«То, о чём мы не договорили»

Уилл молча разрезал индейку в своей тарелке. Движения его ножа были точными и методичными, а взгляд — неподвижным, прикованным к еде. Майк, сидевший прямо напротив него, то и дело нервно переминался, не зная, куда деть руки и ноги. Его колени то и дело ударялись о ножку стола, но он словно не замечал этого.  Аппетит пропал окончательно. Вокруг две семьи создавали невероятный шум. Карен и Джойс наперебой обсуждали планы на завтрашний день, периодически сбиваясь на тему детей. — Представляешь, она заявила, что уже слишком взрослая для посиделок с родителями! — голос Карен звенел от возмущения, смешанного со скрытой гордостью. Она рассказывала о Холли, чье место за столом сегодня пустовало. Младшая сестра, которая обычно путалась под ногами и требовала внимания, в этом году впервые взбунтовалась и ушла встречать Новый год к своим новым школьным подружкам. — Они растут так быстро, — поддакнула Джойс, тепло улыбаясь. Для Майка этот пустой стул сестры был еще одним напоминанием о том, как стремительно меняется мир вокруг. Даже Холли двигалась дальше, обрастала новыми друзьями и жизнью, пока он сам застрял в прошлом. Тед ворчал что-то о качестве телевизионного сигнала, а Хоппер громко смеялся, подкладывая гостям добавку. В воздухе витал запах корицы и запечённого мяса, но для Майка всё это превратилось в густой, неразличимый фон. Уилл продолжал хранить молчание, методично разделяя мясо на идеальные кусочки, будто это было самым важным занятием в его жизни. Майк сглотнул, опустив взгляд на свою тарелку. Его порция осталась нетронутой: картофельное пюре уже остыло, а индейка подернулась глянцевой пленкой соуса. В горле стоял тугой комок, который мешал даже просто дышать, не то что есть. Майк чувствовал, как по спине пробегает холодный пот. Для всех остальных это был обычный праздничный вечер, долгожданное воссоединение старых друзей. Но для него этот ужин стал изощренной пыткой. Уилл старался концентрироваться исключительно на своей тарелке. Он чувствовал, что если поднимет голову, то обязательно наткнётся на взгляд Майка, а этого ему хотелось меньше всего.  Время сжалось до последних секунд уходящего года. Диктор в телевизоре начал торжественный отсчет, и взрослые подхватили его с энтузиазмом, который казался Майку почти физически болезненным, словно удары молотка. — Десять! Девять! — скандировал Хоппер, уже держа наготове бутылку шампанского, пробка которой грозила вылететь в потолок. Майк вжался в спинку стула, чувствуя, как внутри нарастает паника. Уилл замер напротив, даже перестав делать вид, что ест. Его пальцы крепче сжали ножку бокала с содовой. — Три! Два! Один! Грохот, крики, звон стекла. «С Новым годом!» — этот общий вопль, казалось, сотряс стены дома. Кто-то взорвал хлопушку, и на стол посыпалось блестящее цветное конфетти, оседая на скатерти и падая прямо в остывший соус в тарелке Майка. Именно в этот момент, сквозь хаос чужого счастья, сквозь частокол рук с бокалами и мельтешение серпантина, их взгляды встретились. Это длилось всего секунду. Вокруг царило безудержное веселье — Хоппер притягивал к себе смеющуюся Джойс, Карен чокалась с Тедом, — но в том вакууме, который образовался между Майком и Уиллом, стояла мертвая, звенящая тишина. Майк смотрел на Уилла с какой-то отчаянной, немой просьбой, сам не понимая, чего ждет. Раздели это со мной. Почувствуй, как это неправильно. Но Уилл лишь медленно моргнул. В его взгляде не было ни праздника, ни надежды. Там была лишь темная, спокойная глубина, в которой утонуло всё: и этот проклятый год, и их дружба, и память о той, кого не было за этим столом. Уилл чуть приподнял свой стакан — едва заметное движение, адресованное только Майку. Это не был тост. Это было прощание с прошлым. Они переглянулись без улыбок, как два ветерана проигранной войны посреди гражданского праздника.  — Ну всё, всё! — отсмеявшись, Джойс вытерла уголок глаза и хлопнула в ладоши, возвращая их в реальность. — Давайте перебираться на диваны, там сейчас начнется концерт, я хочу послушать. Она ласково, но настойчиво потрепала Уилла по плечу, проходя мимо, и подмигнула Майку. — Мальчики, будьте добры, помогите убрать со стола, пока мы ищем альбомы. Справитесь тут без нас? — Конечно, мам, — голос Уилла прозвучал ровно. Взрослые, гремя бутылками и продолжая шутить, шумной толпой потянулись в гостиную, оставляя за собой шлейф тяжелых духов и винного угара. Шум голосов начал удаляться, становясь приглушенным фоном. Майк и Уилл остались одни посреди грязных тарелок, смятых салфеток и рассыпанного конфетти. Тишина, накрывшая кухню после ухода родителей, показалась Майку оглушительной. Он медленно поднялся, чувствуя, как неловкость сковывает каждое движение, и взял в руки первую попавшуюся тарелку. Это было так привычно и одновременно так неправильно.  Тишина на кухне казалась ватной после гостиной, где гремела музыка и смех. Единственными звуками здесь были звон столовых приборов, которые Майк сгребал в одну кучу, и шум воды, которую включил Уилл. Они работали молча, как слаженный механизм, но эта слаженность была пугающей. Раньше они бы дурачились, кидались салфетками или обсуждали планы на кампанию. Сейчас они двигались как два незнакомца, вынужденных делить одно пространство. Майк механически счищал остатки еды в мусорное ведро, но его взгляд был прикован к спине Уилла. Тот стоял у раковины, закатав рукава черной рубашки. Его движения были скупыми и точными: намылить, смыть, поставить в сушилку. Никаких лишних жестов. Никаких эмоций. Словно он был не живым человеком, а идеально настроенной машиной. Майк взял полотенце, чтобы вытирать тарелки, и встал рядом. Близость друга ощущалась остро, почти болезненно. От Уилла пахло дорогими духами. Майк это ощутил.  Уилер судорожно сжал вафельное полотенце. Ткань была влажной и неприятной на ощупь.  — Ты... — голос Майка дрогнул, нарушая шум воды. Он запнулся, но заставил себя продолжить, уставившись тяжелым, немигающим взглядом в профиль друга. — Ты всё еще рисуешь? Уилл на секунду замер. Губка в его руке остановилась на полпути к стакану Он медленно опустил руку в воду, не оборачиваясь. Ему нужно было сжечь этот мост. — Нет, — голос Уилла прозвучал ровно, пугающе безразлично. — Больше нет. — Вообще? — Майк сделал неуверенный шаг ближе, в его тоне сквозило недоверие. — Но ты же... это же была твоя жизнь. — Это было детство, Майк, — холодно отрезал Уилл, продолжая тереть стекло с механическим упорством. — Сейчас меня это не интересует.  Майк замер, словно наткнулся на невидимую стену. Слова «не интересует» прозвучали для него как кощунство. Он опустил руку с полотенцем, забыв про мокрую тарелку. В памяти мгновенно всплыли десятки вечеров в подвале: запах дешевой бумаги, грифеля и то сосредоточенное, почти священное выражение лица Уилла, когда он склонялся над столом. Майк помнил, как замирало его собственное дыхание, когда Уилл переворачивал лист и показывал нового монстра или героя. Для Майка это никогда не было просто картинками. Это был способ Уилла говорить, его магия, то, что делало его... Уиллом. — Не интересует... — растерянно повторил Майк, глядя на напряженную спину друга. Ему казалось, что у него только что отняли что-то личное. — Но ты был лучшим, Уилл, — голос Майка стал тише, но в нем звучала искренняя, болезненная теплота. — Я серьезно. Никто не умел рисовать так, как ты.  