«То, о чём мы не договорили»

Дни после возвращения от Байерсов не стали чем-то новым. Они лишь вернули Майка в ту колею, которую он старательно прокладывал для себя последние пару лет. Но было и что то новое..  Майк вынырнул из сна рывком, словно кто-то насильно выдернул его из-под толщи воды. Он сел на кровати, жадно хватая ртом спертый воздух комнаты. Часы на тумбочке безжалостно показывали 13:14. Полдень давно прошел, но в комнате, занавешенной плотными шторами, царил вечный полумрак. Футболка прилипла к спине. Лоб был мокрым, а коротко остриженные волосы — влажными от пота. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, ребра сейчас треснут. Но пугало его не сердцебиение. Майк опустил взгляд вниз и тут же, вспыхнув до корней волос, судорожно натянул одеяло до самого подбородка, прячась от самого себя. Внизу живота, там, где сплетались нервы и стыд, ощущалась тяжелая, ноющая пульсация. Сладкая, тягучая и совершенно неуместная. — Черт... — выдохнул он дрожащим голосом, зажмурившись до цветных пятен. Это был крах. Это был абсолютный, тотальный позор. Сны об Уилле преследовали его и раньше. Обычно это были кошмары, где Тень забирает его, или хаотичные обрывки воспоминаний. Но после этой поездки что-то в его голове сломалось. Теперь сны стали другими. Проблема была в том, что в них не было ничего «грязного». И от этого Майку становилось еще тошнее. Он не мог вспомнить сюжет целиком, сон ускользал, как песок сквозь пальцы. Но оставалось ощущение. Это было что-то куда более страшное — невыносимая, щемящая нежность. Они просто лежали в высокой траве, где-то на их старом поле. Солнце грело, но не обжигало. Уилл был рядом, совсем близко, плечом к плечу. Они о чем-то болтали — о какой-то ерунде из комиксов, смеялись, перебивая друг друга. И в этом сне Уилл смотрел на него с таким безграничным теплом, с таким всепоглощающим пониманием, что у Майка перехватывало дыхание. Майк помнил, как во сне Уилл случайно коснулся его руки своей. Просто задел. Но от этого легкого, невинного касания, от этого чувства абсолютного единения и покоя, его тело в реальности среагировало так остро, словно это был разряд тока. Майк застонал и уткнулся лицом в ладони. С каких пор? Почему? Почему его организм путает душевное тепло с физическим влечением? Он любил Оди. Он любил её даже после того, как она умерла (он повторял это себе как мантру, как молитву). Но даже в самые лучшие моменты с ней, когда они целовались, его тело никогда не реагировало так — с такой болезненной, выкручивающей внутренности потребностью быть ближе. Здесь же, просто от улыбки друга во сне, от ощущения безопасности рядом с ним, его накрывало с головой. Он чувствовал себя предателем. Грязным, испорченным предателем, который оскверняет память любимой девушки своими неправильными реакциями на лучшего друга. Словно его организм предал его, вытащив наружу то, что Майк так старательно хоронил под слоями безразличия и голодовок. Ему хотелось вырезать эту часть себя. Содрать кожу, которая помнила фантомное тепло того поля. Он сбросил одеяло, вскочил с кровати, стараясь не смотреть вниз, и, схватив чистое белье, пулей вылетел в ванную. Ему нужно было под ледяной душ. Смыть с себя этот пот, этот сон и это липкое, сладкое ощущение счастья с Уиллом, которое теперь казалось ему самым страшным грехом. Майк вынырнул из душа, отчаянно растирая кожу жестким полотенцем, словно пытаясь стереть с себя ощущения сна. Но стыд въелся глубже, чем пот. Новая стрижка — каре, которое он выстриг в порыве отчаяния, — теперь безжалостно открывала то, что длинные волосы прятали годами. Острые скулы, обтянутые бледной кожей. Впалые щеки. Шею, которая казалась слишком тонкой для воротника футболки. Он не ел нормально годами. Это началось незаметно: сначала он пропускал обед, увлеченный написанием новой кампании для «Адского клуба».  Потом ужин заменялся пачкой чипсов, съеденной всухомятку за печатной машинкой. Еда стала отвлекающим фактором, чем-то механическим и необязательным. Он скармливал себя сюжетными поворотами и фантазиями, пока его реальное тело медленно таяло на фоне стресса и одиночества.  Желудок сжался в спазме, требуя пищи, но Майк лишь поморщился. Он взял с края стола засохший крекер, пролежавший там пару дней, и попытался откусить. Организм сопротивлялся. Глотать было трудно, словно горло разучилось пропускать еду. Он боролся с каждым куском, заставляя себя жевать, но в итоге просто отложил крекер. Голод был привычным фоном его жизни. Пустота внутри стала комфортной. Он спустился на кухню, чувствуя, как ноги слегка подгибаются от слабости. Головокружение стало его постоянным спутником, как и звон в ушах. На кухне царила привычная субботняя жизнь. Тед читал газету, Карен возилась у плиты. За столом сидела Холли. Она уже давно не была той крошкой, которую нужно было сажать на высокий стул. Теперь это была угловатая, серьезная девчонка, которая оккупировала добрую половину стола своими бумагами. Майк замер в дверях, его взгляд упал на то, чем она была занята. Перед Холли лежал не альбом с раскрасками. Это была разлинованная миллиметровка. Она сосредоточенно, покусывая кончик карандаша, вычерчивала сложную схему подземелья. Рядом лежал «Бестиарий» — его старый «Бестиарий», который он, кажется, сам забыл в гостиной пару месяцев назад. Майк знал, что Холли с друзьями теперь часто зависает в их подвале. Он слышал их приглушенные крики и споры о бросках кубиков сквозь пол своей комнаты, и каждый раз эти звуки вызывали у него глухую, ноющую тоску. Они играли в его игру, в их с Уиллом игру, в том самом месте, где родилось и умерло его детство. А он просто лежал наверху, глядя в потолок. Он молча выдвинул стул и сел напротив. Звук ножек стула по полу заставил всех обернуться. Повисла тишина. Карен замерла с лопаткой в руке. Тед опустил газету. Холли оторвалась от карты подземелья. Она подняла на него взгляд, полный неожиданно взрослой, оценивающей внимательности. Её глаза скользнули по его лицу, которое больше не было скрыто за черной завесой волос. Каре с неровными концами безжалостно обнажало его острые скулы, впалые щеки и темные круги под глазами. — Ого, — хмыкнула она, крутя карандаш в пальцах. — Ты наконец-то это сделал. — Сделал что? — хрипло спросил Майк. — Перестал прятаться за шваброй, — Холли вернулась к своему рисунку, доштриховывая ловушку в коридоре подземелья, и бросила будничным тоном: — Выглядишь как человек. Наш Майк, кажется, возвращается. Эти слова, сказанные между делом, пока она планировала атаку на вымышленных гоблинов, ударили Майка под дых. «Возвращается». Значит, даже она — его младшая сестра, занятая школой и своими новыми друзьями-нердами, — видела это. Видела, что последние два года его здесь не было. Что за длинными волосами и закрытой дверью комнаты прятался не Майк Уилер, а пустая оболочка. — Майкл... — выдохнула Карен. В её голосе не было радости от стрижки, только испуг. Теперь, без волос, скрывавших лицо и шею, она увидела правду. Она увидела, как сильно заострились его черты. Как неестественно бледна его кожа. Как тонкая шея выступает из ворота футболки. Она видела, как он годами уносил еду в комнату и приносил тарелки обратно, едва тронув содержимое. Она знала, что он пропускает ужины. Но сейчас отрицать очевидное было невозможно. Карен молча поставила перед ним тарелку с блинчиками. Запах жареного теста и сладкого сиропа ударил Майку в нос, и желудок скрутило болезненным спазмом тошноты. — Ешь, — тихо, но твердо сказала она. Майк посмотрел на еду. Блинчики казались огромными, жирными, невозможными. — Я не голоден, мам. — Ты не голоден уже два года, Майк, — голос Карен дрогнул. Она положила руку на его плечо, и Майк почувствовал, как её пальцы нащупали острую кость под тонкой тканью. — Посмотри на себя. Ты исчезаешь. Майк поднял глаза на мать, потом перевел взгляд на Холли, которая перестала рисовать и теперь тревожно смотрела на него. — Я просто... пишу, — пробормотал он свое привычное оправдание, но оно рассыпалось в прах. Он взял вилку. Рука предательски дрожала. Он отломил крошечный кусочек. Его организм, привыкший к голоду как к норме, сопротивлялся. Еда казалась врагом. Но под взглядами семьи он заставил себя положить этот кусочек в рот. Вкус был картонным. Глотать было больно. Но еще больнее было от мысли, что он довел себя до такого состояния из-за чувств, которые даже не смел назвать, из-за парня, который, вероятно, сейчас в другом городе спокойно ест завтрак, даже не вспоминая о Майке Уилере, и из-за Оди, которой уже нет.  