который не может связать и пары слов, который краснеет и смущается, как девственница, который умудрился заработать чёртов штраф в их глуши, зато имеет симпатичную мордашку, и есть тот, кем бредил Энди все эти годы!       Дину Винчестеру не нужно напрягаться, чтобы обратить на себя всё внимание Энди. Маркусу приходилось из кожи вон лезть, чтобы его заметили. Дину Винчестеру достаточно просто оказаться здесь на своей красивой машине, в чистой одежде и с аккуратной стрижкой, чтобы на него смотрели, как на чудо. Маркус не всегда заслуживал и произнесённой вслух благодарности, даже если в одиночку умудрялся перекрыть крышу амбара или в рекордные сроки починить систему водоснабжения на ферме. Дин Винчестер запросто уедет отсюда, пообещав звонить или писать, и оставит за собой след из пепла выгоревших надежд. Маркус останется разгребать за ним дерьмо, которое, без сомнения, ожидает их обоих. Останется. Он всегда оставался. Всегда выбирал Энди, пока Дин, мать его, Винчестер за грёбаных двадцать лет даже не попытался разыскать человека, которого его же отец угрозами заставил сняться с места и ехать в никуда.              От несправедливости захотелось хорошенько приложиться кулаком о металлический борт. Маркус не сделал этого. Он молча помог Энди загрузить их покупки в повозку, молча сел на своё место и молча наблюдал за тем, что происходило с человеком, которого он любит.       Молю тебя, Энди, молю, только не сойди с ума…              Андреас, казалось, готов уничтожить старенький мотор. Он жёстко дёргал передачи, беспощадно выкручивал ручку газа, заставляя повозку дрожать и подскакивать ещё сильнее, чем оно было обычно. Предплечья зудели от постоянной жёсткой вибрации под ладонями. Руль норовил выскочить из влажных пальцев, когда непослушную на таких мощностях ходовую часть бросало из стороны в сторону на выбоинах. Временами даже казалось, что передние колёса едут в разные стороны, угрожая потерей управления. А скорость всё равно оставалась до обидного низкой.              Когда показался дом, Энди выжал из мотора последнее, заставив тот взреветь диким зверем, перекрывая рычание мощного двигателя Импалы. Он не ощущал своих рук. Он видел, как Маркус крепко держится за борт. Он знал, что пакеты и сумки с покупками от такой тряски могли выпасть или пострадать. Особенно та коробка, которую молча поставил в дальний угол кузова Маркус. Энди не помнил, чтобы в списке покупок было хоть что-то, что могло продаваться в такой упаковке. Но всё это было так неважно!              Едва вырулив на холм, он резко и неосторожно заглушил громыхнувший напоследок двигатель и соскочил на землю. Импала встала аккурат рядом с повозкой. Она выглядела поистине футуристично, поблёскивая начищенными, пусть и запылившимися хромированными деталями, тогда как повозка Энди была слажена из деревянного настила и сваренного вручную каркаса, обитого железом, и фактически была прицепом к управляемому мотоблоку. Старый фаркоп, соединяющий две части в одно транспортное средство, давно проржавел и выглядел достаточно ненадёжно. Энди этого не замечал.              