Майк сделал паузу, словно решаясь на признание, и его голос упал до почти интимного шепота: — Та картина... та, которую ты подарил мне в фургоне, — он сглотнул, глядя на затылок Уилла. — Она до сих пор висит у меня в комнате. Прямо над кроватью. Я даже рамку для неё нашел, чтобы не помялась. Уилл замер. Его руки, погруженные в горячую воду, оцепенели. Он перестал дышать. — Я смотрю на неё каждое утро, — продолжил Майк, не замечая состояния друга. В его словах звучала святая уверенность. — Она напоминает мне о том, что мы — команда. О том, что... ну, помнишь, что ты говорил? Что я сердце. Без этого рисунка я бы, наверное, сошел с ума в этом году. Для Майка это были слова благодарности. Он пытался показать, насколько ценит талант друга. Но для Уилла эти слова прозвучали как приговор. Его желудок скрутило болезненным узлом. Картина. Та самая картина, на которой он изобразил свои чувства, прикрывшись именем Оди. Он солгал тогда, в фургоне, глядя Майку в глаза, сказав, что это Одипопросила нарисовать. И теперь эта ложь, оформленная в рамку, висела в святая святых Майка — над его подушкой. Майк просыпался и засыпал под символом обмана Уилла. Уилл почувствовал, как краска стыда заливает шею. Он чувствовал себя вором, который оставил улику на самом видном месте. — Рад что для тебя это вдохновение, был рад помочь.  — глухо выдавил Уилл.  Он вцепился пальцами в край раковины. Ему хотелось закричать: «Сними её! Сожги её! Это не подарок, это мое признание, которое ты не должен был видеть!». Но вместо этого он лишь сильнее сгорбился, мечтая провалиться сквозь пол. Тот факт, что Майк черпал силы в его лжи, делал ситуацию невыносимо тошнотворной. —«Рад помочь»... — тихо повторил Майк, словно пробуя эти слова на вкус, и покачал головой. — Ты не понимаешь, Уилл. Дело не просто в помощи. Он подошел ближе, опираясь рукой о столешницу рядом с локтем Уилла. В его голосе звучала не одержимость, а глухая, тягучая ностальгия по времени, когда всё было проще. — Я смотрю на этот рисунок и вспоминаю, кем мы были. Кем я был для неё, — Майк грустно улыбнулся, глядя на мыльную пену в раковине. — Оди всегда видела суть, понимаешь? Она попросила тебя нарисовать это, потому что знала: я начал забывать, кто я такой. И она знала, что только ты сможешь передать это правильно. Что только ты поймешь её задумку. Майк перевел взгляд на профиль друга, говоря с искренней благодарностью: — Ты идеально воплотил то, что она чувствовала. Это «сердце» на гербе... Это ведь она придумала, но сделал это ты. Вы оба подарили мне то, чего мне сейчас так не хватает. Ощущение, что я важен. Что я — лидер, который нужен команде. Поэтому для меня это не глупость. Это напоминание о том, что кто-то когда-то верил в меня больше, чем я сам. Звон был резким и пугающим. Уилл с силой швырнул вилку, которую мыл, в металлическую раковину. Звук удара стали о сталь резанул по ушам, заставив Майка вздрогнуть и осечься на полуслове. — Хватит! — рявкнул Уилл. Он резко развернулся, и его лицо, обычно бледное, теперь пошло пятнами. В глазах плескалась смесь ярости, отчаяния и невыносимой боли. Его трясло от того, с какой любовью Майк говорил о «проницательности» Оди, описывая чувства самого Уилла. — Замолчи, Майк! Просто замолчи! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Хватит повторять «она видела», «она знала», «она придумала»! — Уилл.. — Майк отшатнулся, ошарашенный такой вспышкой. — Ты ничего не понимаешь! — перебил его Уилл, тяжело дыша. Он вцепился мокрыми руками в край столешницы, чтобы не упасть. Слышать, как Майк хвалит его же собственное признание в любви, но адресует его Оди, было пыткой, изощреннее которой придумать было нельзя. — Перестань искать глубокий смысл там, где его нет! Перестань делать из этого чертова рисунка икону её мудрости! Он смотрел на Майка с диким, загнанным выражением лица. — Это просто картина! Просто краска на холсте! — прошипел Уилл, чувствуя, как к горлу подкатывают слезы злости. — Там нет никакой магии, нет никакого «великого видения»! Хватит жить прошлым, которого никогда не было, Майк! Иногда вещи — это просто вещи, без всякого подтекста! Он замер, жадно глотая воздух, грудь ходила ходуном под тонкой тканью рубашки. В ушах шумело. Только сейчас, в наступившей мертвой тишине, он осознал, что именно сделал. Он не просто повысил голос. Он сорвался. Он позволил той черной, ядовитой обиде, которую копил месяцами, выплеснуться наружу. Уилл посмотрел на свои руки — они дрожали так сильно, что он вцепился ими в край холодной раковины, чтобы не упасть. Его идеальная маска «нормального», повзрослевшего парня, которую он так старательно носил весь вечер, треснула и осыпалась к ногам. Он стоял перед Майком не как равнодушный друг, а как комок оголенных нервов. Уилл медленно поднял взгляд. Майк стоял в шаге от него. В его глазах не было злости. Там был страх. И полнейшее, абсолютное непонимание. Майк смотрел на друга так, будто тот вдруг заговорил на чужом языке. Он медленно опустил руку с мокрым полотенцем, которое до этого инстинктивно прижал к груди, защищаясь. — Уилл... — прошептал Майк. Голос его был ломким, испуганным. — Ты чего?.. Он моргнул, пытаясь сопоставить свои слова с реакцией друга. В голове Майка это уравнение не сходилось. Он говорил о любви, о памяти, о том, как важен для него подарок. А в ответ получил взрыв ненависти. — Я же не хотел... — Майк запнулся, чувствуя себя виноватым без вины. — Я просто сказал, что это важно для меня. Почему ты так злишься? Разве... разве это плохо, что я помню? Майк сделал осторожный, неуверенный шаг вперед, вглядываясь в лицо Уилла, искаженное гримасой боли. — Ты ведешь себя так, будто ненавидишь это, — тихо добавил Майк, и в его голосе прозвучала горькая обида. — Будто ненавидишь то, что мы были командой. Или... ты ненавидишь меня за то, что я всё еще скучаю? Уилл тяжело вздохнул, медленно выпуская воздух сквозь сжатые зубы, словно из воздушного шара, из которого ушло всё напряжение, оставив только усталость. Злость угасла так же внезапно, как и вспыхнула, уступив место холодной, трезвой ясности. Он поднял взгляд на Майка, внимательно всматриваясь в его лицо — растерянное, открытое, с этой вечной детской обидой в глазах. Уилл искал нужные слова, которые могли бы объяснить всё и при этом скрыть главное. — Я не ненавижу тебя, — наконец проговорил он. Голос звучал глухо. — Дело вовсе не в ненависти. Уилл сделал паузу.  — Просто ты... всем этим разговором ты напоминаешь мне мою старую версию. Того слабого мальчика, которым я был. Ты пытаешься вызвать у меня чувство ностальгии, тянешь меня назад в прошлое. И делаешь ты это только для одной цели — чтобы самому не чувствовать себя одиноким. Уилл снова посмотрел Майку прямо в глаза.  — Мне это не нравится, Майк. Я не хочу быть твоим зеркалом для воспоминаний. Эти слова ударили Майка сильнее, чем крик. Он стоял, приоткрыв рот, чувствуя, как кровь отливает от лица. Уилл не просто отверг его — он словно просветил его рентгеном, вытащив наружу самую постыдную правду, в которой Майк боялся признаться даже самому себе. Он действительно цеплялся за Уилла, как утопающий за обломок, потому что без Оди и без их старой дружбы его мир казался пугающе пустым. — Чтобы не быть одному?.. — переспросил Майк шепотом. Голос его дрогнул. — То есть для тебя... моя память о нас — это просто эгоизм? Ты думаешь, я использую тебя? — Я думаю, что ты тонешь, — честно ответил Уилл, и в его голосе проскользнула нотка жалости, которая была для Майка хуже пощечины. — И ты пытаешься ухватиться за то, чего больше нет, чтобы удержаться на плаву. Но я больше не тот Уилл, который сидел в подвале. Я изменился. А ты... ты отказываешься это видеть. Уилл оттолкнулся от раковины, вытирая руки о брюки. Ему стало невыносимо душно в этой кухне. Он чувствовал, что если останется здесь еще хоть на минуту, глядя на разрушенного Майка, то сломается и начнет его утешать.  —Просто дай мне пройти, — глухо попросил Уилл, глядя в пол, на носки Майка. — Пожалуйста. Я устал. Я не хочу больше ссориться, я просто хочу закончить этот вечер. — Уилл... — Майк, отойди, — в голосе Байерса прозвучали стальные нотки, за которыми скрывалась паника. Майк, увидев эту глухую стену отчуждения, растерянно отступил в сторону, освобождая проход. Этой секунды Уиллу хватило. Он проскользнул мимо друга быстрой тенью, почти бегом, чувствуя спиной его тяжелый, непонимающий взгляд. Он вылетел в коридор, подальше от этой давящей тишины кухни, и сразу же окунулся в шум гостиной, где смеялись родители. Но даже этот шум был лучше, чем необходимость смотреть в глаза Майку и видеть там своё разбитое отражение. Уилл остановился на пороге, чувствуя себя самозванцем, который вот-вот будет разоблачен. Ему нужно было пройти через эту толпу, не рассыпавшись на части. Он нацепил на лицо ту самую вежливую, отсутствующую маску, которую отточил за последний год до совершенства. — Извините, — негромко произнес он, но Джойс, словно настроенная на его частоту, услышала его мгновенно и обернулась. — Уилл? — ее улыбка тут же погасла, сменившись тревожным прищуром. Она просканировала его лицо своим рентгеновским материнским взглядом. — Что-то случилось, милый? Ты какой-то бледный. Уилл заставил себя слабо, виновато улыбнуться. — Всё в порядке, мам. Просто... голова немного разболелась. Наверное, из-за шума.  — Ох, бедняжка, — засуетилась Карен, сочувственно качая головой. — Может, тебе таблетку ? Или воды? — Нет, спасибо, миссис Уилер, — быстро, слишком поспешно отказался Уилл, делая шаг назад, к лестнице. — Я просто хочу лечь. Посплю, и всё пройдет. Не хочу портить вам веселье своим кислым видом. — Ты уверен? — Джойс уже порывалась встать с дивана. — Да, мам, правда. Не ходи, сиди. С Новым годом всех. — С Новым годом, малыш! — крикнул Хоппер, уже потеряв интерес и возвращаясь к своему рассказу. Уилл кивнул всем сразу и, развернувшись, быстро пошел к лестнице. Он чувствовал спиной, как кухня, давит на него.  Он взлетел по ступенькам, перепрыгивая через одну. Оказавшись в темном коридоре второго этажа, он наконец смог выдохнуть. Шум праздника здесь был приглушенным, далеким, словно из другой вселенной. Уилл юркнул в свою комнату и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Только теперь, отрезав себя от внешнего мира тонкой полоской дерева, Уилл позволил плечам опуститься. Он прижался лбом к прохладной поверхности двери, закрыв глаза. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Он был в безопасности. Никаких вопросов, никаких взглядов, никакой ностальгии. Только темнота и тишина, в которой он наконец мог перестать притворяться. Майк медленно выдохнул, оттолкнулся от стола и вышел в коридор. У подножия лестницы он на секунду замер. Медленно поднял взгляд вверх, туда, где в темноте скрывалась дверь Уилла. Ему физически больно хотелось подняться. Постучать. Попытаться объяснить, что это не просто ностальгия. Но он вспомнил холодный взгляд друга и фразу: «Я не хочу быть твоим зеркалом». Майк сглотнул горький ком в горле и перевел взгляд на арку, ведущую в