Крошечный кусочек блинчика, пропитанный сладким кленовым сиропом, тяжелым комом упал в желудок. Организм, отвыкший от еды и измученный стрессом, тут же отозвался тревожным спазмом. Сладость на языке мгновенно превратилась в тошнотворную горечь. К горлу подступила горячая волна, но Майк сжал зубы. Не здесь. Только не здесь. Он увидел, как мама с надеждой смотрит на его пустую вилку, ожидая, что он возьмет еще. — Спасибо, мам, — выдавил он, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. — Было вкусно. Но я... мне нужно идти. Вдохновение, сама понимаешь. Он встал из-за стола, стараясь двигаться не слишком резко. — Но ты съел всего кусочек... — начала было Карен. — Я доем потом! — бросил он уже через плечо, направляясь к выходу из кухни. Он заставил себя спокойно пройти мимо гостиной, но, как только его нога коснулась первой ступеньки лестницы, где его не было видно, он сорвался на бег. Он перепрыгивал через две ступени, зажав рот ладонью, молясь, чтобы успеть. Майк влетел в ванную на втором этаже и едва успел повернуть щелчок замка. Он рухнул на колени перед унитазом, и его скрутило. Всё произошло тихо и быстро. Его рвало желчью и тем единственным несчастным куском теста, который он попытался в себя запихнуть ради спокойствия семьи. Тело жестоко отторгало эту попытку «нормальности». Майк тяжело дышал, упираясь лбом в холодный фаянс. Внизу, на кухне, слышался приглушенный смех Холли и звон посуды — жизнь там шла своим чередом, никто даже не подозревал, что «их Майк», который якобы «вернулся», сейчас корчится на полу ванной, пытаясь не издать ни звука. Он дрожащей рукой нажал на смыв, чтобы шум воды скрыл его тяжелое дыхание. Поднявшись, он подошел к раковине и включил ледяную воду. Майк плеснул её в лицо, смывая липкий пот и слезы, выступившие от напряжения. В зеркале на него смотрел бледный, изможденный призрак с красными глазами и мокрыми короткими волосами. — Ну и зрелище, — прошептал он своему отражению. Вытерев лицо рукавом, он вышел из ванной и прошмыгнул в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Тишина. Его личный вакуум. Майк прислонился спиной к двери, чувствуя, как дрожь в ногах постепенно утихает, сменяясь звенящей пустотой. Ему было физически плохо, но еще хуже было от того, что он врал им всем прямо в глаза. Он подошел к столу. Печатная машинка стояла там, как молчаливый свидетель его бессонных ночей. В каретке торчал чистый лист бумаги, приготовленный для очередного письма Оди или новой главы кампании. Майк сел. Его пальцы зависли над клавишами. Привычка диктовала начать с: «Дорогая Эл...» или «Паладин вошел в пещеру...». Но внутри что-то щелкнуло. Он больше не мог. Он только что выблевал свой завтрак, и теперь ему хотелось выплеснуть из себя и всю ту ложь, которой он давился годами. — К черту, — выдохнул он. Он решительно ударил по клавишам. «Я лжец». Буквы пропечатались четко, черным по белому. Это было начало. «Я смотрю в зеркало и не знаю, кто там. Я отрезал волосы, потому что хотел стать другим, но я всё тот же трус, который прячется в подвале». Пальцы задвигались быстрее, не успевая за мыслями. Он писал не сюжет для игры. Он писал поток сознания, который копился в нем с того самого лета. «Все думают, что я лидер. Что я сердце компании. Но у меня нет сердца. Оно перестало биться нормально». Он остановился, тяжело дыша. Писать правду было тяжело. Но он продолжил, чувствуя, как с каждой буквой этот гнойник внутри вскрывается. «Мне снится поле. Мне снится он. Не Оди. Он. И я просыпаюсь с таким чувством, будто предал всех сразу. Я предатель. Но больше всего я предаю себя, когда делаю вид, что мне плевать на его рисунки, на его молчание, на то, как он смотрит на меня». Майк печатал яростно, почти агрессивно. Он писал о том, как ненавидит резинку в своем ящике, потому что хочет вернуть её владельцу, но боится прикоснуться к ней лишний раз. О том, как завидует Холли, которая играет в D&D с друзьями, потому что его собственная кампания развалилась без Уилла Мудрого. «Я не хочу быть Паладином. Я просто хочу быть Майком. Тем Майком, который сидел на качелях и просил стать его другом. Потому что это было лучшее, что я сделал в своей жизни». Он поставил точку. Удар по клавише прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Майк откинулся на спинку стула, глядя на исписанный лист. Его трясло, но впервые за два года он почувствовал, что тошнота отступила. Он написал что-то настоящее. Майк смотрел на строчку «Я лжец», и буквы расплывались перед глазами. В тишине комнаты, где раньше висел запах её любимых вафель по утрам, теперь пахло только пылью и его собственным страхом. Лжец. Это слово жгло сильнее, чем желчь в горле. Он лгал не только себе. Он лгал Ей. До самого конца. Он держал её за руку, когда её не стало… но той ли это было любовью? Или он просто играл роль Паладина, который обязан любить свою принцессу, даже когда сердце тянется к Мудрецу? Теперь она была мертва. А он был жив, и его тело — предательское, живое тело — горело от снов об Уилле Байерсе. — Прости меня, Эл, — прошептал Майк в пустоту. Голос сорвался. — Боже, прости меня. Он чувствовал себя осквернителем могил. Как он смел? Как он смел чувствовать это — это возбуждение, этот трепет, эту тягу к Уиллу, — когда её могила еще даже не заросла травой? Майк резким движением вырвал лист из машинки. Звук был похож на хруст кости. Он не мог это уничтожить. Это было его наказание. Его улика. Он дрожащими руками открыл нижний ящик стола. Там, в самой глубине, под стопкой старых газетных вырезок о Хоукинсе, лежал его старый кожаный скоросшиватель для D&D. Тот самый, который он не открывал с тех пор, как всё закончилось. Майк открыл его. Пальцы привычно нашли раздел персонажей. Вот лист Уилла Мудрого. Рисунок, сделанный рукой Уилла много лет назад. Майк вложил своё признание поверх листа Уилла. Два листа бумаги соприкоснулись: нарисованный волшебник и исповедь сломленного паладина. — Теперь это твой секрет, — прошептал он, захлопывая папку и задвигая ящик. В этот момент в дверь тихо постучали. Майк вздрогнул, инстинктивно прикрывая ящик спиной, словно его могли увидеть сквозь дерево. — Майк? — голос Нэнси. Не требовательный, как раньше, а тихий, надломленный. После смерти Оди и всего, что случилось в 5 сезоне, Нэнси тоже стала другой. Более мягкой. Более напуганной за брата. — Я занят, — крикнул Майк. Голос прозвучал слишком резко, слишком хрипло после рвоты. Дверь приоткрылась. Замки в этом доме давно стали условностью. Нэнси стояла на пороге, держа в руках стакан воды. Она окинула взглядом комнату: спертый воздух, зашторенные окна, бледный до синевы брат с новой стрижкой, который выглядел как скелет, обтянутый кожей. — Мама сказала... тебе стало плохо, — осторожно произнесла она, заходя внутрь и ставя стакан на край стола. — Мне не плохо. Я просто съел лишнего, — огрызнулся Майк, не глядя на неё. Нэнси горько усмехнулась. — Лишнего? Майк, ты съел кусок размером с монету. Она подошла ближе. Её взгляд упал на печатную машинку. Пустая каретка. — Ты снова пишешь? — спросил она мягче. — О ней? Майк сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Все думали, что он пишет мемуары. Или письма к ней на тот свет. Героический Майк Уилер, скорбящий вдовец. Если бы они знали, что он только что напечатал о том, как хочет другого парня... — Нет, — глухо ответил он. — Не о ней. —Мама с ума сходит, — тихо сказала Нэнси, садясь на край его кровати. Она выглядела уставшей. Той взрослой усталостью, которая появляется не от недосыпа, а от пережитого горя. — Но я сказала ей не подниматься. Майк молчал, глядя в пол. — Ты наказываешь себя, Майк, — констатировала она. Не как вопрос, а как факт. — Ты думаешь, что если перестанешь есть, если исчезнешь, то станет легче. Или что ты это заслужил. — А может, и заслужил, — прошептал Майк. — Она умерла, Нэнс. А я здесь. Ем блинчики. Пишу всякую чушь. Нэнси грустно усмехнулась и покачала головой. — Мы все здесь. И это самое сложное. Выжить, когда мир не закончился. Она покрутила кольцо на пальце — простенькое, серебряное, не имеющее отношения к помолвкам. — Знаешь, мы с Джонатаном... мы всё решили, — вдруг сказала она, меняя тему. Голос её был ровным, но Майк уловил в нем трещину. Майк поднял на неё глаза. Новость пробилась сквозь его панцирь равнодушия. — Что решили? — Что нам пора идти разными дорогами, — просто ответила Нэнси. — Мы пытались, Майк. Долго пытались. Склеить то, что было разбито войной, расстоянием, травмами. Но иногда... иногда люди просто перерастают друг друга. Или понимают, что то, что их связывало — это был общий страх, а не общее будущее. Майк смотрел на сестру. Он знал, через что они прошли. Он видел, как они держались за руки. — Но вы же... вы были идеальной парой, — пробормотал он, и в этом звучал его собственный страх. Если даже Нэнси и Джонатан не справились, то на что надеяться ему? — Не существует идеальных пар, — мягко перебила Нэнси. — Есть просто люди. Мы разошлись тихо. Без криков. Просто... отпустили руки. Она посмотрела на Майка, и в её взгляде читалось странное, жесткое понимание. Словно она видела его насквозь — его метания, его чувство вины перед Оди, его запутанные чувства к Уиллу (пусть она и не знала деталей, но интуиция старшей сестры работала безотказно). — Жизнь не останавливается, Майк, — твердо сказала она. — Даже если тебе кажется, что должна. Даже если тебе стыдно, что ты дышишь, а кто-то другой — нет. Ты имеешь право жить. Имеешь право меняться. Имеешь право хотеть чего-то другого. Майк сглотнул ком в горле. Её слова били слишком близко к цели. Он повернулся к ней всем корпусом, и впервые за долгое время задал прямой, взрослый вопрос, глядя ей прямо в глаза: — Ты же всё еще любишь его, — это не был вопрос. — Джонатана. Ты любишь его, но всё равно ушла. Как ты можешь так спокойно об этом говорить? Нэнси замерла. На секунду маска спокойствия спала, и Майк увидел в её глазах ту самую острую боль, которую она прятала. Но затем она едва заметно, уголком губ, усмехнулась — не весело, а мудро, с оттенком светлой печали. Она встала, поправила юбку и посмотрела на брата сверху вниз. — Любить — это не приговор, Майк, — тихо сказала она. — Можно любить кого-то всем сердцем, скучать по нему, помнить каждое мгновение... и при этом жить дальше. Одно другому не мешает. Любовь не обязана быть клеткой, в которой ты умираешь от голода. Она коснулась его плеча — легкое, почти невесомое прикосновение. — Выпей воды. И подумай об этом.  