Не сейчас, когда из красивой чёрной машины у его дома посреди этого захолустья вышел Дин. Он оглядывал большой двор, частично захламлённый некогда нужными вещами, амбар, стены которого давно уже требовали покраски, дом, покосившийся от времени, но всё ещё добротный, и баню, в которой уже какое-то время жил Маркус. Энди не выгонял его, ни разу он не указал мальчишке на дверь, что бы ни происходило между ними. Маркус ушёл сам. Кажется, после очередного их взаимного срыва…              Энди вдруг стало тошно. От самого себя, от того, что он творил, что они творили здесь. За двенадцать лет они с Маркусом трахались, наверное, везде. Как мог теперь он, Энди, привести сюда Дина, если в этом же доме, в этой бане, у этого амбара и, чёрт его дери, даже на этой повозке он, по крайней мере, единожды имел Маркуса. К горлу подкатила тошнота стыда. Грязный, какой же он грязный в этой своей мерзкой слабости! Не мог немного подождать, сохранив чистоту их некогда пылавших чувств. И сейчас добрый взгляд Дина, обращённый к нему, вызывал скорее желание стереть себя с лица Земли, нежели просто улыбнуться в ответ.              — Прости, — прошептал Энди чуть громче, чем беззвучно. Он пал бы на колени и молил о прощении, но мгновенно появившееся недоумение на лице Дина привело его в чувство.              — За что? — нужно было срочно соображать. У них слишком много свидетелей сейчас. Позже, чуть позже он во всём сознается. Дин всегда был прекрасным человеком, так что, возможно, сможет простить его.              — За, — Энди замешкался, не зная, что сказать, — за долгую и плохую дорогу, — да, это, однозначно, был подходящий вариант, — мы тут привыкли к этому, но для тебя…              — О, что ты, — выдохнул Дин с улыбкой, — мы с Касом за последние дни и не такие дороги видели, да? — Дин повернулся к Кастиэлю, взглядом умоляя того вступить в простой вежливый диалог. Это ведь так просто — всего лишь ответить вслух, не выплёвывая при этом тонну сарказма.              — Д-да, — к его радости, Кас действительно постарался звучать ровно, — не стоит беспокоиться насчёт этого, — договорив, он многозначительно глянул на Дина в ответ.              «Хорошо. Мне не нравится это, но я играю по твоим правилам»              — Правда? — голос Андреаса зазвучал с ноткой волнения, — Дин, ты сказал, что вы попали в передрягу. Это как-то связано?              — Напрямую, я бы сказал, — не лучшая тема для разговора, особенно, если вспомнить, как именно разошлись их пути годы назад, но иначе беседа грозила не склеиться вовсе, — мы, вроде как, уходим от преследования.              Повисла долгая пауза. Кастиэль мысленно закатил глаза. Зачем нужно было вдаваться в эти подробности, если можно просто выпить по чашке чая и ехать дальше? Дин почувствовал, как по спине пробежала неприятная волна дрожи. Возможно, эта откровенность была лишней… Маркус на секунду прекратил стаскивать из кузова на землю поклажу, глянув на Винчестера. Энди нахмурился.              — Преследования? — он не был уверен, что правильно понимает Дина. Возможно, виной тому была крайняя рассеянность из-за переизбытка эмоций, — О чём ты?              «Молодец!» — Кастиэль резко отвернулся от Дина и мысленно редко аплодировал. Чёрт возьми, он был готов подыграть, так и быть, но теперь по лицу этого Энди было понятно, что чашкой травяного, мать его, чая дело не обойдётся! Чего ради нужно было говорить об этом?!              «Дин Винчестер уходит от преследования? Да что не так с этим грёбаным Аполлоном?» — Маркусу насилу удалось сдержать саркастический смешок. Он живо представил себе, как Винчестер бежит от толпы таких, как Энди, мужчин, кричащих ему вслед о вечной и бесконечной любви. Злорадная ухмылка вышла кривоватой… Энди бежал бы, если бы мог, Маркус знал это наверняка.              «Прости, Кас. Прости, я зря это. Но теперь поздно.» — Дин мысленно обращался к спине Кастиэля, надеясь хоть на её понимание. Он глубоко вздохнул и снова посмотрел на Энди. Тот ждал.              — Нас преследует мой отец.              

