Корпус 2. Обернись

      Дверь негромко щёлкнула, закрываясь за Кастиэлем. Дина переполняла тёплая благодарность — Кас, кажется, немного успокоился насчёт Энди после того, как тот услышал всю их историю. После того, как Дин вслух обозначил их отношения. Кто знает, возможно, ему почаще стоит проявлять свои чувства… Он обещал себе хорошо подумать над этим. Немного позже. Потому что сейчас внутри дома повисла странная, тянущая за нервы тишина. Дин сидел, не решаясь нарушить её.              Энди уставился в стол, нервно и бездумно цепляя коротким ногтем кожу на соседнем пальце. Секунды бежали, отмеряя минуту за минутой. Дин тихо вздохнул и глянул за окно. Сейчас на фоне сумеречного неба одинокий дуб у ограды казался ему зловеще огромным. Дерево нависало над окраиной участка, простирая свои ветви далеко за границы владений человека. Тени с каждой минутой становились всё резче, краски в небе — ярче. Андреас коротко вдохнул.              — Глупо, — фыркнул он, заставив Дина дрогнуть от неожиданности, — это так глупо.              Он стих, не решаясь продолжить. Винчестер также молчал. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем мужчина заговорил снова. На этот раз в голосе его слышалась тоска.              — Я так хотел увидеть тебя снова, — он посмотрел наконец на Винчестера. В глазах его плескалась печаль, хоть губы и были растянуты в подобии улыбки. — Так ждал этой встречи, а теперь сижу и не знаю, что сказать.              — Не волнуйся, — Дин попытался звучать чуточку увереннее, чем чувствовал себя на самом деле, — мы встретились так неожиданно. Я сам, надо сказать, немного в ступоре.              — Ты? — Андреас медленно оглядел его, останавливаясь на каждой, казалось, детали, каждой веснушке и каждой крошечной морщинке у глаз, — Ты так изменился, — его взгляд продолжал блуждать по таким знакомым и таким, как оказалось, забытым чертам. — Но остался таким же...              Энди замолчал. Он не стал пояснять, что имел ввиду. Дин не стал спрашивать. Взгляд — тёплый, печальный, почти ласковый — смущал его, возвращая далёкие времена юности. Те месяцы, когда он, будучи ещё совсем мальчишкой, так же робел перед Энди, тем не менее, не прекращая тянуться к нему. Тогда тот смотрел так же.              — Та-ак, — Дин откашлялся, — как ты, — он обвёл жестом кухню, имея ввиду, разумеется, не только её, — здесь? Я видел за домом участок.              — Да, — кивнул Гархард, не отрывая от него взгляда, — наш огород. Дела идут неплохо в последние лет пятнадцать.              — Пятнадцать лет, — Дин сглотнул, попробовав на вкус эти слова. Энди прожил здесь столько времени.              — Больше на самом деле, — будто читая его мысли, уточнил Андреас, — мы приехали сюда сразу после того, как… — он замолчал. Но Дину не нужно было продолжение — он знал, после чего, и молчал.              — Отец быстро продал дом. Какое-то время мы жили в пригороде недалеко от Лоуренса, а когда сделка была завершена, формальности улажены, а вещи окончательно упакованы, он нашёл этот клочок земли, — Энди вздохнул.              — И вы, — Дин указал в направлении участка, — занялись фермерством?              — Не сразу. Первое время отец просто пил, — снова повисла пауза. Долгая, тяжёлая. Гархард собирался с мыслями, — Когда деньги от продажи дома подошли к концу, нам пришлось думать, чем жить дальше. К счастью, как раз наступила весна. Отец отошёл от своего запоя, и, когда его руки перестали трястись, мы занялись землёй.              К горлу подступил вязкий ком. Отец Энди пил почти год, потеряв всё. Потому что Джон заставил его бросить привычную жизнь и бежать без оглядки, прихватив сына. Дин знал, что, будучи ещё ребёнком, Андреас лишился матери. Та, элегантно опрокинув устойчивое общественное мнение о материнских чувствах, растворилась за горизонтом, едва мальчику исполнилось достаточно лет, чтобы он мог самостоятельно вытереть себе зад начисто.       Уход жены подкосил Роберта. Дин не знал его в те времена — был ещё младенцем — но позднее неоднократно слышал от отца, что Гархард-старший тогда знатно пристрастился к стакану. Дин никогда не видел Роберта пьяным. Во всяком случае, никогда настолько, чтобы это бросалось в глаза или выглядело особенно плохо. Но он точно знал, что эта зараза была в жизни молодого на тот момент мужчины.              — Дела, на удивление, пошли неплохо, и за первое лето мы сумели запастись достаточным количеством урожая для нас двоих. Конечно, этого не хватало. Одежда, счета и какое-никакое мясо на стол хоть периодически, но заставляли о себе вспоминать. — Энди улыбнулся, — Отец стал ездить в городок. Промышлял там, чем сможет. У него всегда были золотые руки...              — Этим ты пошёл в него, — Дин попытался звучать ободряюще, но голос его отдавал фальшью, — ферме столько лет, и она в прекрасном состоянии!              — О, — улыбка Энди сошла на «нет», — я здесь не причём. Это всё Маркус, — голова его опустилась, взгляд растерянно скользил по столу.              — Маркус, — кивнул Дин, — хороший парень, да? Твой помощник?              — Мой помощник, — ухватился за подсказку Андреас, — да. Он, — мужчина пожал плечами, — пришёл сюда спустя восемь лет.              — Пришёл? — Дин видел, как изменился, как занервничал Энди, говоря о Маркусе, поэтому решил, что не стоит говорить о самом парне. Пусть Гархард расскажет ему столько, сколько посчитает нужным.              — Да, он пришёл сюда. Случайно. Сбежал из сиротского приюта в соседнем городе, скитался какое-то время, а потом набрёл на нас, — Андреас замялся, — примерно за год до смерти отца.              — Что произошло?              — Он болел, — глаза Энди блеснули влагой, — долго. То, что ты получаешь, когда пьёшь всё, что может гореть.              — Всё из-за алкоголя? — Дину вдруг стало ещё хуже на душе. Роберт Гархард нашёл успокоение на дне стакана, из-за чего оставил единственного сына прозябать на отдалённой от цивилизации ферме в гордом одиночестве… Если не считать рыжего угрюмого парнишки. Энди пожал плечами.              — Алкоголь и нежелание вовремя обратиться за помощью, — он старался взять себя в руки. Помолчав, жестом указал на дуб за оградой. — Одиннадцать лет назад он дождался, пока размёрзнется земля, и испустил дух, оставив меня, — он запнулся, — нас. Жить. Здесь. К тому моменту я уже привык работать в поле, собирать урожай и выручать за него деньги у местных, но всё равно, — голос его надломился, — оказалось, что к этому невозможно подготовиться. К потере. Невозможно, — глаза бездумно рассматривали старое дерево.              — Он, — Дин с трудом сглотнул и кивнул в сторону дуба, — он прямо здесь?              — Да, — Андреас опустил голову, — мне отдали тело и пару бумаг. Денег на захоронение в пределах города у меня не было. Я похоронил его здесь, в месте, где его жизнь наконец закончила рушиться.              — Ты? — звука не было, — Ты сам хоронил его? — но мужчина не ответил, лишь кивнул, глядя на свои руки. Дин почувствовал, как защипало глаза. Энди пришлось своими руками копать могилу единственному родному человеку.              — Иногда я прихожу туда, — слова больше походили на шёпот, — поговорить с ним, — Энди пожал плечами, — он не отвечает. Никогда не отвечает.              — Энди, мне жаль, — внутри что-то надломилось. Дин слышал отчаянье в своих словах, но ему было плевать, — Так жаль!              — Ты не при чём, Дин, — Андреас вскинул на него глаза, полные слёз, — прекрати! Ты был ребёнком. Ты не можешь быть виновен ни в чём!              — Не будь меня, — но его перебили…              — Не будь тебя, я не видел бы смысла ни в чём! — Андреас поднялся и, нервно тряхнув волосами, стал расхаживать по маленькой кухне, — Да, нам пришлось уехать. Пришлось привыкнуть к жизни здесь. Возможно, там, в Лоуренсе, всё было бы иначе: проще, спокойнее, теплее, в конце концов. Но тогда, — он остановился перед Дином. Глаза его блестели неизвестным Дину блеском, — Тогда в моей жизни не было бы тебя.              — Энди, — Винчестер растерялся, — в твоей жизни меня практически и не было…              Андреас мгновенно изменился. Сильные плечи опустились, как будто из него выкачали воздух. Спина ссутулилась. В выражении его лица появилось какое-то горькое изумление, и Дин осёкся. Он поднялся, поравнявшись с Андреасом.              — В смысле, нет, послушай, — он пытался сообразить на ходу, что сказать, чтобы не расстроить Энди ещё больше, — я помню, как мы дружили, не сомневайся, я помню наши прогулки, разговоры и, — Дин заглянул в его глаза, — всё, что было, я тоже помню.              Энди заметно расслабился. Его лицо вновь приобрело оттенки жизни. Дин продолжил.              — Я имею ввиду, всё, что произошло после, — он вздохнул, решаясь, — прошло двадцать лет… И говорить, что те несколько месяцев, что мы… дружили, стоили всех этих, — обвёл жестом кухню, — перемен. Я не совсем понимаю…              — Дин! — Андреас вдруг рассмеялся так беззаботно и так горько одновременно, что Винчестер даже растерялся, — Ты и в правду не понимаешь!              