Нэнси вышла, и комната снова погрузилась в тишину, только теперь эта тишина не казалась такой оглушающей. На краю стола стоял стакан воды — простой, прозрачный предмет, якорь реальности. В это же время на кухне атмосфера накалялась. Карен Уилер металась между раковиной и столом, с остервенением протирая и без того чистую столешницу. Её руки дрожали, а в глазах стояли слезы, которые она злилась показывать. Тед сидел на своем месте, невозмутимо допивая остывший кофе. — Тед, ты вообще меня слышишь?! — голос Карен сорвался на визг, заставив мужа поморщиться. — Его вырвало! Я слышала это! Он едва добежал до ванной! — Карен, успокойся, — лениво отозвался Тед, перелистывая страницу газеты. — Ну съел что-то не то. Или вирус подхватил. Сейчас ходит этот грипп... — Какой грипп, Тед?! — Карен швырнула тряпку в раковину. — Посмотри на него! Он похож на узника концлагеря! У него одни кости торчат! Он не ест годами, а когда ест — его организм это не принимает. Это не вирус! Она подошла к мужу и, вырвав газету из его рук, шлепнула ею по столу. — Ему нужен врач. Гастроэнтеролог. Или... — она запнулась, боясь произнести это вслух, — или кто-то другой. Но это явно проблемы с желудком. Серьезные проблемы. Мы везем его в больницу. Завтра же. Тед тяжело вздохнул, снимая очки и протирая переносицу. — Ты преувеличиваешь, как всегда. Парень просто растет, гормоны, стресс из-за... ну, ты знаешь, из-за Эл. Перебесится. — Если он «перебесится», Тед, мы его похороним! — прошипела Карен, нависая над мужем. — Я больше не буду сидеть и смотреть, как мой сын исчезает в собственной комнате. Если ты не поведешь машину, я поведу сама. Но Майк едет к врачу. Тед посмотрел на решительное лицо жены, и понял, что спорить бесполезно. В доме Уилеров назревала буря, и на этот раз спрятаться за газетой не получится. Уилл сидел на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати. Его колени были подтянуты к груди, а дыхание вырывалось короткими, рваными толчками. Грудную клетку сдавливало так, будто невидимые щупальца Изнанки снова оплели его ребра, не давая легким раскрыться. Тревога. Она накрывала его не волнами, а цунами. Это началось давно, еще до Векны, но после похорон Оди стало невыносимым. Мир казался стеклянным, готовым треснуть от любого громкого звука. Уилл медленно, стараясь не шуметь, подтянул к себе рюкзак, с которым приехал. Он расстегнул потайной карман на дне, где обычно прятал самые личные наброски. Но сейчас он искал не карандаши. Его пальцы нащупали холодный пластик. Оранжевый пузырек без этикетки. Он достал его дрожащими руками. Внутри перекатывались таблетки — его маленькие, химические спасатели, которые он «достал» еще в городе, в тайне от всех. Никто не знал. Ни Джонатан, который и так разрывался на части пытаясь найти роботу вдали от них. Ни тем более мама. Джойс Байерс пережила слишком много. Если она узнает, что её младший сын не может пережить и дня без того, чтобы не заглушить крик внутри себя химией, она просто сломается. Она будет винить себя, будет дежурить у его кровати, будет смотреть на него тем самым взглядом побитой собаки. Уилл не мог этого допустить. Он должен был быть «сильным». «Нормальным». Тем, кто справился. Он вытряхнул на ладонь две таблетки. Последние дни были адом. Приезд Майка, этот дурацкий Новый год... всё это сорвало предохранители, которые Уилл так старательно выстраивал месяцами терапии и таблеток. Майк был слишком... настоящим. Слишком близким. То, как он спорил, как размахивал руками, как схватил Уилла за запястье на кухне... Кожа Уилла до сих пор помнила этот захват. Это было похоже на ожог, который не заживал, а, наоборот, воспалялся всё сильнее, пуская яд в кровь. Уилл зажмурился. Ему снились кошмары. Каждую ночь, стоило ему закрыть глаза, он видел не поля и не солнце, как Майк. Он видел темноту. Он видел Оди, лежащую в гробу, но вдруг открывающую глаза и говорящую голосом Майка: «Это ты виноват». Он видел Майка, который уходит в метель, а Уилл пытается крикнуть, но рот зашит теми самыми лозами из Изнанки. Он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, задыхаясь от ужаса и вины. Вины за то, что он жив. Вины за то, что он любит парня своей погибшей сестры. Вины за то, что он просто хочет, чтобы всё это прекратилось. Горечь таблеток на языке медленно растворялась, но облегчение не приходило. Наоборот, вместо химического спокойствия к горлу подкатил другой ком — горячий, колючий, пульсирующий. Он был размером с кулак, и он перекрывал доступ к кислороду надежнее, чем любая болезнь. Уилл судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть его внутрь, но ком не двигался. Глаза защипало. Резко, больно, словно кто-то плеснул в них кислотой. Слезы, которые он сдерживал все эти дни, стараясь быть «сильным мужчиной» для мамы и опорой для Джонатана, хлынули неудержимым потоком. — Нет, нет, нет, — зашептал он, хватаясь руками за горло, царапая кожу. — Не сейчас. Пожалуйста... В груди стало тесно. Воздух в комнате вдруг стал плотным, как вода. Уилл сделал вдох, но легкие не раскрылись. Они словно окаменели. Это была паническая атака. Знакомая, удушающая волна, которая накрывала его с головой. Он сполз с кровати на пол, сжавшись в комок. Его трясло. Ему хотелось завыть, заорать во весь голос, разрывая глотку, чтобы выпустить эту боль наружу. Но он мог только беззвучно открывать рот, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег, пока горячие дорожки слез текли по щекам, капая на джинсы. Райан. Уилл зажмурился, и новый спазм рыданий скрутил живот. Все эти дни он врал. Врал всем вокруг, но изощреннее всего он врал Райану. Своему парню из города.  Он звонил ему каждый вечер, запираясь в ванной. Он слушал голос Райана — спокойный, веселый, нормальный — и отвечал ему заученными фразами. «Да, всё хорошо». «Нет, я не грустный, просто устал с дороги». «Я тоже скучаю. Очень». Ложь. Каждое слово было грязной, липкой ложью. Он использовал Райана. Использовал его как щит, как доказательство того, что он «нормальный», что он «пережил» Майка Уилера. Что он способен любить кого-то другого. Но каждый раз, говоря Райану «люблю», он представлял перед собой совсем другое лицо. Лицо с острыми скулами, темными кудрями и россыпью веснушек. Лицо парня, который сейчас находился всего в паре миль отсюда и из-за которого Уилл сейчас задыхался на полу, давясь собственными слезами. — Я ужасный человек, — прохрипел Уилл, ударяя кулаком по полу. Он предавал память  Оди, любя её парня сильнее с каждым днем. Он предавал Райана, используя его как пластырь для своей кровоточащей души. Он предавал Майка, мечтая о нем. И он предавал себя, пытаясь быть кем угодно, только не Уиллом Байерсом. Ком в горле наконец прорвался сдавленным, скулящим всхлипом, который потонул в шуме дождя за окном. Таблетки еще не действовали, и Уилл остался один на один со своей агонией, разрываемый виной на части. Уилл скрутился в тугой комок на полу, обхватив колени руками так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он зажмурился, заставляя себя сосредоточиться на единственной вещи, которую мог контролировать — на дыхании. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на четыре. «Ты в порядке. Ты в безопасности. Это просто реакция. Это просто химия мозга», — мысленно повторял он слова своего терапевта, хотя голос в голове звучал жалко и неубедительно. Постепенно, спустя вечность, железный обруч на груди начал ослабевать. Воздух снова начал поступать в легкие тонкой струйкой. Уилл открыл глаза. Мир перестал вращаться, но остался серым и размытым от слез. Ему нужно было отвлечься. Срочно. Иначе мысли снова утянут его на дно. Он, пошатываясь, привстал на колени. Взгляд метнулся по комнате в поисках якоря и зацепился за угол кровати, где виднелся край картонной коробки. Уилл потянулся к нему, шмыгая носом и грубо вытирая мокрое лицо рукавом толстовки. Он вытащил коробку на середину комнаты и снял крышку. Запах графита, старой бумаги и ластика ударил в нос — запах, который когда-то был запахом его души. Сверху лежал тот самый свернутый рисунок. Уилл коснулся бумаги кончиками пальцев, чувствуя её холод.  Уилл судорожно выдохнул и отодвинул рисунок в сторону. Слишком больно. Под ним лежали скетчбуки. Старые, потрепанные, с загнутыми уголками. Уилл достал один наугад. Это был тот, который он вел перед самым отъездом в Калифорнию. Он начал листать. Вот «Замок Байерсов» под дождем. Вот Лукас и Дастин спорят о правилах. Вот профиль Майка, сосредоточенно смотрящего на доску D&D. Еще один Майк, смеющийся. Майк, спящий в подвале на диване. Уилл замер. Он осознал страшную вещь: последние страницы были пустыми. Он перестал рисовать ровно в тот день, когда они уехали. После сцены в фургоне, после того как он использовал свой дар, чтобы укрепить отношения Майка с Оди, он возненавидел карандаш. Рисование стало напоминанием о боли, о том, что он лишь наблюдатель, летописец чужого счастья. — А что если... — прошептал Уилл в тишину. Что если он попробует снова? Не для кого-то. Не для Майка. Не для подарка. А для себя. Чтобы выпустить тот яд, который копился внутри. Он порылся на дне коробки и достал пенал. Внутри лежал уголь и набор карандашей разной мягкости. Взять карандаш в руки было странно. Пальцы, казалось, забыли этот вес, эту текстуру лакированного дерева. Это было как встретить старого друга, с которым вы расстались в ссоре много лет назад. Неловко. Пугающе. Но в то же время... правильно. Уилл открыл скетчбук на чистой странице. Белый лист смотрел на него вызывающе. Он покрутил карандаш в пальцах, ощущая его грани. Дрожь в руках от таблеток и паники всё еще была, но теперь к ней примешивался другой тремор — тремор предвкушения. Грифель коснулся бумаги. Шурх. Тихий звук. Черная точка на белом поле. Уилл закрыл глаза, вслушиваясь в этот звук. Это было чувство возвращения домой. То, чем он жил все свои подростковые годы, то, что спасало его в Изнанке, то, что делало его Уиллом Мудрым, снова было в его руках. Он сделал первый неуверенный штрих. Линия вышла кривой, но она была его. И впервые за этот бесконечный, адский день Уилл почувствовал, что может дышать. Время потеряло свое значение. Часы растворились в шуршании грифеля по бумаге. Уилл рисовал, словно одержимый. Словно внутри него прорвало плотину, которая годами сдерживала этот поток образов. Его рука