*** ***

      Джон чувствовал, что идёт по верному следу. В аудиозаписи патрульный не успел до конца продиктовать регистрационный номер, звук оборвался, но Джон знал, он чувствовал, что это не может оказаться простым совпадением. Дин там, где-то в Форт-Стоктоне. Прячет своего гомика от возмездия за гибель собственной души. Смешон. Дин просто смешон в своих попытках убежать. Оставался лишь один не закрытый до сих пор вопрос — где он решил схорониться? Что за место станет последним пристанищем его физической оболочки? Эта грёбаная, внезапно образовавшаяся на пути тайна волновала больше всего!              Джон был зол. Он был взбудоражен и зол. Каллахер несколькими минутами ранее прислал единственное сообщение, сухое, как октябрьский листопад. Он решил, что вот так запросто откажет Джону Винчестеру завершить начатое, уже приведя его к самой цели! Он решил, что Джону будет достаточно его грёбаной отговорки!              «Начальник отделения в Форт-Стоктон отказался разглашать личную информацию о подчинённых. Я больше не могу ничего сделать для тебя, Джон.»              Нет, правда, Каллахер действительно считал, что Джон ответит ему простым «я понял»? Чёрта с два, идиот!       Джон, поглядывая на дорогу, разблокировал телефон. Новый внезапный приступ режущей до самого нутра боли заставил его съехать на обочину. Внутренности скрутил моток колючей проволоки, перед глазами стояло белое марево, к горлу подкатила тошнота. Джон пытался унять бешеное сердцебиение и не мог. Он пытался сделать хотя бы крохотный вдох и терпел поражение в схватке с собственным телом. Распахнув дверцу, Джон наполовину вывалился из автомобиля, опираясь на крупно дрожащую левую ногу. Слабые пальцы скребли дверную карту, не находя опоры, к голове прилил адский жар, руки тряслись, лёгкий завтрак, казалось, уже с интересом разглядывал пыльное шоссе.              Ничего не произошло. Боль до странного резко отступила, оставшись тупыми отголосками где-то у сердца. Липкая испарина покрыла его лицо, но это было неважно. Боль отступила. Руки дрожали от самых плеч, но это также не имело значения. Боль отступила! Джон осторожно и несколько боязливо выпрямился, слушая своё тело. Оно молчало. Практически молчало. Боль отступила. Схватив подрагивающими ещё пальцами телефон снова, он быстро набрал номер Каллахера.              Когда в стенах затихшего уже офиса отделения дорожной безопасности раздалась знакомая мелодия, Каллахер не испытал ни малейшего удивления. Он точно знал, кому понадобился перед самым окончанием рабочего дня. Странным был лишь временной промежуток аж в семнадцать минут между мгновением, когда он отправил Джону Винчестеру последнее сообщение, и первым звуком мелодичного перелива мелодии вызова. На дисплее, как приговор, светились до тошноты знакомые инициалы.              — Джон, — практически обречённо ответил он на звонок. В трубке, вместо обвинительной или запугивающей речи Винчестера, раздался зловещий, низкий и абсолютно безумный хриплый хохот. Каллахер, вопреки собственной стрессоустойчивости, дрогнул, услышав его. Смех перешёл в кашель — надрывный, булькающий, тяжёлый — и снова обернулся отрывистыми смешками.              — Каллахе-ер, — сипло пропел Джон, заговорщически понизив голос, — Каллахер, ты слышишь меня?              — Да, Джон, я слышу тебя, — придав интонации максимум спокойствия, ответил мужчина, — но мне больше нечем порадовать тебя. Их начальник не позволит тебе выйти на патрульного, потому что…              — Мне плева-ать, — пропел Джон снова, оборвав собеседника, — плевать на их нача-альника. Плевать на личную информа-ацию. Плевать на патрульного, Каллахер!              — Но что тог… — его снова оборвали.              — Ты, Каллахер, — плюнул в трубку Джон, — Ты! Узнаешь, куда отправилась машина с этим номером из Форт-Стоктона. Как и у кого — мне также плевать! Ты слышишь меня, Каллахер?              — Я не могу узнать этого, Джон, чёрт тебя дери! — не выдержал безопасник, — Никто не даст мне номера этого парня! Никто! Слышишь?              — Ты найдёшь его номер, — утвердительно кивал сам себе Джон, — или найдёшь его. Ты в течение часа, слышишь, в течение одного часа перезвонишь мне с хорошими новостями, Каллахер. Иначе заявление на твоего мальчишку, которое я придержал, появится на том же столе, с которого исчезло, — он хрипло и громко рассмеялся, — ведь срок давности обращения ещё не вышел, не так ли, Каллахер? Ты ведь точно знаешь, сколько дней, часов, минут осталось то момента, когда твоему щенку больше не будет грозить пожизненное, а? Ты точно знаешь!              — Ты болен, Джон, — Каллахер невидящим взглядом уставился в пол, понимая, что Винчестер не постесняется сделать то, о чём говорит, — ты безумен, — он бессильно покачал головой, — безумен.              — Я безумен! — рассмеялся тот заливисто и тут же истерично и неестественно для себя прокричал, — Безумен, как Шапошник, Каллахер! — безопасник был уверен, что изо рта Джона летит слюна. Он ясно представлял себе налитые кровью глаза, — Я! Джон Винчестер! Безумец!!! И ты не хочешь, слышишь? Ты не хочешь ощутить моё безумие на себе! Поверь мне, ты не хочешь!              Последним, что он слышал в динамике, был оглушающий, надрывный смех человека, одержимого всеми бесами этого и других миров. Похожий на рёв, он звучал в трубке всего несколько секунд перед тем, как связь оборвалась, но Каллахер знал, что этот звук будет долго возвращаться к нему. Как предвестник платы за грехи. Как гром у врат Ада.       Он стоял, глядя на свой телефон, и ощущал странную смесь стыда от собственной слабости и ужаса при мысли о человеке, которого ищет Джон.              

*** ***

      В маленькой для четверых взрослых мужчин кухоньке фермерского дома стояла тишина. Дин закончил свой рассказ и теперь сидел, глядя в окно на сгущающиеся над полями сумерки. Он рассказал всё: о своей жизни в Корпусе, об отце, который на долгие годы выбил из него всякое желание вспоминать о себе некоторые подробности, о том, как постепенно возвращалась память, и о Касе. Как тот пришёл в его жизнь, перевернув всё с ног на голову, как, благодаря ему, Дин решил, что хочет жить своей жизнью, а не той, которую придумал для него отец. Что хочет быть с Касом.       И о том, как Джону эта идея пришлась не по душе.              Дин ощущал себя странно. Пока они ехали, отмечая на карте следующую точку назначения, это была просто дорога. Не совсем обычная, но, в целом, просто дорога без нормального отдыха. Озвучив же, Дин отчётливо услышал весь абсурд своих слов. Его собственный отец угрожает ему расправой за непривычный для себя взгляд на жизнь, в Дин, тем временем, остановился в доме у мужчины, которому некогда его отец тоже угрожал. По той же причине. Если это не бред, то что тогда?       Тишину разрезал негромкий смешок из угла, где сидел молодой рыжий парнишка. Энди назвал его Маркусом, кажется. Дин надеялся, что запомнил правильно.              Маркус поднялся и, громко топая, прошёл мимо них к двери, захлопнув ту за собой с такой силой, что кухонное окно громко звякнуло. Шаги его тяжёлых ботинок отсчитали три ступеньки крыльца и стихли, приглушённые опавшей листвой. Через несколько секунд неподалёку хлопнула дверь.              Дин хотел как-то прокомментировать произошедшее, но, видя, что Андреас остался совершенно равнодушным к отбытию парня, решил, что не стоит и ему, в таком случае, затрагивать эту тему. Он не знал, что за жизнь текла в этом доме в последние двадцать лет. Не знал, кто этот Маркус для Энди. Не знал, но, кажется, начинал понимать.              