Он метнулся в маленькую тёмную комнатку. Послышался шорох, возня. Энди чертыхнулся, грохнув там чем-то вроде ящика, и вновь ворвался в кухню, потрясая руками.              — Ты не понимаешь! — в его руках появился толстенный потрёпанный… блокнот? Журнал? Дневник? Дин действительно не понимал, — Вот здесь, — он быстро пропустил через пальцы веер страниц, — всё. Здесь все двадцать лет и даже больше. Я стащил его у отца ещё в Лоуренсе. Поначалу, когда понял, что чувствую к тебе, я просто записывал туда свои мысли, чтобы не сойти с ума, — страницы снова прошелестели меж пальцев, Андреас странно посмеивался, тараторя и вглядываясь в записи, — согласись, поделиться с кем-то было бы самоубийством. Что мы и выяснили позже. Знать о таком не следовало бы никому. И здесь всё о тебе, и, клянусь, ты не найдёшь ни одного обвинительного слова! Я бы не смог ни написать, ни сказать ни одного дурного слова о тебе! Смотри же…              И Дин в ужасе смотрел на исписанные мелким почерком десятки страниц, мелькавшие перед ним раз за разом. Где-то меж них были вставлены отдельные листки, вырезки из газет и даже… фотографии?       Его фотографии.       На полях то здесь, то там были неумелые попытки рисовать. Первые страницы за давностью лет почти выцвели, часть текста была едва различима. К концу чернила становились ярче, а листы ещё оставались сравнительно светлыми, очевидно, записи были сделаны совсем недавно.              Дин, казалось, забыл, как дышать. Перед ним в руках Энди была летопись двадцати лет. Летопись целой жизни человека, который всё это время помнил о нём. Не просто помнил — Андреас все двадцать лет вёл дневник о нём… Осознание обдало Дина волной необъяснимого ужаса.              — Энди… — он хотел сказать хоть что-то, но не мог подобрать слов.              — Смотри же, — повторял тот, перелистывая и перелистывая страницы, — смотри! Я писал ещё в Лоуренсе, писал, когда мы только перебрались сюда, писал, когда ездил тайком в Лоуренс, — он как-то странно рассмеялся, — отец узнал позже. Такой скандал закатил! Он даже сказал, что убьёт меня своими руками, если я снова сделаю это! Мне было плевать, — он останавливался на некоторых страницах, пытаясь сунуть их Дину под нос, — вот здесь я писал, что видел тебя по телевизору. Мы были в городе тогда. В магазинчике у Эмми стоял телевизор. Показывали какой-то пышный парад, — он пробежался глазами по скачущим строкам, — ты был там.              Глаза его лихорадочно блестели, дыхание сбивалось от накатывающих эмоций. Энди не справлялся с необъяснимым тремором, тряся тетрадью и периодически заходясь в хохоте. Это выбивало из колеи. Дину стало по-настоящему жутко. Он был так рад встретить Андреаса! Он действительно был рад… Но…       Что же с ним произошло?              — …идёт военная униформа! — словесный поток, казалось, не иссякнет никогда, — О, Господи Боже, — Энди вдруг снова неприятно засмеялся и закрыл лицо ладонью, — я и это записал! Этот абзац, — он ткнул в текст рядом с кривовато выведенным телевизором, — я бы не советовал тебе читать. Тут, эм, слишком личное. Хотя, — мужчина высоко и чуть истерично захохотал, — кому, как не тебе знать об этом, а!              — Энди, пожалуйста, — Дин не мог больше выносить этого. Ему было страшно. За Андреаса, за то, что тот пережил, за то, что, кажется, не смог с этим справиться.       Он потерял мать, потом — родной дом, родные места, наконец. Потерял отца и похоронил его собственными руками. Энди пришлось жить в лишениях, недостатке и холоде. Работать, чтобы просто выжить. Он остался один, если не считать этого парнишки, Маркуса. Один во всём мире. И всем, чем он действительно дорожил, оказалась тетрадь с записями о нём, Дине. Липкое, неприятное чувство ударило по коленям, заставляя их вдруг стать слабее. Дин взял Энди за руки в попытке остановить.              — Прошу тебя, остановись, — он поймал сверкавший чем-то непонятным серый взгляд, — пожалуйста.              — О, прости, — Андреас мгновенно притих, его руки остановились, шорох листков прекратился, — прости, конечно, конечно. Я слишком расчувствовался, знаешь, — его улыбка стала мягкой, настоящей. Дин выдохнул, — Налетел на тебя со всем этим.              — Всё в порядке, — нерешительно улыбнулся он в ответ, — я тоже рад встрече.              — Конечно, конечно, — повторял тот, усмехаясь, — ужасно с моей стороны. Извини. У тебя ведь будет достаточно времени, чтобы всё прочесть, а я, — он глянул в мгновенно насторожившиеся зелёные глаза, — устроил тебе концерт.              — Д-достаточ… — Дин осёкся. Он точно слышал, что сказал Андреас, но не совсем понимал, — я не уверен, что правильно понял. Достаточно времени?              — Конечно, — Гархард положил на его плечи свои большие, огрубевшие от работы ладони, — ты сможешь прочесть всё, что захочешь. В любое время, — его улыбка всё ещё была мягкой, но где-то в глубине взгляда вдруг стало ощущаться что-то… Не опасное, но настораживающее.              — Энди, — начал было Дин, но сильные ладони крепко сжали его плечи, привлекая внимание.              — Ты ведь останешься со мной? Дин? — серые глаза смотрели с каким-то необъяснимым выражением, а в интонации практически не ощущалось вопроса. И только когда до Дина дошёл смысл сказанного, он всё понял.              — Энди, да о чём ты? — возможно, ему следовало быть осторожнее в выражении своего недоумения, но в тот момент Дин об этом не думал, — Остаться здесь? Мне?              — Конечно, — Андреас подошёл ближе, — конечно, Дин! Я так ждал тебя! Верил! Любил! Столько лет надеялся, что ты снова появишься в моей жизни, — глаза его блестели, — и вот ты здесь. Со мной, — дистанция между ними опасно сократилась, дыхание Андреаса теперь ощущалось кожей, — теперь со мной. А значит всё неважно. Всё, что было, не имеет значения теперь.              Дин собирался с силами. Он хотел раз и навсегда расставить всё по местам. Да, он сейчас здесь, он в этом доме, в этой кухне. Но он здесь не потому, что решил, что здесь его дом. Не потому, что жил, как Энди, все эти годы храня в памяти всё, что было, и надеясь на совместное будущее. Мало того, в его жизни есть Кас. Теперь есть. И есть реальная угроза, от которой Андреас, без сомнения, спас их хотя бы на время. Но это всё ещё не значило, что…              Додумать, что именно собирается сказать, Дин не успел. Невероятно сильные руки Андреаса сжали его плечи, серые глаза безостановочно бегали по его лицу, Энди прижался к нему, оттеснив к столу.              — Я так ждал тебя, Дин, — сухие, искусанные губы впились в его. Развязным, жадным, почти злым поцелуем. На мгновение Дин испытал странную смесь удивления и горечи — этот поцелуй был так не похож на тот единственный, который случился тогда, двадцать лет назад. Андреас теперь не был с ним осторожен. Он больше не робел и не дрожал, разве что…              Мужчина, исступлённо врываясь в его рот, прижал Дина к кухонному столу. В ступоре Винчестер не сразу понял, что в зад неприятно впилась выщербленная столешница, но ещё хуже было то, что теперь в его бедро упирался каменный стояк. От первого прикосновения по телу Андреаса пробежала крупная дрожь, он застонал в поцелуй. В это мгновение до Дина дошло, что вообще происходит — Энди слетел со всех своих грёбаных катушек! Энди сошёл с ума. Андреас Гархард сошёл с ума. Его нужно остановить, причём прямо сейчас, потому что…              И в этот момент входная дверь резко и громко скрипнула. Дин, собрав все силы, что были в его теле, оттолкнул Андреаса, заставив того разорвать поцелуй, и с ужасом увидел в дверях Кастиэля. Отлетев от Дина, Гархард впечатался в печную кладку и болезненно и сдавленно охнул. Это не заботило Дина. Сейчас не заботило. Он, словно в замедленной съёмке, наблюдал, как Кас схватил валявшийся у двери топор. Лезвие опасно блеснуло, когда он замахнулся и сделал шаг внутрь дома.       Этот блик вернул Винчестера к жизни.       Энди, ошарашенный и преисполненный недоумения, даже не успел понять, что происходит, когда Дин с силой отшвырнул его от печи. В следующую секунду аккурат в то место, где прежде была голова Андреаса, высекая искры, врезался топор. Печная кладка треснула, на пол посыпались ошмётки побелки и осколки кирпича. С приглушённым лязгом лезвие соскользнуло с камня и вновь блеснуло в свете лампы.              Дин, не задумываясь, перехватил запястье Кастиэля, пытаясь остановить его, но тот, бешено сверкнув глазами, вывернул руку. Дин знал, на что способен, потому представлял, какую боль только что причинил Касу захватом. Однако, даже это не остановило Кларенса. Высвободив руку, он замахнулся вновь.              — НЕТ! — рявкнул Дин что было сил, — КАС! НЕТ! — он встал перед Кастиэлем, закрыв собой Энди и приняв на себя весь вес нёсшегося на свою мишень Каса. Разъярённый, тот походил на ледокол — неумолимый, беспощадный, сокрушающий. Кларенс врезался в Дина, одновременно нанося удар по воздуху. Удар, который снова не достиг цели.              — Кас! — Дин тряхнул его, насколько позволяло положение, — Остановись! — он поймал наконец взгляд, полный слепой ярости, — Кас, — уже тише, — смотри на меня, — в глазах Кларенса медленно появлялось осознание.              — Ты! — только что казавшийся вменяемым, он оттолкнул Дина, — Пошёл ты!! Мы для этого здесь? Да? Чтобы ты…              — Я не сделал ни хрена! — рявкнул в ответ Дин. Он не смог сдержаться. Он не был виноват в случившемся, — Я не успел даже сообразить, когда Энди…              Только произнеся это имя, Дин понял, что допустил ошибку. Кастиэль снова рванул на врага, вспомнив о нём. И Дин снова остановил его, преграждая путь. Ему было жутко от того, что приходится применять к Касу силу.              — Пожалуйста, — попросил он устало, — выслушай меня, — Кларенс, уловив изменения в голосе, вгляделся в потухшие зелёные глаза, — пожалуйста.              — Скажи, что ты не…              — Я не делал этого, — Дин отпустил его и теперь смотрел прямо. Ему нечего было скрывать.              — Что не хотел!              — Я не хотел, — долгий прямой взгляд немного успокоили Кастиэля, Дин видел это. — Это случилось за мгновение до твоего появления. Клянусь.              — Ты! — Кастиэль снова взглянул на Андреаса с ненавистью, — Сукин сын! Ты же знал! Ты же видел, что он не один! Ты, ублюдок, видел, но всё равно решил, что можешь…              — Я ждал так долго, — отрешённо и потерянно проговорил Энди, поднимаясь с пола. Последний толчок Дина всё-таки выбил его из равновесия, и мужчина повалился на пол той самой, крохотной комнатки, из которой прежде принёс дневник, — Ждал все эти годы. А ты, парень, всё испортил.              — Я? — у Кастиэля от изумления отвисла челюсть, — А ты не…              — Кас, стоп, — Дин снова положил ладони на его плечи, привлекая внимание, — об этом мне и нужно с тобой поговорить.              — Ты появился в самый неподходящий момент, придурок, — тоскливо протянул Энди, покачиваясь. Дин хотел было рявкнуть на него, привести в чувство, но, обернувшись, понял, что его не услышат.       Андреас смотрел в пол, не видя ничего, руки плетьми свисали вдоль тела, голова рвано дёргалась из стороны в сторону, нижняя челюсть подрагивала, словно он подбирал слова, но никак не мог заговорить. А под старыми рабочими штанами до сих пор топорщился вздыбленный член. Зрелище было бы просто отвратительным, если бы Дин не знал этого человека. Но для него было поистине жутко видеть Энди таким.              — Спасибо твоему дружку, — зло выплюнул Кастиэль из-за плеча, — он такой же психопат, как и ты, но от него хотя бы толк есть.              Взгляд Андреаса изменился в одно мгновение. Ладони, безвольно болтавшиеся до этого, дрогнули, а затем он дёрнулся всем телом, вскинув глаза на Каса.              — Маркус, — шепнул мужчина, — его зовут Маркус.              — Мне насрать, как… — но Дин остановил его.              — Кас, умоляю, — он снова обернулся к Гархарду, — Энди, — позвал он, с облегчением отмечая, что тот отреагировал, — Энди, не мог бы ты оставить нас на несколько минут? Всего несколько минут. Это очень помогло бы нам всем успокоиться. Пожалуйста, дай нам пару минут, хорошо? — тон его был максимально спокойным. Так говорят с детьми.       Так говорят с сумасшедшими.              — Его зовут Маркус, — кивая самому себе, Андреас оторвался от стены и, пошатываясь, медленно прошёл мимо них, — Маркус, — он подошёл к двери и открыл её, всё ещё глядя в никуда. — Его. Зовут. Маркус.              Дверь громко хлопнула, скрывая его в темноте ночи. Дин, с трудом уложив в сознании произошедшее, посмотрел на Кастиэля. Тот стоял, разглядывая поочерёдно скол на печной стенке, валявшийся у стола топор и тяжёлую дверь, за которой скрылся Энди. На его лице читался шок. Дин кашлянул, привлекая внимание.              — Поговорим?              