двигалась быстро, размашисто, пальцы почернели от угля и графита, но он не обращал на это внимания. Чужие, слишком яркие улицы Ленора-Хиллз, пальмы, которые казались ему пластиковыми декорациями, лица новых однокурсников , знакомых, имена которых он едва помнил. Затем — портрет мамы. Он поймал то выражение тревожной любви в её глазах, которое видел каждый день. Потом, неожиданно для себя, он набросал профиль миссис Уилер, которую видел мельком на кухне. Лист за листом. Он вырывал их и бросал на пол, создавая вокруг себя бумажный ковер. Но всё это было лишь разминкой. Кружением вокруг центра мишени. Уилл замер, глядя на очередной заполненный лист. Сердце снова ускорило ритм, но теперь это была не паника, а трепет перед неизбежным. Он медленно перевернул страницу. Девственно чистая белая бумага смотрела на него с вызовом. Уилл глубоко вздохнул, покрутил угольный карандаш в черных от пыли пальцах и коснулся листа. Линия. Еще одна. Изгиб. Он рисовал Майка. Ему не нужно было смотреть на фотографии. Он знал это лицо лучше, чем свое собственное. Он мог бы нарисовать его с закрытыми глазами, на ощупь, в полной темноте. Он начал с носа — чуть вздернутого, с той самой горбинкой, которую Майк ненавидел, а Уилл считал идеальной. Затем брови — сведенные к переносице, как всегда, когда Майк о чем-то напряженно думал. Губы... Уилл на секунду задержал руку, чувствуя, как жаром обдало щеки, но заставил себя продолжить, очерчивая их форму — тонкую, но выразительную. Но это был уже не тот Майк из их детства. Уилл нахмурился, добавляя тени. Под его карандашом проступал новый Майк. Тот, которого он видел в эти праздники. Скулы. Раньше они были мягкими, детскими. Теперь они стали острыми, резкими, словно высеченными из камня. Уилл заштриховал впадины на щеках, и рисунок вдруг стал пугающе реалистичным. Майк выглядел... изможденным. И волосы. Уилл с каким-то мстительным удовольствием и одновременно с нежностью принялся вырисовывать эту нелепую прическу. Длинные, темные пряди, падающие на глаза. И этот дурацкий, отросший хвост сзади, который торчал в разные стороны и делал Майка похожим на неудачливого рок-музыканта из 70-х. — Идиотская прическа, — прошептал Уилл, но в голосе не было злости. Он штриховал черные локоны, представляя какие они на ощупь. На бумаге Майк смотрел куда-то в сторону, хмурый, худой, с этим своим «хвостом», и волосами закрывающими шею. Уилл отложил карандаш и посмотрел на рисунок. С листа на него глядел парень, которого он любил. Изменившийся, повзрослевший, исхудавший, спрятавшийся за длинными волосами и колючим взглядом. Это была правда. Жестокая, черно-белая правда, которую Уилл только что создал своими руками. Он увидел то, что пытался игнорировать при встрече: Майк Уилер выглядел так, словно тоже, как и Уилл, медленно умирал изнутри. Реальность вернулась не сразу. Она просочилась в сознание медленно, как свет сквозь густой туман, вызванный действием таблеток и многочасовым творческим трансом. Уилл моргнул. Грифель выпал из ослабевших пальцев и с сухим стуком покатился по полу. — Уилл! Ужин на столе! — голос Джойс, донесшийся с первого этажа, звучал уже, кажется, в третий раз, но только сейчас он достиг его слуха. Уилл вздрогнул, словно его ударили током. Он огляделся по сторонам, как будто не узнавая собственную комнату. За окном сгустились сумерки. Сколько он так просидел? Час? Четыре? В комнате было темно, единственным источником света был круг от настольной лампы, выхватывающий из темноты бумажную пыль. В голове шумело — тот самый ватный, глухой шум от лекарств, смешанный с эмоциональным истощением. Но это было странное истощение. Не та тягучая, липкая депрессия, что давила его утром, а усталость человека, который только что пробежал марафон. — Иду! — крикнул он, и собственный голос показался ему чужим и хриплым. Он торопливо, почти панически захлопнул скетчбук. Нельзя, чтобы кто-то увидел этот рисунок. Нельзя, чтобы кто-то увидел профиль Майка с этими острыми скулами и длинными волосами. Он запихнул альбом обратно в коробку, задвинул её ногой под кровать и, пошатываясь от затекших мышц, направился к двери. Уилл не посмотрел в зеркало. Ему и в голову это не пришло. В его сознании он всё еще был там, на бумаге, в штрихах и тенях, в изгибе губ Майка. Он спустился по лестнице, чувствуя себя немного невесомым, словно ноги не касались пола. Яркий свет кухни ударил по глазам, заставив его зажмуриться. Пахло жареным мясом и тушеными овощами — плотный, густой запах еды. Джойс стояла у плиты, накладывая добавку. За столом сидел Хоппер. Он ужинал с тем самым аппетитом человека, который долгое время питался тюремной баландой и теперь ценил каждый кусок нормальной еды. Джим методично, не отвлекаясь, отправлял в рот большие порции картофельного пюре, иногда макая в него хлеб. Уилл молча выдвинул стул и плюхнулся на него, уставившись в свою пустую тарелку расфокусированным взглядом. — Я думала, ты уснул, милый, я звала тебя... — начала Джойс, оборачиваясь с кастрюлей в руках. Она осеклась на полуслове. Звук вилки, скребущей по тарелке Хоппера, тоже стих. Джим замер с куском хлеба у рта, медленно поднял глаза на Уилла и перестал жевать. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Уилл почувствовал, как внутри снова начинает подниматься липкая тревога. Почему они так смотрят? Неужели они знают? Неужели он сказал что-то вслух, пока спускался? — Что? — спросил Уилл, и голос его предательски дрогнул. — Что случилось? Хоппер медленно прожевал, проглотил и, вытерев рот салфеткой, хмыкнул. В его глазах плясали веселые искорки. — Ты в зеркало смотрелся, парень? — своим низким, басовитым голосом спросил он. — Выглядишь так, будто подрабатывал в котельной. Уилл нахмурился и опустил взгляд на свои руки, лежащие на белой скатерти. И замер. Его ладони были черными. Подушечки пальцев, ребра ладоней, ногти, запястья — всё было покрыто густым, жирным, бархатистым слоем угольной пыли и графита. Он выглядел так, словно перебирал уголь голыми руками. Уилл медленно, с ужасом осознавая масштаб катастрофы, поднял руку и коснулся носа. Пальцы оставили новый черный след на и без того перепачканной коже. Он рванулся к темному окну кухни, в котором отражалась комната. Из стекла на него смотрело чумазое, перемазанное лицо. Черные боевые полосы на щеках, пятно на лбу, угольная клякса на подбородке. Он был похож на енота или на безумного художника из кино. — Уилл... — Джойс медленно опустила кастрюлю на подставку. В её глазах не было ужаса, наоборот — там мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с нежностью. — Ты... ты рисовал? Уилл молчал, ожидая вопросов.  —Уголь, да? — мягко спросила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Я давно не видела тебя таким... чумазым. Хоппер снова взялся за вилку, но посмотрел на Уилла уже без подколов, а с одобрительным кивком. — Хорошо выглядишь, — буркнул он, отправляя в рот кусок мяса. — Живым. А руки помоешь. Садись ешь, остынет. Уилл стоял посреди кухни — взлохмаченный, с черными руками, с сердцем, которое всё еще болело от рисунка Майка, — но впервые за день он почувствовал, что его не осуждают. Они видели лишь грязь, но для них эта грязь означала, что Уилл Байерс возвращается к жизни. Уилл захлопнул дверь своей комнаты, отрезая себя от тепла и уютного шума кухни. Он подошел к окну. За стеклом, в дрожащем конусе рыжего света от уличного фонаря, медленно и торжественно кружились крупные хлопья снега. Мир снаружи замерзал, укрываясь белым саваном, но внутри Уилла, наоборот, начиналась оттепель. Или, скорее, пожар. Он повернулся к зеркалу, висевшему на дверце шкафа. Из зазеркалья на него смотрел не привычный, запуганный и бледный Уилл Байерс, который прячется за спинами друзей. На него смотрел кто-то дикий. Волосы стояли дыбом, на щеках и лбу чернели разводы угля, губы блестели от жирного соуса, который он только что стер тыльной стороной ладони. Уилл криво усмехнулся своему отражению. Он был похож на безумца. Или на шахтера, выбравшегося из завала. Он поднял руку — всё еще черную, грязную — и с силой потер щеку, размазывая уголь еще сильнее, превращая пятно в боевую раскраску. Кожа горела от трения. И вдруг где-то в груди, там, где еще недавно был ледяной ком паники, вспыхнула искра. Это было странное, пьянящее чувство. Адреналин. Азарт. Осознание того, что он только что создал что-то настоящее, пусть и болезненное. Он вытащил Майка из своей головы и запер его на бумаге. Он сделал свои чувства материальными, и мир от этого не рухнул. Наоборот — у него появился аппетит. В глазах Уилла блеснул опасный, лихорадочный огонек. Он медленно опустил взгляд на пол. Там, в хаосе разбросанных карандашей и ластиков, лежал закрытый скетчбук. Его «ящик Пандоры». Его потайное желание, облеченное в форму графита. Уилл сглотнул, чувствуя, как сердце снова ускоряет ритм. Но теперь это был не страх. Это был голод. Он знал, что не закончил. Тот портрет Майка — это было только начало. Ему хотелось рисовать еще. Рисовать его руки. Его глаза. То, как он хмурится. То, как он спал во сне на поле. Уилл опустился на колени прямо посреди комнаты, не сводя глаз с альбома. Он понимал, что ходит по краю пропасти, но впервые за долгое время ему хотелось не отступить назад, а прыгнуть. Вдохновение ударило в голову, как крепкий алкоголь. Уилл окинул взглядом свои скромные запасы — огрызки карандашей и пару листов. Этого было ничтожно мало. — Это не конец, — прошептал он, глядя на свое перемазанное отражение. — Это только начало. Решение пришло мгновенно, дерзкое и острое. Пока он здесь, в Хоукинсе, в этом проклятом и родном городе, он больше не будет прятаться. Он побудет собой. Побудет безумцем, раз уж нормальная жизнь ему всё равно не светит. Уилл поспешно, почти сдирая кожу, потер лицо рукавом и