Crazy (Guilty pleasure).

И вот уже четвертый год пошел, как они практикуют эту своеобразную взаимопомощь. Своеобразную потому, что со стороны это, конечно, выглядело бы странно. Для Феликса, который за всю свою сознательную жизнь не получил и капли внимания (не то что от какой-нибудь альфы, а даже от обычной, беты), поначалу это смахивало на сказку. Его, представьте себе, наконец-то заметили. И не абы кто заметил, а самый что ни на есть альфа! И альфа не какая-нибудь серая мышка, как и наш Феликс, а сам Хёнджин. Тот, на кого засматривается половина потока, а вторая половина делает вид, что не засматривается. Чувств, конечно, Феликс к нему поначалу не испытывал. Куда там, но разве в этом суть? Главное было приятное, почти головокружительное осознание, что вот он, такой невзрачный и вечно тихий, а его (вот так запросто!) прижали к стене в прихожей, глубоко, с наслаждением вдохнули его запах, будто это дорогой парфюм, а не его ужасно приторный запах, и после этого на руках унесли в кровать. В тот самый первый раз Ли почувствовал себя если не принцем на белом коне, то уж точно живым и нужным человеком. Его самооценка, которая до этого мирно дремала где-то в районе плинтуса, после той ночи сделала робкую, но уверенную попытку подползти хотя бы к уровню батареи. И немудрено, ведь нежность Хёнджина, его бархатный шепот и поток тех самых слов могли, наверное, приласкать и успокоить кого угодно. Жаль только, что эту грандиозную внутреннюю перемену никто из окружающих не заметил. Впрочем, как и самого Феликса, его они же тоже не замечали.  Ой, и слава богу. Честно говоря, ему это лишнее внимание было и не нужно. Слишком много хлопот, слишком много лишних глаз. Унижения, которые оно за собой тянуло, и так хватало в его жизни. Ему и от Сынмина, и от его верных подсосников доставалось сполна. Колкие замечания в коридоре, случайные, но такие болезненные подножки, тихий смешок, когда он просто проходил мимо. Их внимания ему хватало с лихвой, и оно было того сорта, от которого хотелось сжаться в комок и провалиться сквозь землю. Тем более на людях всё оставалось печально неизменным. Он всё так же ходил, закутавшись в свой верный капюшон, словно улитка в раковину, так же бесшумно перемещался из аудитории в аудиторию, занимая место на самой дальней парте. Но зато дома! О, дома он позволял себе маленькие вольности. Теперь он мог без содрогания смотреть на свое отражение в зеркале. Мог расхаживать по квартире в одних трусах, не испытывая острого желания немедленно натянуть хоть какую-нибудь ткань. А чего уж греха таить, бывало, он даже позировал перед зеркальной поверхностью, принимая разные позы, а однажды даже рискнул снять пару тиктоков. И почти (ключевое слово!!) не переживал о том, как камера безбожно искажает его нос или делает уши неестественно большими. Прогресс, как говорится, налицо. В обычные дни он наконец перестал глушить свой естественный аромат блокирующими пластырями. Это было маленькое, но важное решение, хотя и далось оно не просто. Из-за внутреннего раздражения и неприязни к своему запаху, ему приходилось тратить последние деньги из своего и без того тощего бюджета на эти липкие полоски, чтобы лепить их на шею. Но вот во время течки он сдаваться не собирался, и пластыри возвращались на свое место, плотно приклеиваясь к коже. И это Хёнджину категорически не нравилось. Да, несмотря на все подавители, его альфийское чутье (настроенное почему-то исключительно на этого одного омегу) безошибочно улавливало начало течки даже при условии, что альфа находился у себя дома в кроватке, наблюдая за десятым сном, а Ли в это время только начинал мучаться от боли и желания в своей квартире, которая была в часе езды от Хвана. Да, он прекрасно чувствовал его запах сквозь любые барьеры. Но раздражение вызывало то, что из-за этих пластырей ему всегда, вечно, во всех ситуациях не хватало той самой полноты, насыщенности, того шквала феромонов, который должен был буквально оглушать. Ему хотелось больше. Гораздо больше. И ещё одна вещь бесила его до зубного скрежета — то, что младший упрямо продолжал глотать таблетки именно в самые критические дни. Каждый раз. Без исключений. Иногда дело доходило до того, что Феликс колол себе обезболивающие, лишь бы заглушить физическую боль, вместо того чтобы просто попросить о помощи. Альфа видел эту глупую, бессмысленную стеснительность, это саморазрушение, и это выводило его из себя. Но, несмотря на все химические барьеры, благодаря своей уникальной чуйке, работавшей только на Феликса, Хёнджин всегда появлялся в университете в тот самый день. Он приходил с отвратительным настроением, находил парня по едва уловимому, приглушенному шлейфу, и почти без слов уводил его к себе домой. А уже потом, в машине или в стенах своей квартиры, выпускал пар. Устраивал целую истерику о вреде этих проклятых таблеток, о том, как они губят здоровье, тыкал пальцем в инструкцию с побочными эффектами. А затем, с театральным, почти яростным жестом, вскрывал упаковки и высыпал их в мусорное ведро прямо на глазах у омеги.  