*** ***

      Едва этот Кастиэль рванул на себя ручку двери, Маркус понял, что натворил. Даже если внутри всё было спокойно, внезапное его появление, взъерошенного и выведенного из себя, вызовет вопросы. Ответом на которые будет он, Маркус. Ужас прокатился по его спине — Энди может разозлиться.       Не так.       Энди разозлится!       Зачем он заговорил с Кастиэлем? Зачем? Зачем? Зачем??              Маркус рванул к бане. Он слышал грохот внутри дома — каждый удар, каждый вскрик больно били по нервам. Случилось… Там что-то случилось… Он знал практически наверняка, что именно. Энди не смог сдержать себя. Или он и не собирался? Во рту стало кисло и противно. Маркус знал, что эта встреча — полная херня! Он чувствовал, что ничем хорошим она закончиться не может! И интуиция не подвела — прямо сейчас в их доме был скандал. И ничем хорошим он не завершится.              Влетев внутрь, он захлопнул дверь, рухнул на скамью и зажал ладонями уши. Короткие ногти больно скребли виски. Крики не прекращались, ещё не прекращались. Он несколько раз сильно хлопнул себя по ушам — от боли перед глазами заплясали мушки. Крики стали тише, но не исчезли — теперь они звучали где-то глубоко внутри сознания. Как напоминание — это его вина. Этот скандал — его рук дело. Он мог не говорить этому Кастиэлю ничего, и тогда на нём не было бы вины, но он решил, что имеет право вмешаться. Решил, что хоть кто-то должен страдать так же, как страдает он. Что если разделить боль на двоих, она станет не такой сильной. Что…              В доме громко хлопнула дверь. Маркус замер. Криков больше не было. Возможно, ему просто показалось? Возможно, уставшая голова сама выдумала шум и грохот? Возможно, он и сейчас на самом деле не слышит тяжёлых шагов за своей дверью. Маркус отнял дрожащие руки от висков и медленно, словно боялся нарушить гробовую тишину, вцепился пальцами в деревянное сиденье под собой. Он пытался не дышать, пытался не издать ни единого звука, он просто смотрел на дверь. Слух и воображение могли подвести его, разыграв в доме представление, которого, возможно, и не было. Но глаза не обманывали — в тусклом лунном свете, пробивавшемся в широкую щель под дверью, были видны очертания старых рабочих ботинок.              Дверь заскрипела и распахнулась. Даже лунного света хватило, чтобы вызвать панику — его раскрыли. Маркус заметался по скамье, пытаясь то ли сбежать, то ли забиться далеко в угол, подальше от света, чтобы снова стать невидимкой.       Энди сделал два шага внутрь, и Маркус разглядел его лицо. Бесцветное, без намёка на эмоции. Пугали глаза — они цепко следили за каждым движением, за каждым нервным рывком в сторону. В них не было ярости — лишь одержимость своей целью. Энди походил на хищника, больного бешенством.              — Энди, — Маркус даже не пытался унять дрожь, — Энди, прошу…              — Ты сделал это, — обезличенный голос не был окрашен ни во что. Он обвинял. Он выносил приговор, — Ты. Сделал. Это.              — Энди, я… — но договорить ему не дали. Удар наотмашь пришёлся на правую щёку. Голова дёрнулась, ударившись о бревенчатую стену. В глазах заискрила и крутанулась вся Вселенная.              — Я был добр к тебе столько лет, — кулак впечатался в левую бровь. Маркус почувствовал вспышку боли и услышал хруст где-то внутри себя. Затылок с противным стуком отскочил от задней стены. Левый глаз тут же залило тёплым. Где-то по краю сознания скользнуло отчаяние.              — Ты выждал достаточно времени, чтобы наказать меня за то, что я не смог полюбить тебя, — Маркус вздёрнул руку, ожидая очередного удара. Он был готов к боли. Наверное, был готов. Он ждал, но её не последовало. Что-то негромко звякнуло. Маркус приоткрыл остававшийся целым глаз и увидел то, чего не заметил раньше. Он просто не смотрел туда, увидев Энди на пороге, но теперь…       Гархард стаскивал с себя потёртые рабочие брюки, под которыми...              — Нет, Энди, — тихо взмолился Маркус, увидев, что Андреас возбуждён так, как на его памяти не был ни разу, — пожалуйста…              Ответа не последовало. Брюки сползли вниз, за ними последовало такое же старое, давно выношенное бельё. Энди наклонился и ухватил Маркуса за лодыжку.              — Ты всегда думал только о себе, — он рванул парня на себя, — тебе всегда была интересна только судьба твоей грязной задницы, — потеряв равновесие, Маркус повалился на скамью лопатками. Из кармана выпал старый телефон с давно разбитым экраном. Из горла вырвался тонкий скулёж. Руки пытались сопротивляться Энди, когда тот срывал с него подвязанные бечёвкой штаны, но против Гархарда Маркусу нечего было ставить — ни силой, ни ростом, ни дурью он его не превосходил.              — Энди, умоляю, — Маркус забился в его руках, пытаясь вырваться, — не так, не надо так! Я сделаю всё, только не так! Энди!              — Ты всегда хотел только этого, — ровный голос без тени раздражения ужасал, — ты получишь то, чего заслуживаешь, — тело Маркуса грубо развернули и бросили обратно на скамью. Голова снова ударилась о стену, на мгновение лишив осознания, где он вообще находится. В следующее мгновение его ягодицы грубо, больно развели в стороны.              — Нет. Не надо, — из глаз брызнули слёзы, — Энди, ты не захочешь этого, — последний шанс, он использовал последний шанс воззвать к разуму Энди, напомнив, что вообще-то не готовился к проникновению. Никак.              Результата не было. Он только успел услышать плевок, прежде чем к его входу приставили налитый кровью член. Этого было недостаточно! Совершенно недостаточно! Этого не хватит!       Маркус отчаянно дёрнулся в попытке уйти от давящей боли и снова приложился о стену. Впервые в жизни он не хотел. Не хотел Энди. Силы уходили вместе с надеждой. Из рассечённой брови на скамью капала кровь. Слёзы без остановки стекали по щекам, падая в казавшуюся чёрной лужицу. Разбавляя её, придавая цвета. Голова болела сразу в нескольких местах. Его мутило. К горлу подкатывала тошнота.       И всё это разом забылось, когда Энди рванул его, насаживая на себя.              Маркус закричал. Он чувствовал, как не выдержала и разошлась под напором тонкая кожа. Как полыхнула и расползлась в глубине режущая боль. Как углублялась она вместе с Энди. По промежности потекло что-то тёплое — Маркус знал, что это, но не хотел называть. Даже про себя. Он больше вообще ничего не хотел. Всё его тело превратилось в пульсирующий сгусток боли, и ритм этому пульсу задавал Энди.       Его руки зверски сжимали тощие ягодицы Маркуса, не давая даже шанса уйти. Но Маркус больше не пытался. Всё превратилось для него в кадры фильма.       Он снова видел себя прячущимся у амбара жарким летним днём. Двенадцать лет назад. Он видел себя поедающим втихую чужие запасы. Видел, как прятался в траве, когда было нужно прятаться, и выходил, когда можно было выйти. Видел почему-то со стороны. А ведь тогда он всерьёз считал, что голод — самая большая его проблема.              Энди вбивался в его тело быстрыми, размашистыми, мерными движениями. Сочившаяся кровь помогала ему с этим — с ней было легче.              «Лишь бы не застывала,» — подумал Маркус отстранённо. Он больше не чувствовал себя. Сознание позволило ему не чувствовать, как словно под металлическим поршнем разрываются внутренности, как на голове наливаются гематомы, как щиплет рассеченная бровь. Не чувствовать, как текут слёзы, как изо рта тонкими нитями тянется густая слюна, как дрожат ноги и растёт отвращение. Или думать, что не чувствует.       Маркус был не здесь. Он путешествовал по воспоминаниям, отдельными эпизодами сплетавшимся сейчас в какую-то херовую киноленту. Приют, побои, драки, розги, побег, голод… и Энди. Был ли в его жизни хотя бы непродолжительный период, когда Маркус не чувствовал боли? Он не знал. Он больше ничего не знал.              Пахло кровью и дерьмом. Маркус был уверен — это запах его грёбаной жизни. Так пахла она в приюте, так же пахла в грязной водосточной трубе и за контейнером городской помойки. Так пахла она здесь. Сейчас. Всегда. Всё, что так же сильно провоняло ничтожеством, как его жизнь, пахнет так.              Энди зарычал. Но это больше не пугало. Это обнадёживало. Маркус, отчаянно желая, чтобы всё скорее закончилось, несколько раз уверенно двинулся навстречу Энди, подгоняя разрядку. Это сработало. Ещё дважды двинувшись внутри Маркуса, Гархард замер, содрогаясь в каком- то диком оргазме. Спустя несколько мгновений хватка на его заднице ослабла, член теперь без всякого затруднения покинул его тело. Пахло дерьмом. Как и вся его жизнь.              Маркус удостоверился, что больше его тело не вызывает интереса, и медленно сдвинул ноги. Боль вернулась. Режущая, смешанная со стыдом и странной затягивающей внутрь себя пустотой. Он с трудом подтянул под себя ногу и оперся на неё, пытаясь подняться. По промежности снова потекло. Маркус не хотел думать, что это, но был практически уверен, что знает. Нога дрожала и никак не хотела принимать на себя вес. Пришлось взять себя в руки и попробовать снова. И снова. С какой-то попытки у него получилось. Подтянуть вторую ногу оказалось сложнее — это требовало слишком многих скоординированных между собой движений, что сейчас казалось роскошью.              Сильные руки подхватили его под живот и подняли с пола. Маркус в ужасе сжался. И, к своему стыду, заплакал. Он не переживёт этого во второй раз. Он просто не переживёт. Но Энди просто посадил его на скамью. Медленно наклонился, подцепил содранные минутами раньше штаны и, не глядя на Маркуса, протянул ему вещь.       