попытался оттереть руки, но въевшийся уголь не поддавался. Плевать. Он начал одеваться с лихорадочной скоростью. Джинсы, свитер, куртка нараспашку. Сбежав по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, он рванул в коридор. — Уилл? — голос Джойс донесся из кухни. Она даже не успела спросить, куда он собрался на ночь глядя. — Я скоро! Я в магазин! — бросил он, уже на ходу застегивая молнию, и с грохотом захлопнул за собой входную дверь. Уилл вырвался на улицу, жадно глотая морозный воздух. Ледяной ветер ударил в лицо, немного остужая пылающие щеки и снимая лишний адреналин, но он не смог погасить то дикое, жгучее желание, что гнало его вперед. Он побежал. Уилл не помнил, сколько он бежал. Он несся по заснеженным улицам, не чувствуя усталости. Мимо пролетали знакомые дома, заборы, деревья — декорации его детства, которые теперь казались лишь фоном для его новой одержимости. Легкие горели, но это была приятная боль. Он добежал до центра города, задыхаясь, и практически ворвался в двери круглосуточного супермаркета «Мелвальд». Колокольчик звякнул тревожно и громко. Уилл, не останавливаясь, пронесся мимо сонной миссис Гейбл на кассе, сразу направляясь к отделу канцтоваров. В Леноре у него были профессиональные маркеры и дорогие холсты. Здесь, на пыльных полках сельского магазина, выбор был смешным: детская гуашь, школьные наборы карандашей, дешевая бумага. Но сейчас для Уилла это были сокровища. Он упал на колени перед стеллажом, не обращая внимания на грязный от талого снега пол. Его движения были резкими, хищными. Он сметал всё. Пачка плотной бумаги для черчения? В корзину. Набор мягких карандашей? Туда же. Уголь? Весь, что был в наличии. Его взгляд зацепился за коробку с красками. Двенадцать простых цветов. Ему вдруг стало мало черно-белого мира. Тот «новый» Майк требовал цвета. Ему нужны были бледные оттенки для кожи, иссиня-черный для волос и тот самый сложный, теплый карий для глаз. В это же время, буквально за десять минут до появления Уилла, колокольчик «Мелвальда» уже звенел. Майк Уилер вяло бродил между рядами, сунув руки в карманы куртки. Его выгнала Карен. После того как Нэнси спустилась вниз с пустым стаканом и сказала, что Майк «просто устал», мама устроила очередную тихую, но настойчивую атаку. — Тебе нужен воздух, Майкл. Просто сходи за молоком. И посмотри себе... не знаю, журнал. Проветри голову. Он не стал спорить. В доме было душно от невысказанных слов и спрятанных в ящике признаний. Сейчас Майк стоял у стеллажа с комиксами. Он поправил очки на переносице — непривычный жест, который он только начал вспоминать. Сквозь линзы обложки «Людей Икс» и «Зеленого Фонаря» казались неправдоподобно яркими, кричащими. Он взял один выпуск наугад, пролистал, но картинки не цепляли. Раньше он бы уже строил теории, обсуждал бы сюжет с... Майк сжал комикс. С кем обсуждать? С Дастином, который занят со своей новой популярной девушкой и колледжом? С Лукасом, который строит семью с Макс? Или с тем, кого он предал в своих мыслях? Вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, впуская в магазин облако ледяного пара и снега. Майк инстинктивно нырнул глубже за стойку с журналами, не желая никого видеть. Наверняка это кто-то из школы, начнутся вопросы про стрижку, про его вид…  Но ворвавшийся человек не смотрел по сторонам. Майк выглянул сквозь просвет между полками и замер. Комикс едва не выпал из его рук. Это был Уилл. Но это был не тот тихий, печальный Уилл, который сидел за столом на Новый год. И не тот Уилл, который вежливо улыбался за ужином. Этот парень выглядел так, словно сбежал из горящего дома. Его куртка была расстегнута, шарф сбился, грудь тяжело вздымалась. Но больше всего поражало его лицо. Оно было перемазано чем-то черным. Майк прищурился за стеклами очков. Уголь? Грязь? Уилл пронесся мимо отдела с едой, мимо кассы, где сидел скучающий продавец, и рухнул на колени прямо перед полкой с канцтоварами — всего в паре метров от того места, где прятался Майк. Майк перестал дышать. Он видел профиль друга так близко, что мог разглядеть пар, идущий от его мокрых волос. Уилл действовал как в лихорадке. Его руки — тоже черные, грязные — тряслись, но движения были хищными. Он сметал с полок всё подряд. Бумагу, карандаши, какую-то дешевую детскую гуашь. . Майк смотрел на это, завороженный. Он никогда не видел Уилла таким... неистовым. Обычно Уилл рисовал тихо, сосредоточенно, аккуратно раскладывая карандаши. Сейчас же он напоминал стихию. В его глазах, обычно мягких и оленьих, горел какой-то пугающий, фанатичный огонь. «Он рисует, — пронеслось в голове у Майка. — Он снова рисует. По-настоящему» Майк стоял, вжавшись в стеллаж с комиксами, и чувствовал, как комикс «Люди Икс» в его руках медленно сминается под пальцами. Но ему было плевать на мятую обложку. Весь его мир сейчас сузился до фигуры у кассы. Уилл вываливал на ленту тюбики, карандаши и бумагу с такой жадностью, словно это была еда, а он голодал месяц. Его руки дрожали, пачкая черным углем белую поверхность прилавка. «Он не бросил, — мысль вспыхнула в голове Майка яркой, ослепляющей вспышкой. — Он всё это время врал». Майк вспомнил их разговоры. Вспомнил тот отстраненный, потухший взгляд Уилла, когда речь заходила о рисовании. «Я больше этим не занимаюсь». «Это для детей». Ложь. Всё это было ложью. Защитной стеной. И от этого осознания внутри Майка, там, где весь день царили холод, тошнота и мрак, вдруг разлилось горячее, живое тепло. Словно кто-то поднес спичку к сухому хворосту. Уилл не изменился. Он не стал тем чужим, холодным парнем, которым пытался казаться. Под этой оболочкой, под слоями страха и притворства, всё еще жил тот самый Уилл Байерс. Тот Уилл, который мог часами сидеть в тишине Замка Байерсов, создавая миры на бумаге. Уилл Мудрый. Майк поправил очки, впиваясь взглядом в профиль друга. Странно, но сейчас, грязный, взлохмаченный, с безумным блеском в глазах и черными разводами на щеке, Уилл казался Майку красивее, чем когда-либо. Красивее, чем тот аккуратно причесанный мальчик в отглаженной рубашке, который встретил его в аэропорту. В этом хаосе была жизнь. В этой грязи была правда. — С тебя двенадцать пятьдесят, Уилл, — донесся голос продавца. Уилл судорожно похлопал по карманам, оставляя на куртке новые черные пятна, вытащил смятые купюры и бросил их на прилавок. — Сдачи не надо! — выпалил он, сгребая покупки в охапку, даже не дождавшись пакета. Майк невольно улыбнулся. Уголки губ дрогнули вверх сами собой. Это было так... по-уилловски. Значит, маска треснула. Значит, Уилл тоже, как и Майк, сходит с ума в этой тишине и ищет выход. Они оба — два лжеца, которые пытаются скрыть свою суть, но прорывается она по-разному: у Майка — через написанные в стол признания, у Уилла — через угольную пыль и лихорадочные набеги на магазин. Импульс был мгновенным, ослепляющим, как вспышка молнии. Майк понял, что если он сейчас даст Уиллу уйти, раствориться в темноте с этой охапкой красок, то этот момент — момент истины, момент, когда маска треснула, — исчезнет навсегда. Они снова вернутся к вежливым улыбкам и разговорам о погоде. Комикс с «Людьми Икс» шлепнулся на прилавок, едва не сбив банку с мелочью. Продавец даже рот не успел открыть, как Майк уже развернулся на пятках. Он рванул к выходу, толкнул тяжелую дверь плечом, вываливаясь из душного тепла магазина в ледяную, колючую ночь. Холодный воздух ударил в лицо, мгновенно остужая разгоряченную кожу, но внутри Майка полыхал пожар. Он увидел знакомую фигуру, удаляющуюся в пятне света от фонаря. Уилл шел быстро, почти бежал, прижимая к себе сокровища, словно вор. Майк набрал полную грудь ледяного воздуха, обжигая легкие, и крикнул. Громко. Отчаянно. Так, чтобы этот крик прорезал пелену снега и тишину спящего города. — УИЛЛ! Эхо отразилось от кирпичных стен супермаркета. Фигура впереди дернулась, словно от физического удара. Уилл, который в этот момент пытался поудобнее перехватить выскальзывающую коробку с гуашью, застыл на месте. Его ноги приросли к заснеженному асфальту. Плечи напряглись, поднявшись к ушам. Он не обернулся сразу. Он просто стоял, сгорбившись над своими материалами, под падающим снегом. Словно зверек, которого поймали в свете фар. Майк стоял у дверей магазина, тяжело дыша, и смотрел на спину друга. Пар изо рта вырывался белыми облачками. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал это. Он остановил его. Теперь назад дороги не было. Уилл медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулся. Под светом уличного фонаря он выглядел как пойманный с поличным воришка — взлохмаченный, с прижатой к груди охапкой красок и бумаги, с черными разводами угля на бледном лице. Майк не стал ждать. Он рванул к нему, скользя подошвами кед по свежему снегу. Он затормозил в паре шагов от друга, сохраняя ту самую невидимую границу, которую боялся переступить физически. Грудь Майка тяжело вздымалась, очки, которые он недавно надел, слегка запотели от перепада температур, а на щеках горел яркий, лихорадочный румянец — не столько от мороза, сколько от восторга. Его губы расплылись в той самой дурацкой, широкой, немного кривой улыбке, которую Уилл помнил с двенадцати лет. Улыбке, которая появлялась, когда они находили редкий комикс или разгадывали сложную загадку в кампании. — Ты врал! — выдохнул Майк, и облако пара вырвалось у него изо рта, смешиваясь со снежинками. — Я знал, что ты врал! Он ткнул пальцем в сторону охапки художественных материалов, которые Уилл судорожно прижимал к куртке. — Ты рисуешь! — голос Майка звенел от торжества, в нем не было ни грамма упрека, только чистая, звенящая радость победителя. — До сих пор! Все эти разговоры про «детские забавы», про то, что ты перерос... Это всё было чушью! Майк сделал полшага вперед, не в силах сдержать эмоции. Он