гостиную. Оттуда вырывались свет, сигаретный дым и громкий смех. Там была жизнь — притворная, шумная, но безопасная. Он выбрал шум. Майк направился в гостиную, шагая словно по иголкам. Он вошел в комнату неловко, боком, стараясь слиться с узором на обоях. Здесь царил хаос праздника: Хоппер, раскрасневшийся и громкий, что-то эмоционально доказывал клюющему носом Теду; Карен и Джойс смеялись, обсуждая какую-то передачу по телевизору. Его появление не вызвало ажиотажа. — О, а вот и наш стойкий оловянный солдатик! — гаркнул Хоппер, заметив Майка. Он салютуем ему полупустым бокалом. — Я уж думал, ты там уснул над тарелками вслед за Байерсом. — Нет, — тихо отозвался Майк. Он старался не морщиться от громкого голоса шерифа. — Просто убирал всё на места. — Молодец, — кивнула Джойс, тепло, но рассеянно улыбнувшись ему. — Садись к нам, Майк. Доедай торт, а то Джим сейчас всё уничтожит. Майк выдавил из себя подобие улыбки и опустился на самый край дивана, в тень от рождественской елки. Он чувствовал себя призраком. Невидимкой, который случайно забрел на чужое торжество. Он откинулся на спинку, и следующие два часа превратились для него в пытку сенсорной перегрузки. Свет гирлянд, который раньше казался волшебным, теперь раздражал глаза. Смех мамы резал слух. Майк сидел внутри этого праздничного пузыря, механически кивая, когда к нему обращались, но его мысли были этажом выше. «Ты пытаешься ухватиться за то, чего больше нет». Когда часы пробили три ночи, вечеринка наконец начала затухать сама собой. — Так, всё, отбой, — скомандовала Джойс, глядя на окончательно уснувшего в кресле Теда. — На улице буран, никто никуда не едет. Места всем хватит. Началась суета с одеялами и подушками. Взрослые, уставшие и довольные, разбредались по углам. — Майк, я постелю тебе здесь, на раскладном кресле, ладно? — спросила миссис Байерс, доставая из шкафа белье. — В гостевой девочки.  — Да, конечно. Мне всё равно, — отрешенно ответил Майк. Когда свет наконец погас и дом наполнился сонным сопением и шорохами, Майк лежал на жестком кресле, укрытый колючим пледом. Он смотрел в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. Прямо над ним, через несколько дюймов дерева и штукатурки, была комната Уилла. Майк повернулся на бок, поджав колени к груди. Он закрыл глаза, но сон не шел. Он лежал и слушал тишину дома, понимая, что этот потолок над головой сейчас разделяет их надежнее, чем тысячи миль до Калифорнии. Уилл был прав: Майк был один. И в этой темноте, в переполненном людьми доме, это одиночество ощущалось как никогда остро. Уилл сидел на полу, обхватив колени руками, и слушал. Снизу доносился приглушенный гул праздника. Громкий, раскатистый смех Хоппера, звон посуды, музыка из телевизора — всё это просачивалось сквозь пол вибрацией. Где-то там, среди этого шума, был Майк. Уилл представил его: потерянного, сбитого с толку, стоящего посреди кухни с этим дурацким полотенцем в руках. Образ раненого Майка жег внутренности кислотой. — Я не ненавижу тебя, — прошептал Уилл в темноту, повторяя свои слова, но уже без той холодной маски. — Я просто не могу так больше. Каждое слово, брошенное Майку в лицо — про «музей», про «старую версию», про то, что рисунки — это мусор, — резало самого Уилла по живому. Он лгал. Он лгал так вдохновенно и жестоко, чтобы спастись. Чтобы Майк перестал смотреть на него так. Чтобы Майк перестал делать из него героя, не зная, что «герой» просто безнадежно влюблен в своего лучшего друга. Уилл зажмурился, ударившись затылком о филенку двери. Руки зудели. Это было странное, почти физическое ощущение — покалывание в кончиках пальцев, знакомое ему с детства. Фантомная боль художника, которому запретили