Хёнджин не то чтобы прямо переживал за Феликса, нет. По большей части он просто был ярым противником такого подхода к решению проблемы, будь то течка или гон. Использовать химию вместо природного механизма казалось ему глупым и вредным. Но всё же какая-то часть в нём беспокоилась. Особенно когда он видел, в каком состоянии оказывался омега после всего этого. Состояние Феликса и правда оставляло желать лучшего. Он постоянно болел, его мучила слабость, случались обмороки. Пару раз дело доходило до того, что парня забирала скорая и оставляла в больнице на целую неделю для поднятия иммунитета, — как говорили врачи. И тогда Хёнджин сорвался. Он наорал на Феликса так, что стены дрожали, и чуть ли не предложил разорвать все связи раз и навсегда. Тратить лишние нервы и время на эти проблемы он не планировал, это выходило за рамки их договора. Но больше всего, если копнуть глубже, его бесила и пугала одна перспектива, о которой твердили врачи. Тот мог остаться бесплодным. Риски, конечно, были. И эта мысль, против его воли, застревала в голове. Вообще-то, альфе не должно было быть до этого дела. Их отношения были временными. Мыслей о том, чтобы как-то связать с Феликсом своё будущее, у Хёнджина не возникало даже в кошмарах. После окончания учёбы он планировал сразу оборвать этот контакт, год поездить по миру и найти наконец свою судьбу, которую примет его организм. А этот омега… Он даже не был его типом. Да, Хёнджин постоянно восхвалял его во время секса, и слова эти не были пустым блефом. Это неопытное тело, которое так отчаянно старалось сделать всё правильно, угодить, доставить удовольствие, удержать внимание альфы не могло не трогать. Это умиляло. Но ведь точно так же стараться могла бы и любая другая омега, если бы только её запах хоть как-то успокаивал его нервы. Так что это ничего не значило. Ровным счётом ничего. И кстати, несмотря на все слова Хёнджина о том, что ему всё это не нужно. Что ему достаточно простого, непритязательного секса. Что ему, конечно, приятно, но напрягаться и устраивать целые представления точно не стоит, но Феликс продолжал подлизываться. Старался, суетился, обращал внимание на каждую мелочь. А делал он всё это по двум причинам. Вернее, причина была одна, но она раскалывалась на две: потому что боялся, и потому что боялся. Разница между этими двумя «боялся» была лишь в объекте его страха. Первое «боялся» было самым простым и тяжёлым. Он боялся самого Хёнджина. Страх охватывал его каждый раз, стоило подумать, что он может сделать что-то не так. Что альфа найдёт в нём очередной изъян, и тогда — всё. Накричит, набросится, унизит. А не дай бог, изобьёт, как это уже бывало с другими, кто переходил ему дорогу. Этот леденящий, недовольный взгляд Хёнджина, который Феликс частенько ловил на себе (особенно когда его видели с таблетками) или видел направленным на других провинившихся альф или омег, буквально парализовал. От этого взгляда хотелось спрятаться, свернуться, стать меньше, незаметнее, лишь бы он скорее исчез. Но что было ещё страшнее, так это ловить этот же самый взгляд после. После того, как между ними всё заканчивалось. В эти моменты паника накрывала Феликса с новой силой, и он начинал суетиться, словно загнанный зверёк. Он носился вокруг альфы, дотошно спрашивал, всё ли хорошо, не нужно ли чего, не было ли скучно. Хёнджин, конечно, понимал, что происходит, и тут же менял выражение лица. Но его слегка смущало и даже забавляло, что за всё это время младший так и не раскусил простую вещь, что этот взгляд был всего лишь его обычным, расслабленным, немного уставшим выражением лица. Забавно, да? Ещё он до ужаса боялся этого его высокомерного, холодного, осуждающего взгляда. Вообще, на такое Феликс обычно старался не обращать внимания, слишком уж много таких ненавистных глаз его в жизни было. Но когда это исходило от Хван Хёнджина, всё ощущалось иначе. Намного больнее. Особенно в те моменты, когда ему приходилось проходить мимо его компании. Там всегда стоял Сынмин, который, едва замечая Феликса, тут же поднимал тему о том, какой он странный, не от мира сего. Сразу же раздавался сдержанный, но отчётливый