смотрел на перемазанное лицо Уилла не с отвращением, а с жадным восхищением. Уилл не ответил сразу. Слова Майка — «Ты врал! Я знал!» — повисли в морозном воздухе вместе с белыми облачками пара, но Уилл словно не слышал их смысла. Он стоял неподвижно, прижимая к груди охапку с красками и бумагой, и просто смотрел. Молчание затянулось на долгую минуту. Снег падал между ними, оседая на плечах, но Уилл не мог отвести взгляд. Майк стоял перед ним, тяжело дыша после рывка из магазина. Холод безжалостно раскрасил его лицо: щеки пылали пунцовым румянцем, нос покраснел, а уши, не прикрытые шапкой, казались почти бордовыми на фоне белого снега. Он дрожал, но, кажется, даже не замечал этого в своем возбуждении. Взгляд Уилла скользнул выше. Волосы. Только сейчас, при свете уличного фонаря, глядя в упор, Уилл по-настоящему осознал перемену. Длинные темные пряди, которые Майк отращивал последние годы, исчезли. Их не было. Майк действительно постригся. Волосы были короткими, неровными, нелепо обрамляющими лицо, делая его пугающе открытым и каким-то... беззащитным. Он снова был похож на того мальчика из двенадцати лет, только с более резкими, взрослыми чертами лица. И очки. Те самые старые очки в роговой оправе, которые Уилл не одобрил. Сейчас они сползли на самый кончик его мокрого от снега носа, перекосившись на одну сторону. Майк стоял — красный, взъерошенный, стриженый, в запотевших и сползших очках, с этой своей торжествующей, но немного неуверенной улыбкой. Он выглядел нелепо. Он выглядел замерзшим. Но для Уилла в этот момент он был самым красивым существом на планете. Уилл моргнул, чувствуя, как снежинка тает на его собственной реснице, и только крепче сжал в руках коробку с гуашью, продолжая молча рассматривать друга, словно пытаясь запомнить эту новую, «настоящую» версию Майка Уилера навсегда. Уилл открыл было рот, чтобы привычно возразить, спрятаться за очередной ложью или оправданием, как он делал это последние месяцы. Слова «Это не то, что ты думаешь» уже вертелись на языке. Но потом он посмотрел на себя со стороны. Он стоял посреди улицы, перемазанный углем, как шахтер, с лихорадочным блеском в глазах, и судорожно прижимал к груди охапку бумаги, карандашей и красок, словно это был чемодан с золотом. Отрицать очевидное было бы не просто глупо — это выглядело бы жалко. Уилл выдохнул, и облачко пара растворилось в морозном воздухе. Он перевел взгляд на лицо Майка. На эти нелепые, сползшие на самый кончик покрасневшего носа очки, которые тот нервно поправлял. Вместо оправданий или признаний, Уилл лишь криво усмехнулся, глядя на друга с той самой знакомой, немного усталой теплотой. — Я же говорил, что очки тебе не идут, — тихо обронил он, кивнув на перекошенную оправу. — Я думал, ты меня послушался. Майк на секунду опешил. Услышать колкость про очки в такой момент было словно получить пощечину мокрой перчаткой. Это была жалкая попытка защиты, попытка сбить прицел, ударив по старой неуверенности. Но сейчас Майку было плевать. Адреналин бурлил в крови, заглушая стыд за свой нелепый вид. Его лицо исказилось смесью обиды и агрессивного торжества. — Это все, что ты скажешь? — выплюнул он, резко, почти грубо поправляя сползшую оправу пальцем, но даже не думая снимать очки. — Можешь не пытаться меня задеть! Не выйдет! Теперь не выйдет! Он сделал резкий, широкий шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Уилла, нарушая ту незримую границу, которую они оба чертили вокруг себя все эти дни. — Я поймал тебя на лжи! — голос Майка звенел от напряжения, перекрывая шум ветра. — В чем ты еще мне врал, Уилл? Майк наступал. Он выглядел как следователь, который наконец-то загнал подозреваемого в угол и теперь не уйдет без чистосердечного признания. Его глаза за стеклами очков лихорадочно сверлили лицо друга, пытаясь прочесть то, что скрывалось за слоем угля и страха. — Много еще вранья было в мой адрес? — прошипел он, оказываясь непозволительно близко.  Я... — Уилл запнулся, глядя в пылающее лицо Майка, которое было слишком близко. Он попытался спрятаться за привычной маской сарказма, но голос предательски дрогнул. — Я врал, что очки тебе не идут. Они тебе мега не идут. Уилл нервно хмыкнул, отчаянно пытаясь свести всё к глупой шутке, чтобы разрядить этот искрящий от напряжения воздух. Но Майк видимо решил не сдаваться. В его глазах не было и тени веселья, только упрямая, почти пугающая решимость. — Да нет уж! — рявкнул он. Рывок был резким и неожиданным. Майк вцепился в предплечье Уилла, сжимая ткань куртки мертвой хваткой. От неожиданности пальцы Уилла разжались. Коробка с гуашью выскользнула и с глухим стуком шлепнулась в сугроб. Яркие баночки — желтые, алые, синие — рассыпались по грязно-белому снегу, как драгоценные камни. Уилл застыл, перестав дышать. Он смотрел не на рассыпанные краски, которые так хотел купить. Он смотрел на руку Майка, судорожно сжимающую его рукав. Тепло чужой ладони прожигало даже сквозь плотную ткань пуховика. — К черту очки, Байерс! — выкрикнул Майк ему прямо в лицо, и горячий пар от его крика ударил Уиллу в замерзшую кожу. — Хватит менять тему! Ты сказал, что не рисуешь, потому что это глупо. Но ты набрал красок столько, что можно разрисовать весь Хоукинс! Зачем ты лгал мне?! Уилл застыл, глядя в лицо Майка — в эти расширенные, темные зрачки за запотевшими линзами, в которых читалось безумие пополам с отчаянием. — Я не обязан перед тобой отчитываться, Майк, — процедил он сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал твердо, холодно, по-взрослому. Как у того, кем он пытался быть все эти месяцы. Он резко дернул рукой, пытаясь вырваться из железного захвата, но Майк не просто не поддался — его пальцы сжались еще сильнее, впиваясь через плотную ткань куртки.  Уилл замер, прекратив бесполезную борьбу, оглушенный внезапным осознанием. С каких пор? Мысль пронеслась в голове, заглушая даже страх разоблачения. С каких пор Майк его так трогает? Кажется, прошла целая вечность. Между ними были годы, километры, Калифорния, неловкие молчания и тень Оди. Они не обнимались, не хлопали друг друга по плечу, избегали случайных касаний локтями за столом. Между ними существовала невидимая зона отчуждения, наэлектризованная и запретная. А теперь Майк стоял здесь, посреди заснеженной улицы, и держал его так крепко, словно Уилл был единственным, что удерживало Майка от падения в пропасть. Словно он имел на это право. Тепло его руки чувствовалось даже сквозь пуховик и свитер, обжигая кожу фантомным огнем. Майк сжал губы, и без того тонкие, в жесткую, бескровную ниточку. Его челюсти напряглись, а желваки заходили ходуном. Вот, значит, как. «Не обязан». Эта фраза, брошенная Уиллом так холодно, резанула Майка больнее, чем ледяной ветер. Она словно подтвердила его худшие опасения: пропасть между ними возникла не случайно, Уилл рыл её намеренно. Хватка на рукаве Уилла не ослабла, но изменилась. Она перестала быть агрессивной, став отчаянной. Это была хватка человека, который держится за край обрыва. — Что я сделал, Уилл? — тихо спросил он. Голос Майка дрогнул, растеряв весь свой атакующий запал и сарказм. Теперь в нем звучала лишь горькая, оголенная обида и полное непонимание. Он смотрел на Уилла снизу вверх сквозь сползшие очки, и в его глазах блестело что-то подозрительно влажное. — Почему ты больше не хочешь общаться? — выдохнул он вопрос, который, очевидно, грыз его изнутри все эти месяцы тишины и редких, сухих телефонных звонков. — Почему ты отталкиваешь меня? Уилл замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Он ожидал чего угодно: криков, обвинений во лжи, насмешек над красками. Но он не был готов к этому. К тому, что Майк Уилер будет стоять перед ним с дрожащими губами и спрашивать, в чем он виноват. —Мне кажется, пора бы давно уже было понять, что не так. Голос Уилла прозвучал глухо и холодно, словно пощечина. Он вложил в эти слова всю свою горечь, всю ту боль, которую копил месяцами, надеясь, что она прозвучит как обвинение, а не как мольба о помощи. Рывок был резким. Уилл дернул рукой на себя, вкладывая в это движение всю силу. На этот раз хватка Майка не выдержала. Пальцы разжались, и контакт разорвался. Холодный воздух тут же ударил в то место на рукаве, где только что было горячо от чужой ладони. Уилл тут же отвел взгляд, не в силах выносить растерянности в глазах друга. Он опустился на корточки прямо в сугроб, не заботясь о том, что снег мгновенно промочил джинсы. Его дрожащие руки потянулись к рассыпанным баночкам. Красная. Желтая. Синяя. Они лежали в грязном снегу яркими, чужеродными пятнами. Уилл хватал их одну за другой — скользкие от влаги, ледяные, — и швырял в размокшую картонную коробку. Он сосредоточился на этом простом действии так, словно от сбора гуаши зависела его жизнь. Лишь бы смотреть вниз. Лишь бы не поднимать голову и не видеть, как Майк переваривает его жестокие слова. Уилл говорил так, словно причина была очевидной. Словно она висела между ними огромным неоновым знаком, который Майк в упор не видел. И от этой слепоты ему становилось страшно. Майк смотрел на сгорбленную спину друга, на его дрожащие плечи. Он не выдержал. Он резко подался вперед, сгибаясь пополам, почти падая к Уиллу, пытаясь заглянуть ему в опущенное лицо, поймать ускользающий взгляд. — Я честно не понимаю! — выкрикнул он в отчаянии, и его голос сорвался, эхом отразившись от пустой улицы. Майк протянул руку, но не решился снова коснуться, боясь, что Уилл опять отдернется. Его ладонь зависла в воздухе над плечом друга. — Я просто не понимаю, что ты имеешь в виду, Уилл! — повторил он тише, но с такой мучительной настойчивостью, словно от этого зависела его жизнь. — Объясни мне! Что я упустил? Где я облажался? Скажи мне, не молчи! — Это ведь ты перестал отвечать мне на письма! — Майк выкрикнул это