творить. Весь этот год он убеждал себя, что с рисованием покончено. Что это детская блажь, связанная с Изнанкой, с травмами, с прошлым. Но сейчас, после разговора с Майком, этот зуд стал невыносимым. Он только что назвал свои работы «мазней», но его пальцы помнили тяжесть кисти, помнили, как смешивать охру с синим, чтобы получить цвет неба над Хоукинсом перед грозой. Или цвет глаз Майка. Уилл открыл глаза и посмотрел в угол комнаты, туда, где под кроватью виднелся край старой, потертой картонной коробки. Он не распаковал её до конца. Он обещал себе выбросить её. Не поднимаясь на ноги, он на четвереньках подполз к кровати. Движения были вороватыми, словно он совершал преступление. Уилл вытянул коробку на середину комнаты. В полоске лунного света, падавшего из окна, она казалась сундуком с сокровищами. Уилл дрожащими пальцами откинул крышку. В нос ударил знакомый, резкий запах — смесь старого дерева, скипидара, засохшей гуаши и графита. Запах дома. Запах безопасности. Запах тех дней, когда они сидели в подвале, и мир был простым: вот кубик D20, вот лист бумаги, вот Майк, который придумывает историю, а вот Уилл, который делает её видимой. Уилл протянул руку и коснулся тюбиков с краской. Они были холодными и твердыми. Он перебирал их, как четки. «Титан белила», «Ультрамарин», «Кадмий желтый». Он наткнулся пальцами на старый, наполовину исписанный угольный карандаш. Он сжал его в кулаке так сильно, что грифель едва не хрустнул. «Это не мусор», — кричало всё внутри него. — «Это я. Это всё, что у меня есть». Ему безумно захотелось прямо сейчас вырвать лист из тетради и начать рисовать. Нарисовать лицо Майка в тот момент, когда он говорил о картине. Запечатлеть эту боль, эту преданность, этот страх в его темных глазах. Выплеснуть всё это на бумагу, чтобы оно перестало разрывать грудную клетку изнутри. Но он не мог. Уилл медленно разжал пальцы, позволяя карандашу упасть обратно в коробку с тихим стуком. Он резко начал рыться в содержимом коробки, расталкивая в стороны тюбики с засохшей краской и сломанные кисти, пока его пальцы не нащупали плотную, шершавую бумагу на самом дне. Это была стопка старых набросков, перетянутая аптечной резинкой. Уилл вытащил их на свет, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он стянул резинку и начал перебирать листы. Сначала шли драконы, наброски замка Байерсов, какие-то пейзажи Изнанки, которые он рисовал, чтобы выплеснуть страх. Но он искал не их. И вот он нашел. С середины стопки на него смотрел Майк. Это были не те героические портреты Паладина, о которых говорил Майк на кухне. Это были быстрые, живые скетчи, сделанные украдкой — в школе на скучных уроках, в подвале во время кампаний, в машине. Вот Майк, закусивший губу, склонился над картой D&D, хмуря брови в притворной серьезности. Вот Майк смеется, запрокинув голову, и Уилл тогда потратил час, пытаясь поймать именно этот изгиб шеи. Вот Майк спит на заднем сиденье машины, растрепанный и беззащитный. Уилл медленно вытащил один из рисунков — крупный план лица Майка. Он помнил этот день. Это было лето, до всего кошмара. Майк что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а свет из окна падал так, что его глаза казались почти черными. Уилл тогда просто не мог оторвать взгляд. Уилл провел подушечкой пальца по бумаге, повторяя контур скулы на рисунке. Грифель был мягким, и на пальце остался серый, блестящий след. Уилл смотрел на это пятно и чувствовал, как внутри поднимается горячая, удушливая волна памяти. Он вспомнил то чувство. То самое чувство, с которым он водил карандашом по бумаге. Это не было просто «рисование». Это был способ присвоить себе кусочек Майка, сохранить его для