Энди был ужасен. Всё, до чего дотягивался лунный свет, выглядело омерзительно. Маркус чувствовал отвращение из-за одного этого вида. Отвращение к себе. Он опустил глаза. Деревянное сиденье под ним было в крови. На ляжках виднелись разводы неопределённого цвета. В заднице горел огонь. Руки видимо дрожали. А вот слёз больше не было.              — Прости, — короткое слово, произнесённое на понятном ему языке, после случившегося ужасало ещё больше, чем всё, что было. Энди по-прежнему не смотрел на него, — Не стоило мне...              Захотелось смеяться. Если бы не чёртова тошнота, чёртова боль, доходящая от кишечника до самого сердца, и чёртово головокружение, он бы захохотал. Тысячи дней они провели под одной крышей. Сотни раз у Энди были все причины сказать это. Десятки раз Маркус видел, что тот почти решался. Но услышал он это блядское «прости» только сейчас, сидя по яйца в крови, сперме и дерьме. Это ли не победа?!              Он не засмеялся. Подтянув к себе штаны, он собрал в кулак волю и всунул ногу в штанину. Энди дрогнул и поднял на него глаза. Он… ждал? Маркус не понимал, чего. Неужели он всерьёз считал, что Маркус захочет сейчас поговорить об этом? Выяснить, действительно ли Гархарду «не стоило»?              Энди отвёл глаза. В них появилось что-то человеческое, но лишь на секунды. Всё произошло мгновенно: только что Энди стал человеком, но вот он снова превратился во что-то неживое. Холодное. Далёкое.              Маркус дрожащими руками натянул штанины на бёдра, но понял, что просто не сможет встать и надеть брюки по-человечески. Он так и сидел, глядя куда-то в пол. Энди молчал. Ждал. Тишина становилась тягостной. Маркус поднял взгляд.              — Я установил перепёлкам обогреватель, — слова были с трудом различимы, но Энди, кажется, услышал. Он посмотрел на Маркуса.              — Правда? — в выражении его лица мелькнуло что-то похожее на улыбку, — Спасибо.              Захотелось кричать. Кричать, рыдать, стенать, выть. Хотелось навсегда лишить себя голоса этим криком, чтобы никогда больше не сказать чего-то, за что Энди благодарил бы его. Гархард подтянул брюки, звякнула пряжка, заставив Маркуса болезненно дёрнуться всем телом. Энди развернулся к выходу. Он сделал пару шагов, почти достигнув двери, и обернулся.              — Знаешь, — теперь он звучал почти как человек, почти как Энди, — я хотел бы встретить тебя в другой жизни.              Дверь за ним захлопнулась. Маркус не чувствовал в себе сил ни встать, ни сидеть, ни одеться. Он не чувствовал в себе сил даже дышать. Когда шаги Андреаса за дверью стихли, Маркус пустым мешком рухнул со скамьи на грязный деревянный пол и тихонько, совсем без слёз заскулил, глядя в стену. Прежде он отдал бы всё за эти простые слова. За простое признание факта, что его можно было бы полюбить, пусть в другой жизни, но всё-таки можно. За эту короткую фразу, брошенную Андреасом у самой двери сейчас, когда всё, что знал Маркус точно — он ни за что бы не хотел встретить Энди в другой жизни.       Больше никогда.              Он теперь не слышал своего голоса — наверное, связки отказывались работать дальше. Холод пробирал до костей, но ему было плевать. Слёз не было. Сил не было. Не было боли. Сознание молчало. Он погружался в странное ничто, так маняще зовущее его. И где-то на середине пути в никуда его слух уловил гудение двигателя. Тихое, слабо различимое, но реальное.              Маркус дёрнулся на полу, взгляд метнулся к двери — закрыто. Он с трудом подобрался, подставляя под себя трясущиеся от холода и напряжения ноги, опираясь на дрожащие от самых плеч руки, и, уцепившись за крохотный подоконник, подтянулся к непрозрачному окошку. Уголок стекла был сколот, и через это маленькое, сквозившее холодом отверстие он выглянул за окно.              К холму подбиралась неизвестная ему иномарка. Медленно, с выключенными фарами, на низких оборотах. Тот, кто ехал сюда сейчас, точно не хотел, чтобы его заметили. Маркус кинул мутный взгляд на телефон, лежавший под лавкой стеклом вниз. Парень потянулся за ним, превозмогая прострелившую тело боль.              Только бы ты был цел.              Подъехав почти к самому дому, машина остановилась. Двигатель затих. Несколько секунд ничего не происходило. Когда дверь распахнулась, из машины на землю, хрипло и мокро откашливаясь, выпал человек.