резко, словно сорвал пластырь с незажившей раны. Он поднял эту тему, потому что больше не выдерживал этого давящего непонимания. Он навис над сидящим на корточках Уиллом, размахивая руками. — Это ведь ты игнорировал их! Я уверен, что ты их даже не читал! — голос Майка дрожал от обиды. — Ты мне так мстишь? Мстишь за то, что я плохо писал тебе тогда, когда вы только уехали в Калифорнию в первый раз? Майк задыхался, слова вылетали из него пулеметной очередью. Он цеплялся за единственное логичное объяснение, которое мог придумать. — Но ведь мы после этого нормально общались! — продолжал он с отчаянием. — Когда победили Векну, когда всё закончилось... Мы же играли у меня в подвале! Мы смеялись! Всё было нормально! Почему сейчас ты ведешь себя так, будто я твой враг?! Слова Майка падали в холодный воздух, тяжелые и обвиняющие. Уилл замер на корточках, сжимая в руке мокрую баночку с ярко-желтой гуашью. Пальцы от холода и напряжения свело судорогой. Мстит? Майк думал, что это месть. Майк думал, что Уилл — мелочный, злопамятный идиот, который ведет счет обидам, как очкам в игре. Уилл закрыл глаза на секунду, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тот самый ком. Но теперь это был ком горького, истерического смеха. Если бы Майк только знал. Если бы он знал, что Уилл не просто читал эти письма. Он заучивал их наизусть. Он хранил их под подушкой, как святыню. Он не отвечал не потому, что хотел наказать Майка, а потому, что каждый ответ был пыткой.  — Ты думаешь, я тебе мщу? — тихо спросил Уилл, не поднимая головы. Он медленно выпрямился, оставляя половину красок валяться в грязном снегу. Ему стало вдруг всё равно на них. Уилл посмотрел на Майка. Тот стоял, тяжело дыша, взъерошенный, злой и растерянный, цепляясь за их прошлое, за игры в подвале, как за единственный якорь. — Ты правда думаешь, что я не читал их? — голос Уилла дрогнул, и в нем проскользнула такая боль, что Майк невольно осекся. — Я читал каждое, Майк. Каждое чертово письмо. По десять раз. Уилл шагнул к нему, и теперь в его глазах вместо страха загорелась злость. — И да, мы «нормально общались»! Мы играли в D&D, мы делали вид, что ничего не случилось, что мы снова дети! Но мы не дети, Майк! — Уилл почти выкрикнул это, и его голос сорвался. — Мы больше не дети в подвале, которые кидают кубики, чтобы убежать от реальности! — Ты думаешь, дело в мести? Ты думаешь, я такой мелочный? — Уилл горько усмехнулся, глядя другу прямо в глаза за запотевшими стеклами. — Проблема не в письмах, Майк. Проблема в том, что ты... ты просто не видишь. Ты никогда ничего не видишь, пока это не ударит тебя прямо по лицу. Майк замер, глядя на Уилла широко распахнутыми, полными паники глазами. Пар валил у него изо рта от тяжелого дыхания. — Да о чем ты, черт возьми, говоришь?! — выкрикнул он, и голос сорвался почти на визг. Он в отчаянии всплеснул руками, словно сдаваясь. — Скажи мне прямо! Хватит говорить загадками! Я не умею читать мысли, Уилл! Уилл смотрел на него, и внутри что-то окончательно оборвалось. Эта искренняя, тупая, непробиваемая растерянность Майка ранила сильнее, чем ненависть. Майк действительно не видел. Он был слеп. Уилл почувствовал, как гнев — горячий, ослепляющий, копившийся месяцами — наконец прорывает плотину сдержанности. — О нас, Майк! — заорал он в ответ, и его голос эхом отразился от кирпичных стен магазина, перекрывая шум ветра.  Уилла несло. Плотина прорвалась, и поток слов, сдерживаемый годами, хлынул наружу, сметая все барьеры осторожности. — Как можно дружить с тем, кого... Слова вылетели прежде, чем он успел прикусить язык. Уилл застыл. Окончание фразы — «...кого любишь до безумия» — повисло в воздухе, несказанное, но оглушительно громкое в его собственной голове. Ужас ледяной волной прокатился по спине, мгновенно остужая пыл. Он стоял на самом краю обрыва. Один лишний звук — и назад дороги не будет. Майк стоял молча, не шевелясь, ожидая продолжения. Он смотрел на Уилла во все глаза, слегка наклонив голову, и в его взгляде читалось напряженное, почти болезненное внимание. Он чувствовал, что друг оборвал фразу на самом важном месте. Уилл выдохнул. Длинно, судорожно, выпуская облако густого пара в морозную ночь. Ему нужно было придумать окончание. Любое. Самое глупое, самое жестокое, лишь бы не правдивое. Уилл замер. В голове пронеслась шальная, отчаянная мысль: «А черт бы его побрал!» Он устал. Он смертельно устал бояться, устал подбирать слова, устал строить стены. Если он падает в пропасть, то пусть это случится сейчас. Уилл шумно выдохнул, выпуская облако густого пара. Мороз пробирался до костей, ледяные иглы кололи кожу под свитером, но этот внешний холод был ничем по сравнению с тем жаром обреченности, который сжигал его изнутри. Он перестал дрожать. На смену панике пришло пугающее, ледяное спокойствие человека, которому больше нечего терять. Он поднял взгляд на Майка. Прямой. Тяжелый. Честный. — Ты мне нравился, все эти годы, — произнес он тихо, но каждое слово звучало в морозном воздухе отчетливо, как выстрел. Уилл увидел, как дернулись губы Майка, собираясь что-то сказать, но не дал ему перебить. Он горько усмехнулся, вспоминая недавний разговор с Робин, который подслушал случайно, или просто используя это имя как нарицательное для невозможной, запретной любви. — Это ты был моей Тэмми. Ты. Последнее слово упало между ними, тяжелое и необратимое. Майк замер. Время словно остановилось. Снежинки застыли в воздухе. Шум ветра исчез. Весь мир сузился до этих двух предложений. Майк стоял, приоткрыв рот, и его очки окончательно запотели, скрывая выражение глаз. Он не двигался, не моргал, кажется, даже сердце в его груди пропустило несколько ударов. Рука, которой он хотел снова схватить Уилла, безвольно повисла вдоль тела. Смысл сказанного медленно, как вязкая смола, проникал в его сознание, разрушая привычную картину мира и собирая её заново, но уже совсем другой. — Но больше это не имеет значения. Уилл произнес это быстро, жестко, обрубая повисшую тишину, как палач рубит веревку гильотины. Он сжал губы в тонкую, бескровную линию, словно запечатывая этот выход, через который только что вырвалась правда. В его голове, заглушая стук крови в висках, набатом бился голос: «Ты врешь! Ты врешь! Это вранье!» Это имело значение. Это было единственным, что имело значение. Это разрывало его на части прямо сейчас, в эту секунду. Он любил Майка не «тогда». Он любил его вчера, сегодня, и будет любить завтра. Он любил его, когда рисовал тот портрет с острыми скулами. Он любил его, когда кричал на него минуту назад. Майк медленно, словно во сне, потянулся к переносице и снял запотевшие очки. Этот жест был механическим, неосознанным, словно он хотел увидеть Уилла своими собственными глазами, без преград, без искажений мутных стекол. Он подержал их в руке, тупо глядя на пластиковую оправу, а потом медленно поднял взгляд на Уилла. Без очков его лицо казалось непривычно открытым, беззащитным и каким-то совсем юным. В темных глазах плескалось не просто удивление — там была бездна потрясения. — Я правда тебе нравился? — голос Майка прозвучал так тихо, что ветер почти унес эти слова. Он не спрашивал «как друг». Интонация, повисшая в воздухе, была безошибочной. Майк застыл, и его пальцы сами собой сжались в кулак, стискивая хрупкую оправу до опасного скрипа. Это звучало как что-то нереальное. Как фраза из параллельной вселенной, прорвавшаяся в их мир. Если бы кто угодно другой сказал ему это, если бы это был слух или намек, Майк бы рассмеялся, счел бы это бредом. Но Уилл стоял перед ним — дрожащий, с пылающим взглядом, искренний до боли — и эти слова висели между ними тяжелой, неоспоримой истиной. Майк почувствовал, как внутри всё переворачивается. Все эти годы... Все эти взгляды, молчание, странная неловкость. Неужели всё это время ответ был прямо перед ним, а он был настолько слеп? Он бы никогда, ни за что на свете не поверил в это, если бы Уилл сам не озвучил это сейчас, глядя на него с такой обреченной решимостью. Уилл тяжело выдохнул. Этот звук, сорвавшийся с его губ вместе с облаком пара, был красноречивее любых слов. Это было «да». Безоговорочное, тяжелое, пропитанное годами молчания «да». Он не нашел в себе сил выдержать этот новый, пронзительный взгляд Майка без очков — взгляд, который теперь, казалось, видел его насквозь. Это было слишком. Слишком обнаженно. Слишком реально. Уилл резко отвел глаза и снова опустился на корточки в снег. Его дрожащие, покрасневшие от холода пальцы потянулись к разбросанным баночкам. Он хватался за них как за спасательный круг, сосредотачиваясь на механическом действии — найти крышку, поднять баночку, положить в размокшую коробку — лишь бы не поднимать голову. Лишь бы не видеть, как рушится или меняется мир Майка Уилера. Майк смотрел на макушку Уилла, на его сгорбленную спину, на то, как судорожно двигаются его руки, выхватывая яркие пятна красок из снега. В голове у Майка словно взорвалась сверхновая. Все кусочки пазла, которые он годами пытался вбить молотком в неправильные пазы, вдруг сами собой встали на места. Странное молчание Уилла. Его взгляд в аэропорту, когда Майк не обнял его сразу. Слезы в фургоне, когда Уилл говорил о том, каково это — быть «ошибкой». То, как он вздрагивал от случайных прикосновений. Рисунок. «Ты был моей Тэмми». Эта фраза эхом грохотала в черепе. Тэмми. То есть это было не просто «нравился». Это была влюбленность. Одержимость. Боль. Майк почувствовал, как к горлу подступает тошнота — не от отвращения, боже упаси, а от острого, невыносимого чувства вины. Он был слеп. Он был настолько эгоистично слеп, рассказывая Уиллу о своих проблемах с Оди, о своих переживаниях, пока Уилл сидел рядом и... любил его. Молча. Безнадежно. Майк сунул очки в карман куртки, даже не проверив, целы ли они. Ему вдруг стало невыносимо стыдно стоять над Уиллом, возвышаться над ним, пока тот ползает в снегу, пытаясь собрать осколки своего достоинства вместе с этой чертовой гуашью. Майк резко выдохнул, сделал шаг и опустился на колени прямо в сугроб, напротив друга. Холод мгновенно пропитал джинсы, но он этого даже не заметил. Его рука потянулась к синей баночке, лежащей между ними. — Не имеет значения? — переспросил Майк. Его голос был севшим, тихим, лишенным прежней агрессии. Майк сжал в руке найденную в снегу баночку с синей гуашью. Пластик был ледяным, но ладонь Майка горела. Он вертел этот маленький синий цилиндр в пальцах, не решаясь поднять глаза. В его голове проносились воспоминания. Фургон пиццерии. Слезы Уилла, которые тот пытался скрыть, отвернувшись к окну. Пламенный монолог о том, как Оди нужна Майку, как Майк — сердце компании. Господи. — Мне жаль, что ты через это проходил, правда, — голос Майка был глухим, лишенным красок. Он звучал как скрежет металла по стеклу. — Я понимаю, почему ты мне не признавался... Майк судорожно сглотнул, чувствуя, как горький ком вины встал поперек горла. — ...