У порога безликого дома их не встретила супруга Энди. Вокруг амбара не носились дети, не было будки, не лаяла цепная собака, не перекрикивались, по-доброму споря, соседи. Дом на холме был одинок и стар. Гряды за ним были давно прибраны к зиме, амбар оставался плотно закрытым, яблоневый сад меланхолично ловил голыми ветвями ветер, за границей участка одиноко вековал огромный дуб. Всё здесь дышало унынием и безысходностью. Всё оставалось неподвижным, бесчувственным. И посреди этого карнавала тоски жили двое. Дин хотел бы назвать их двумя искрами жизни, чьё совместное тепло способно согреть это место. Но постепенно становилось очевидно, что это не так. Дин коротко глянул на Кастиэля — тот неожиданно и очень мягко, почти подбадривающе улыбнулся ему.              — Так, — начал Винчестер тихо, дожидаясь, пока Энди обратит на него внимание, оторвавшись от созерцания одинокого дуба за забором, — что о тебе? Своя ферма, хозяйство, напарник. Как ты пришёл к этому?              Дин не решился назвать Маркуса как-то иначе, хотя понимал, что статус того, скорее всего, иной. Он терпеливо ждал, наблюдая, как на лице Андреаса сменяются эмоции. Тот трижды набирал в грудь воздуха, словно собирался начать говорить, но каждый раз лишь шумно выдыхал, оставляя вопрос без ответа. Дин озадаченно глянул на Кастиэля.              Кларенс прекрасно понимал, почему Энди молчит. Открываться перед незнакомцем — такая себе затея, а тёплыми или хотя бы приятельскими их отношения назвать было невозможно. Кастиэль кивнул своим мыслям и поднялся, жестом показывая Дину, что выйдет. Теперь, после того, как Дин рассказал о них Андреасу, Кас больше не волновался. Первая любовь Дина больше не была поводом для ревности, ведь так? В конце концов, все они взрослые люди — что бы там ни было, не станет же Энди претендовать на Дина, зная, что у того есть возлюбленный. Им нужно поговорить. Почему бы не оставить старых друзей на какое-то время, дав им возможность просто поговорить?              Кастиэль осторожно прикрыл за собой дверь, пытаясь унять волнение в груди. Он оставил Дина в доме и вышел на усыпанный жухлой листвой двор. Вдавленные в закорелую почву плоские камни, обозначающие дорожку, вели его прочь от этого неуютного дома. Осенний ветер немного остудил раскалившуюся от мыслей голову. Ему нечего опасаться здесь. Они переждут какое-то время, возможно, ночь, и двинутся дальше. Он не должен особенно впечатляться этой встречей, а лучше даже постараться быть благодарным Андреасу Гархарду. Он действительно помог им, можно сказать, спас. Да, благодарность — то чувство, которое Кастиэль должен сейчас ощущать.              Из небольшого строения, напоминавшего покосившуюся сторожку с печной трубой, вышел Маркус. В руках у него была небольшая коробка, одна из тех, что приехали вместе с ними из магазина. Он, неторопливо вышагивая, двинулся вверх по холму, в сторону дома. Всё в нём говорило о каком-то смиренном унынии: нетвёрдые, практически бесцельные шаги, безвольная рука, болтавшаяся на каждый шаг вдоль тела, опущенные, как под гнётом, плечи. Но самым странным был его взгляд.       Кастиэль заметил этот взгляд практически сразу — настороженный, полный недоверия, устремлённый на Дина. Кас догадывался, почему. Вероятно, они с Энди вместе — одни в этой чёртовой глуши — и тот так же рассказал Маркусу о том, что произошло с ним в далёком прошлом, как это сделал Дин. Дерьмово осознавать, но, скорее всего, Кас смотрел с такими же недоверием и неприязнью на Андреаса, с какими Маркус изучал Дина. Со стороны выглядело жалко. А ведь Кларенс никогда не считал себя ревнивцем.              Парень с коробкой приближался. Неплохо было бы как-то успокоить его, дать понять, что они не представляют никакой угрозы ни местному гробовому спокойствию, ни этим отношениям, если те вообще существуют. Возможно, если Маркус увидит, что спокоен Кастиэль, ему тоже станет легче дышать.       Он сделал шаг навстречу.              — Эй, — осторожно и миролюбиво окликнул он, — Маркус, верно?              Тот дрогнул и, замерев, посмотрел на Кастиэля с недоумением. Вся ответная реакция его состояла из короткого кивка. Что ж, для начала и это подойдёт.              — Меня зовут Кастиэль, — он протянул руку, — раз уж нас не успели толком представить.              — Не успели, — безучастно кивнул рыжий снова. Кастиэль указал на коробку в его руке.              — Нужна помощь? — он видел, что фермер борется с собой, вероятно, желая послать его куда подальше вместе с его помощью, вопросами и Дином. Но воспитание молодого человека всё же одержало победу.              — Если хочешь, можешь помочь с установкой, — он развернул коробку лицевой стороной, — я собираюсь поставить обогреватель в амбар.              — О, — Кастиэль вложил в восклицание весь энтузиазм, на какой был способен, — я буду рад помочь!              Внутри амбара было практически черно. Единственная лампочка, горевшая под потолком, не справлялась с освещением такой площади, но Маркусу это не мешало. Он передвигался по помещению легко, без проблем огибая препятствия и практически не обращая на них внимания. Подойдя к дальней стене, он с чем-то возился. Кастиэль дважды запнулся, направляясь в его сторону, прежде чем у стены вспыхнул свет чуть ярче. Кас облегчённо выдохнул.              — Свет, — он увидел в руках Маркуса керосиновую лампу, — я успел по нему заскучать, — он понимал, что попытка пошутить завершится провалом, поэтому, когда Маркус шумно фыркнул, от неожиданности дрогнул.              — Всё для тебя. Я знаю этот амбар, как свои пять пальцев, — парень поставил коробку на пол и стал распаковывать обогреватель, — за столько лет успел выучить здесь каждую скрипящую половицу, каждую щель.              — Ты, — это была потрясающая возможность завязать разговор, — давно здесь, не так ли?              — Достаточно, — новенький обогреватель в загрубевших от работы руках поблёскивал в свете лампы, — чтобы полюбить это место до глубокой ненависти.              Кларенс не понял, что имел ввиду Маркус. Возможно ли любить что-то так, чтобы начать ненавидеть? Он считал, что нет. Не будучи уверенным до конца, что понимает верно, Кастиэль решил сменить тему.              — Что нужно для установки этой вещицы? — он огляделся в поиске розетки или разветвителя.              — Удлинитель. Подай, пожалуйста, — Маркус кивнул куда-то в угол, — а ещё нужно подумать, как провести шнур над полом. Скорее всего, нужно будет сделать несколько подвесов, вот тут и чуть дальше.              — Над полом? Но зачем? — Кастиэль протянул скрученный в тугой моток удлинитель, — Разве это будет удобно?              — Удобно может и не будет, — Маркус примеривал шнур на разной высоте, — зато так его почти наверняка не погрызут мыши. Каждую зиму здесь чёртово мышиное Майами, и им плевать, что жрать. Пока шнур лежит на полу, велика вероятность короткого замыкания и пожара.              — О, — Кастиэль понимающе кивнул. Ему было жутко от того, с каким спокойствием Маркус говорит о соседстве с носителями иерсиниоза, — Теперь ясно. Но если это так опасно, зачем вам обогреватель в амбаре?              — Глянь туда, — Маркус указал на какое-то сооружение по центру левой стены, — там живут перепёлки. Энди думает, что они загнутся в морозы. Тогда потраченные на них деньги окажутся потерянными зазря, а это его не обрадует.              — Вот оно что, — улыбнулся Кларенс, — так ты просто хочешь сохранить его хорошее настроение, да?              — Вроде того, — Маркус замолчал. Он установил обогреватель на небольшом расстоянии от курятника и протянул шнур к ближайшей розетке, пока не подключая прибор. Кастиэль хотел разговорить его, но, видя, что парень просто занят своей работой, оставался молчалив. Маркус вбил в стену до середины пять длинных проржавевших гвоздей, согнул столько же длинных крюков из толстой проволоки и подвесил по крюку на каждый из гвоздей. Когда эта канатная дорога была готова, Маркус протянул через крюки шнур удлинителя и включил его в сеть. Красная лампочка на приборе моргнула, что-то внутри него зашуршало. Маркус улыбнулся. Эта улыбка выглядела по-детски счастливой.              — Здорово придумано, — преувеличенно воодушевлённо похвалил Кастиэль, — ты молодец! Андреасу повезло с тобой.              Улыбка исчезла моментально. Маркус отвернулся, собирая использованные инструменты. Кастиэль не понимал, что сказал не так. Что-то громко хрустнуло. Рыжие кудри нервно дёрнулись, когда Маркус вскрикнул.              — Дерьмо! — его нога ушла как-то неестественно глубоко под пол. Кас не сразу понял, что в досках образовалась дыра, — Двенадцать лет мы не можем перестелить этот чёртов пол!              — Ты в порядке? — через секунду Кас уже стоял рядом, помогая Маркусу вызволить ногу из западни.              — Ничего, — выдохнул тот, — просто не ожидал, что провалится именно здесь. Дуб как ни как. Прогнил значит.              — Наверное. Возможно из-за сырости. — Кларенс поёжился, — Та-ак, — он замялся, — двенадцать лет?              — Ага, — безэмоционально кивнул парень, — двенадцать. С половиной. Кажется.              Они вышли из амбара. Маркус со звонким лязгом защёлкнул большой подвесной замок. Теперь темнота окружала их и здесь. За время, пока Маркус разбирался со своим делом, наступила ночь. Кастиэль безотчётно для себя обернулся на дом. Краем глаза он заметил, что Маркус смотрит туда же. Кас собрался с силами, намереваясь показать, что тому не стоит переживать из-за их визита. Одна встреча старых друзей, пусть даже некогда они были влюблены, не способна разрушить целых двенадцать лет жизни бок о бок. Жизни, полной ежедневного тяжёлого труда. Жизни, уровень которой напрямую зависит от слаженности ваших действий и обоюдного желания делать эту самую жизнь лучше.              Да, Маркус и Андреас не проявляли какой-то симпатии друг к другу, во всяком случае, не при них с Дином. Но, в конце концов, проживите двенадцать лет один на один с кем-то на ферме в отдалении от цивилизации! Делите труд, заботы, обязанности, катайтесь на дребезжащем, вонючем катафалке, работайте до седьмого пота, чтобы купить пару-тройку перепёлок, тогда можно будет вернуться к этому разговору снова.       Кастиэль вдохнул.              — Тебе не стоит переживать, Маркус. — миролюбиво начал он, — В смысле, я же вижу, что между вами с Андреасом, — Кас запнулся, не зная, как аккуратнее обличить в слова то, что он понял, — ну, что вы в отношениях. Так вот, мы с Дином тоже вместе, и я могу уверить тебя, — он сделал попытку легко усмехнуться, — не о чем волноваться сейчас.                     Глаза парня медленно скользнули от дома к Кастиэлю. В них плескались странные, необъяснимые эмоции. Кас отчётливо видел в них смешинку, но здесь же было что-то ещё. Что-то напоминавшее горечь, боль, тоску. И едва заметная капелька безумия…       Кларенс хотел продолжить, сказать, что Маркус и сам поймёт, что волновался зря, когда они с Дином просто уедут отсюда. Но в глазах напротив что-то влажно блеснуло.              — А я-то думаю, как ты остаёшься таким спокойным, — тон его был почти весёлым, — как, если так любишь своего Дина, оставил его там?              — Не понимаю, — к недоумению Кастиэля вдруг добавилось что-то ещё. Он не мог бы сказать, что насторожился или взволновался, просто стало вдруг слишком важно узнать, что имеет ввиду Маркус.              — Вы вместе каких-то пару месяцев, — зачем-то уточнил парень, с полной сочувствия улыбкой кивая своим мыслям, — за такое короткое время ты просто не мог принять это. Конечно, не мог, — Маркус странно и неестественно рассмеялся, — а ты и не принял! Ты просто не знал! — он засмеялся громче, — Ты не знал!              — Что ты несёшь? — раздражение полыхнуло моментально. Какого чёрта он мелет?! О чём таком мог Кастиэль не знать, если они с Дином проводили буквально каждую свою минуту вместе? Что должен был принять такого, что перевесило бы необходимость бежать через несколько штатов, спасаясь от Джона? Какому осознанию этот чёртов Маркус так сильно обрадовался?              — Ты говоришь мне не волноваться, — снова усмехнулся тот, — но я давно уже не волнуюсь. А вот тебе, — он ткнул пальцем в сторону Кастиэля, — тебе, Кас-ти-эль, стоило бы быть чуть более осторожным.              — Ты просто мелешь… — но его оборвали.              — Энди ждал Дина двадцать лет, — голос Маркуса изменился, став вдруг совершенно серьёзным, — клянусь, я надеялся, что этот день никогда не настанет, но, ты знаешь, — горькая усмешка казалась слишком громкой в ночной тиши, — сейчас я почти уже не чувствую того, что предстоит пережить тебе. От осознания этого мне даже немного легче.       — Прекрати, — Кастиэль чувствовал, что закипает, — заткнись, Маркус! Ради всего святого, заткнись! Дин никогда не…       — Его никто не станет спрашивать, — в темноте ночи глаза Маркуса смотрели на него с сожалением, — Энди ждал столько лет. Он не отпустит Дина просто так. Он сделает всё, чтобы Дин остался, — блеск его глаз стал практически неестественным, — абсолютно всё.              — Чушь!              — Не веришь?              — Нет! — рыкнул Кас, сверкнув глазами. Маркус смотрел на него снисходительно, так смотрят на малыша, который не понимает, почему ударился коленкой, упав с велосипеда.              — Вперёд, — он махнул в сторону дома, — если ты так уверен, Кас-ти-эль.              На секунду замерев, Кларенс боролся с собой. Ему до жути сильно хотелось как следует вмазать Маркусу. Стереть с его ухмыляющегося лица всякий намёк на улыбку. Уничтожить этот снисходительно-надменный взгляд. Выбить из его поганого рта любое желание говорить о Дине все эти вещи.       Такую мгновенную, всепоглощающую ярость Кастиэль испытывал в последний раз прошлым летом, когда посреди занятий по военной медицине Джозеф раскрыл свой рот, пытаясь по-идиотски шутить над ним. Кас был уверен, что не пожалел бы, окажись тот скальпель не в податливой от времени древесине учебного стола, а в сердце Джозефа. Кастиэль и сейчас был готов уничтожить насмехавшегося над Дином, над ним самим, над их чувствами идиота.       Но что-то вдруг шевельнулось в его душе. Глубоко, там, куда он загнал свою ревность, свои подозрения и опасения, согласившись сыграть по правилам Дина. Оно шевельнулось и подняло голову. Кас кинул взгляд на дверь, за которой оставил любимого человека с тем, кто, как оказалось, ждал его все эти годы. Рациональное ещё пыталось докричаться до его разума в попытке объяснить — Дин просто не способен похерить то, что есть между ними. Он, чёрт возьми, не спасовал перед лицом смертельной опасности, не оставил его, пытался защитить любыми способами!              Но Кастиэль Кларенс всё же оставался человеком. Человеком, которого Дин уже однажды вычеркнул из своей жизни, едва подарив надежду. Вышиб почву из-под ног. Захлопнул приоткрытую дверь, больно вдарив не только по носу, но и по уверенности. Веские причины, которые не позволили тогда Дину последовать зову сердца, сейчас не имели значения. Не перед этой плотной красной дымовой завесой, состоящей из сомнений, страха и ревности.              Кастиэль гневно глянул на рыжего паренька, не пытаясь, впрочем, больше что-то доказывать. Ноги быстро понесли его к плохо освещённому дому. Прохлада ветра больше не помогала — в голове было удушающе жарко и катастрофически пусто, когда Кастиэль рванул дверь на себя.              Тусклый свет, скупо освещавший маленькую кухню, в первое мгновение резанул по глазам. Но в следующую секунду на сетчатке его глаз навечно отпечаталось бесхитростное и такое естественное в своей природе сплетение двух тел. Зад Дина на старом кухонном столе. Бёдра Андреаса меж его бёдер. Руки Андреаса, крепко вминавшие Дина в себя. Наполовину сорванная с плеч рубашка. И пальцы Дина, с силой сжимавшие чужое плечо.       В мгновение, когда его слуха коснулся протяжный стон, в голове Каса что-то щёлкнуло. На глаза попался небольшой, поблёскивающий заточенным лезвием топор.