смешок. А Хёнджин просто молча стоял рядом. Не присоединялся к насмешкам, нет, но и не останавливал. Он просто смотрел. И его взгляд, тяжёлый и оценивающий, будто стрелой впивался в Феликса. Тот тогда сразу же сворачивал с пути, ускорял шаг, убегал куда подальше, подальше от этих глаз. А потом, уже в тишине пустого коридора, его накрывало волной паники. Что Хёнджин думал в тот момент? Какой вердикт вынес в своей голове? Мнение Хёнджина о нём (и только его!) стало для Феликса важнее всего на свете. Его преследовал навязчивый страх, что альфа обсуждает его за спиной. И не в хорошем ключе, конечно. Иногда в голову лезли совсем уж невыносимые мысли. А вдруг он с кем-то делится подробностями? Рассказывает, как Феликс ведёт себя в постели, как выглядит без одежды, как неуклюже двигается, как стесняется. Эти воображаемые разговоры причиняли такую острую, почти физическую боль где-то глубоко внутри, что он готов был свернуться калачиком и просто исчезнуть. В общем, то, что о нём думал Хёнджин, стало главной мерой его собственной ценности. И эта зависимость от чужого суда была, пожалуй, страшнее любой открытой насмешки. А второе его «боюсь» было куда опаснее. Это была тихая, но постоянная боязнь потерять этого человека в своей жизни. Он отдавал себе отчёт, что их отношения держатся на шатком фундаменте взаимного удовлетворения чисто биологических потребностей. Если Хёнджин перестанет получать от их связи то, что нужно — удовольствие, разрядку, спокойствие — он без колебаний вычеркнет Феликса из своей жизни. Вышвырнет из постели, а затем и из квартиры. И возможности вернуться назад уже не будет. Поэтому омеге приходилось постоянно прикладывать усилия, изворачиваться, стараться. Нужно было поддерживать интерес к своей персоне, быть хоть сколько-нибудь полезным, желанным, незаменимым в этом одном-единственном аспекте. А всё потому, что главное правило их договора, то самое, где Хёнджин чётко обозначил (ну, скорее, просто выдвинул ультиматум), что никаких чувств ему не нужно, что речи о чём-то большем в виде поцелуях по утрам и совместных просмотрах фильмов под одним пледом, быть не может. Но это правило Феликс, к своему же несчастью, нарушил. Уже к концу второго семестра первого курса он начал замечать странные вещи… Как учащённо бьётся сердце при виде Хёнджина в коридоре, как взгляд сам находит его в толпе. А во время зимних каникул, когда Хван улетел на Мальдивы и они не общались вовсе, пришло ясное осознание. Он соскучился. Не по телу, не по физической близости, а по самому человеку. По его присутствию. По тому, как он молчит, как смотрит, как вздыхает. Именно тогда Феликс с ужасом понял, что дышит он к старшему уже далеко не равнодушно. И с этой мыслью жить стало в тысячу раз страшнее. И Хёнджин как будто предчувствовал, что со стороны омеги такое может произойти. Поэтому сразу заявил, что если вдруг Феликс заметит у себя какие-то романтические чувства или даже просто глупую привязанность, то он должен будет об этом сказать сразу. Не молчать. Они просто мирно разойдутся, не давая всему этому развиться ещё сильнее. Ведь расстаться им всё равно придётся, рано или поздно. Так лучше раньше. Но Феликс, поняв, в какую пропасть провалился, благополучно решил Хёнджину ничего не говорить. Потому что на момент осознания всего этого пиздеца его чувства уже перешли ту грань, где разумное решение было невозможным. Они были настолько сильными, что он готов был терпеть эту невзаимность ещё несколько лет. Страха перед неизбежным расставанием почти не было, ведь впереди ещё целая вечность! «Ещё три курса», потом «ой, два осталось», затем «блин, да целый год ещё есть» — для него это был огромный, почти бесконечный промежуток времени, конец которого наступит очень-очень не скоро. Можно было не думать об этом. Можно было просто жить в этом. А жить в такой сказке ему, мальчишке (какие там двадцать два года? Ментально он всё ещё тот самый маленький мальчик, который верит в любовь до гроба с первого взгляда!) было прекрасно. Он позволял себе роскошь тихих, детских фантазий. Фантазий, где они с Хёнджином вместе по-настоящему. Как впервые влюбившийся подросток, он каждый раз перед сном или на скучных парах, сидя всего лишь на парту дальше от него, прокручивал в голове миллион разных романтичных, нелепых историй. Историй, в конце которых они неизменно оказывались вместе, счастливыми, любящими друг друга. Ох, умей Хёнджин читать мысли, Феликсу бы точно не поздоровилось. Эти наивные грёзы были бы немедленно растоптаны. Но пока он не умел. И Феликс мог позволить себе эту маленькую, тайную слабость.