и почему ты так отчаянно пытался, чтобы у нас с Оди все было хорошо. —Прости, — выдохнул он куда-то в ткань собственных штанов, и это слово прозвучало тише шелеста снежинок. —Я… Он не дал Майку закончить фразу. — Отдай! Уилл сделал резкий, грубый выпад и буквально вырвал баночку с синей краской из расслабленной руки Майка. Его пальцы впились в мокрый картон коробки, сминая его в бесформенное месиво. Он прижал материалы к груди так сильно, словно пытаясь закрыться ими, как щитом, от этого пронзительного, всё понимающего взгляда. Майк смотрел на Уилла, и в его глазах ужас мешался с прозрением. Каждое воспоминание теперь окрашивалось в другой цвет. Каждый раз, когда Уилл отводил взгляд, каждый раз, когда его голос становился сухим и безжизненным... Он резким движением стянул с головы шапку, отбросив её прямо в снег. Его пальцы нервно зарылись в короткие, жесткие волосы, сжимая корни до боли, словно пытаясь физически вытащить из головы осознание собственной глупости. — Боже... — выдохнул он, глядя в пустоту перед собой. В этот момент Уилл вдруг почувствовал, как исчезает вся его напускная взрослость, вся эта калифорнийская броня, которую он так тщательно полировал. Он снова чувствовал себя тем самым двенадцатилетним мальчиком. Маленьким, напуганным, «Зомби-боем», который просто хочет, чтобы все оставили его в покое. Ему хотелось одного — исчезнуть. Спрятаться в Замке Байерсов, даже зная, что того больше нет. — Мне пора домой, — выдавил он. Голос был тихим, треснувшим, абсолютно пустым. Уилл неловко поднялся на затекшие ноги. Он начал судорожно перекладывать материалы, стараясь создать хоть какую-то устойчивую конструкцию: мокрый альбом он зажал локтем под мышкой, рассыпанные баночки кое-как сгреб обратно в развалившуюся коробку, карандаши рассовал по карманам. Его движения были дергаными, торопливыми. Он не смотрел на Майка, сидящего в снегу без шапки. Он смотрел сквозь него, в темноту улицы, туда, где была спасительная тишина его комнаты. Ему нужно было уйти до того, как Майк скажет что-то еще. Что угодно. Жалость была бы хуже всего. Уилл рванул с места резко, словно спринтер на старте. Инстинкт самосохранения орал в ушах громче ветра: бежать, бежать, бежать. Но Майк был быстрее. Или просто отчаяннее. — Стой! Майк бросился вперед, не думая, не рассчитывая движения, движимый чистым животным страхом потерять его снова. Его пальцы, словно капкан, сомкнулись на лодыжке Уилла. Уилл, совершенно не ожидавший этого рывка, потерял равновесие. Нога ушла назад, мир качнулся, и он с глухим звуком рухнул спиной в глубокий, рыхлый сугроб. Снег взметнулся белым облаком, забиваясь за шиворот. Остатки красок и карандашей снова разлетелись веером, исчезая в темноте, но теперь это было неважно. Уилл попытался дернуться, перекатиться, чтобы встать, но его тут же придавило тяжестью чужого тела. Майк, барахтаясь и скользя, буквально вскарабкался на него, прижимая к ледяной земле. Он зажал его, упершись коленями в снег по бокам от бедер Уилла, и навис сверху, как коршун. Теперь бежать было некуда. Майк закрывал собой свет уличного фонаря, отбрасывая тень на лицо друга. Его собственное лицо — мокрое от снега, красное, без очков, с безумными, расширенными зрачками — было пугающе, интимно близко. Пар от их тяжелого, сбитого дыхания смешивался в единое облако между их губами. Майк тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном, почти касаясь груди Уилла. — Ты не уйдешь, — выдохнул Майк ему в лицо, и в его голосе звенела сталь. — Ты, черт возьми, не уйдешь от меня сейчас вот так! —Отпусти меня, черт возьми! — прохрипел Уилл, в панике пытаясь сбросить с себя тяжесть чужого тела. Он дернулся, извиваясь в рыхлом снегу, но Майк сидел крепко, словно пригвоздив его к земле. Уилл лишь крепче прижал к груди мокрый альбом, словно этот кусок картона мог спасти его от неизбежного разговора, как щит рыцаря от удара меча. Взгляд Уилла метался по лицу друга. Конечно, в своих самых потаенных, темных мыслях перед сном он не раз представлял себе Майка, нависающего над ним. Представлял эту близость, эту тяжесть, это смешение дыхания. Но не так. Не в ледяном грязном сугробе, не после унизительного разоблачения и точно не с таким выражением лица. Майк выглядел пугающе и красиво одновременно. Его волосы — теперь короткие, лишенные той дурацкой длины, за которую он прятался раньше, — намокли от тающего снега и темными, хаотичными кудрями прилипли к горячему лбу и вискам. Лицо пылало пунцовым — от мороза, от крика, от переполнявшего его бешеного, почти маниакального энтузиазма. В его расширенных зрачках горел фанатичный огонь человека, который наконец-то нашел ответ на главную загадку своей жизни и теперь не отступит, пока не вытрясет из Уилла всю правду до последней капли. Внезапно вся агрессия и боевой запал Майка испарились, словно кто-то выдернул пробку. Он смотрел на лежащего под ним Уилла — раскрасневшегося, жмущегося от снега, который летел ему в лицо, с дрожащими ресницами и прижатым к груди альбомом. И в этот момент Майка накрыло. Это было странное, тяжелое чувство — острая, щемящая тоска, смешанная с нежностью, от которой перехватило дыхание. Он вдруг увидел не просто друга, которого пытался удержать, а человека, который любил его так сильно и так тихо, что это пугало.  Хватка Майка ослабла. Он медленно отстранился, убирая руки с плеч Уилла, и, перехватив его за предплечье, потянул вверх. Они оказались сидящими на коленях друг напротив друга, посреди развороченного сугроба. Снег под ними уже превратился в ледяную кашу, но никто не спешил вставать. Уилл, отряхиваясь свободной рукой, поднял на Майка взгляд — настороженный, недоверчивый, как у загнанного зверька, который ждет нового удара. Но удара не последовало. Майк не отпускал его рукав. Он теребил влажную ткань куртки, глядя куда-то в сторону, на рассыпанные карандаши, собираясь с мыслями. — Я был не до конца с тобой — начал Майк тихо, и его голос дрогнул. Он поднял глаза на Уилла. — Прости.. Майк сжал губы в тонкую линию, словно пробуя эти слова на вкус, и они горчили. Он понял, что все это время присутствовал в жизни Уилла лишь наполовину, вечно отвлекаясь на свои драмы, на Оди, на спасение мира, принимая преданность Уилла как должное. Майк сжал рукав Уилла чуть крепче, но теперь в этом жесте не было силы, только мольба. — Прости, — прошептал он, глядя прямо в широко раскрытые, испуганные глаза друга. — Это моя вина, что наши отношения стали такими. Я идиот.  —Я не заслуживал твоей любви, Уилл. Майк произнес это слово — любви. Не «симпатии», не «привязанности». Он назвал вещи своими именами, грубо и прямо, и от этого звука у Уилла внутри все оборвалось. Слышать это от Майка было чем-то запредельным, почти физически болезненным. Голос Майка сорвался на шепот, пропитанный горечью и отвращением к самому себе. — Ты нарисовал меня Паладином, — усмехнулся он, и эта улыбка была кривой, жалкой. По его щеке скатилась капля — то ли растаявший снег, то ли слеза. — Лидером. Сердцем. А я был просто слепым эгоистом, который даже не заметил, как его лучший друг истекает кровью у него на глазах. Майк разжал пальцы на рукаве Уилла, но руку не убрал. Он коснулся ледяной ткани куртки почти невесомо, боясь . Уилл дернул рукой, резко вырывая рукав из пальцев Майка, словно прикосновение друга вдруг стало невыносимо горячим. — Не смей, — прошипел он. Его брови сошлись к переносице, а в глазах вместо слез теперь полыхнуло раздражение. — Не смей обесценивать того, кого я любил. Уилл смотрел на него зло, почти с вызовом. Ему вдруг стало обидно. Обидно не за себя, а за того Майка, которого он берег в своем сердце. За Майка, который прыгал со скалы за Дастином. За Майка, который придумал их партию. За Майка, который всегда был рядом, когда было страшно. — Ты ничего не понимаешь, — голос Уилла дрогнул, но тут же окреп. — Если я любил тебя столько лет, значит, было за что! Я не идиот, Майк, чтобы влюбляться в пустое место. Так что прекрати говорить гадости про моего... про моего бывшего лучшего друга. Он отвернулся, пряча пылающее от смущения и гнева лицо. Ему нужно было срочно чем-то занять руки. Уилл снова принялся собирать то, что осталось от его покупок. Теперь это зрелище было действительно жалким: картонная коробка превратилась в мокрую кашу, тюбики с акрилом были вдавлены в снег, кисточки намокли. Половина гуаши была безнадежно испорчена. Он шмыгнул носом, чувствуя, как злость на ситуацию смешивается с неловкостью от собственного признания. — С тебя двадцать баксов, — буркнул Уилл, не глядя на Майка, и с силой запихнул помятый альбом под мышку. — За то, что ты натворил с материалами и за моральный ущерб.