себя, запечатлеть каждую черточку, которую Уилл любил до боли в ребрах. Майк был его музой. Всегда был. Каждый рыцарь, которого рисовал Уилл, получал осанку Майка. Каждый герой носил его черты. Майк был центром, вокруг которого вращался карандаш Уилла, его вдохновением, его солнцем. — «Мусор»... — прошептал Уилл, глядя на штриховку, передающую беспорядок в волосах друга. Слеза, горячая и тяжелая, упала прямо на рисунок, расплывшись темным пятном на бумажной щеке нарисованного Майка. Уилл судорожно вытер её рукавом, испугавшись, что испортит рисунок. Тот самый рисунок, который он только что призывал выбросить и сжечь. Какая же ирония. Внизу он кричал Майку, чтобы тот перестал создавать идолов, а здесь, в темноте своей комнаты, Уилл сам молился на эти листы бумаги. Он прижал рисунок к груди, скомкав рубашку. Он чувствовал себя предателем. Он предал Майка, оттолкнув его. И он предал себя, попытавшись убить художника, который жил только благодаря этой музе. Уилл лежал на спине, уставившись в невидимый в темноте потолок. Рисунок лежал на его груди, бумажной стороной к коже, прямо там, где сердце билось о ребра, как птица в тесной клетке. Он чувствовал каждый штрих, каждую линию лица Майка, словно они были выжжены на нем клеймом. «Лжец, — пронеслось в голове холодным, отрезвляющим шепотом. — Ты просто чертов лицемер». Он только что, буквально полчаса назад, с пеной у рта доказывал Майку, что нужно отпустить прошлое. Он кричал, что Майк живет в «музее», что хранить старые картины — это жалко и неправильно. Он разыграл целый спектакль под названием «Я вырос и мне плевать». А сам? Сам он лежал на пыльном ковре, вцепившись в старый набросок так, словно это была кислородная маска. Он молился на этот кусок бумаги. Он боготворил тот день, когда его рука выводила эти линии. Уилл зажмурился до цветных кругов перед глазами. Мысли метнулись к телефону, оставленному на тумбочке. Там, где-то далеко, в другом часовом поясе, был Райан. Райан, который был добрым. Райан, который смеялся над его шутками и держал его за руку в кино, не стесняясь. Райан, который, наверное, прямо сейчас сидит у телефона и ждет звонка, чтобы услышать голос своего парня и поздравить его с Новым годом. Волна жгучего стыда и отвращения к самому себе накрыла Уилла с головой. Это было мерзко. Грязно. — Господи, какой же я урод, — прошептал Уилл в тишину. Он изменял. Не физически, нет. Но то, что он делал сейчас, казалось ему куда более страшным предательством. Он был с Райаном, он позволял ему себя целовать, он говорил ему «ты мне нравишься», но его душа всё это время оставалась здесь, в Хоукинсе, прикованная цепями к Майку Уилеру. Уилл использует Райана. Осознание этого факта ударило под дых. Он обвинил Майка в том, что тот использует его как «лекарство от одиночества». Но разве сам Уилл не делал то же самое? Разве Райан не был для него просто попыткой сбежать? Попыткой доказать себе, что он нормальный, что он может любить кого-то другого, что он свободен? Но он не был свободен. Уилл сжал рисунок на груди, сминая края бумаги. Ему хотелось разорвать его. Хотелось позвонить Райану и признаться во всем, или соврать, что он любит его больше жизни, лишь бы заглушить этот голос внутри. Но он не мог. Он не мог выбросить рисунок, потому что это значило бы выбросить свое сердце. И он не мог позвонить Райану, потому что язык не повернулся бы сказать правду. Он остался лежать в темноте, чувствуя себя запертым в лабиринте собственной лжи. Снизу молчал Майк, которого он оттолкнул. В телефоне молчал Райан, которого он обманывал. А на груди лежал бумажный Майк — единственный, с кем Уилл мог быть честным, но который никогда не смог бы ему ответить.