«То, о чём мы не договорили»

( внимание! Момент с 5 главы немного переписан, это касается сюжетной арки с картиной, подумала так будет логичнее, спасибо за внимание! ) Пока Уилл, шмыгая носом, ползал по снегу, пытаясь собрать всё в одну кучу, Майк опустился рядом. Снег захрустел под его коленями, но холод он сейчас почти не чувствовал — адреналин всё еще кипел в крови. Он стянул со спины свой рюкзак. Тот был легким и пустым — там должно было лежать молоко для Карен, но раз уж он его так и не купил, пусть эта пустота послужит чему-то более важному. Майк начал молча помогать Уиллу, сгребая в горсть тюбики с акрилом и кисти. Ему было невыносимо стыдно. Вся эта ситуация казалась дурацкой сценой из дешевого кино: ночь, разбросанные в грязи материалы, импульсивные крики, нелепые действия. И посреди этого хаоса — слова Уилла. «Ты мне нравился». Они обжигали душу сильнее, чем ледяной ветер лицо. Майк бросил быстрый взгляд на друга. Уилл молча упаковывал краски. Он уже весь покраснел от мороза, нос и щеки пылали, а уши совсем замерзли. В свете уличного фонаря на мочке влажно блеснула та самая маленькая серьга, которую Майк раньше старательно игнорировал. Теперь она казалась ему самой заметной деталью во вселенной. Уилл, заметив, что Майк тянется к его альбому, дернулся и попытался отгородить вещи рукой: — Я сам донесу, не стоит. — Давай я хоть как-то заглажу то, что испортил твои принадлежности, — настоял Майк, не убирая рук. — Все нормально, говорю, — огрызнулся Уилл, пытаясь выхватить кисти. — Уилл. Майк произнес его имя с такой интонацией, что Уилл замер. Майк посмотрел на него серьезно, без тени насмешки или жалости, и всунул ему в руки раскрытый рюкзак. — Отдашь, когда будет удобно, — твердо сказал он. — Он пустой, ничего страшного, окей? Просто возьми. Уилл выдохнул, выпуская облако пара. Ему и правда не помешал бы портфель — нести всё в руках было бы пыткой. Он сдался, молча взял рюкзак и начал складывать туда то, что они успели спасти из сугроба. — Спасибо говорить я не буду, — буркнул он, застегивая молнию с резким звуком. — Тебе и не нужно. Майк криво, виновато усмехнулся. Уилл в ответ лишь закатил глаза — привычно, по-домашнему, и от этого простого жеста у Майка немного отлегло от сердца. Уилл с кряхтением поднялся, отряхивая колени от налипшего снега и поправляя сбившиеся джинсы. Майк тоже встал. Он заметил, как Уилла бьет мелкая дрожь, как его лицо покрылось красными пятнами от пронизывающего ветра. Уилл ненавидел холод. После Изнанки он переносил его хуже всех. Майк поразмыслил секунду, а затем решительно стянул с себя шарф. — Держи. Он протянул теплую вязаную ткань Уиллу. Тот непонимающе уставился сначала на шарф, потом на Майка. — У меня есть шарф, — Уилл кивнул на свой, тонкий и уже насквозь промокший от снега. — Я знаю. Но тебе лишним не будет, — безапелляционно заявил Майк, делая шаг ближе. — Я знаю, что ты не любишь холод. Уилл посмотрел на предложенную вещь, а затем перевел взгляд на Майка. Тот стоял в расстегнутом пуховике, без шапки (которая так и валялась где-то в сугробе), теперь еще и без шарфа, открытый всем ветрам. Уилл скептически поднял бровь: — Тебе самому он нужен. Ты же заболеешь. — Я-то ладно, — Майк небрежно отмахнулся, словно мороз был его меньшей проблемой. Он шагнул вплотную и, не дожидаясь разрешения, накинул шарф Уиллу на плечи поверх куртки. — Мне стыдно перед тобой, понимаешь? Я хочу хоть как-то быть полезным. —Не нужно теперь извиняться за то, что ты мне нравился, — тихо, но твердо произнес Уилл, глядя на то, как Майк пытается укутать его. Майк шумно выдохнул, и облако пара на секунду скрыло его расстроенное лицо. — Я вел себя как мудак, Уилл. Дело не в том, нравился я тебе или нет. Дело в том, как я с тобой обращался. Уилл посмотрел на него со скепсисом, но шарф из рук все-таки взял. Ткань была теплой, хранящей запах Майка — тот самый, знакомый с детства запах дома и пыльного подвала. — Можешь не переживать, — сказал он, комкая мягкую шерсть в пальцах. — Я это пережил. Правда. Уилл хмыкнул, перехватывая лямку рюкзака поудобнее и закидывая его на одно плечо. Он чувствовал тяжесть чужого портфеля, но эта ноша была куда легче, чем та тайна, которую он таскал с собой годами. — Просто... давай забудем этот диалог, ладно? — попросил он, и в его голосе прозвучала усталость. — Сделаем вид, что ничего не было. Майк нахмурился. Ему не хотелось «забывать». Теперь, когда он знал правду, когда пазл сложился, игнорировать это казалось неправильным, почти преступным. Но он понимал, что спорить сейчас не имеет права. — Как скажешь, — глухо отозвался Майк, пряча взгляд. — Думаю, нам обоим пора по домам. Уилл кивнул. Он неловким движением накинул шарф Майка поверх своего промокшего, пряча замерзший подбородок в теплую ткань. — Я пойду. — Пока. Уилл развернулся и быстро зашагал прочь, ускоряя шаг, словно боясь, что Майк снова его окликнет. Майк остался стоять на месте. Он не двигался, провожая взглядом удаляющуюся фигуру друга. Снегопад усилился. Крупные белые хлопья закружились в свете фонаря, постепенно скрывая силуэт Уилла за мутной пеленой, пока тот окончательно не растворился в темноте улицы. Майк стоял один посреди пустой дороги, в расстегнутой куртке, чувствуя, как мороз, о котором он так храбрился минуту назад, теперь пробирает до костей. Он медленно выдохнул, сжимая в кулаки окончательно окоченевшие, пустые руки. Забыть? Черт с два у него получится это забыть. Уилл ускорил шаг, почти срываясь на бег, словно расстояние могло помочь ему убежать от того, что только что произошло. Снег валил стеной, скрывая знакомые улицы Хоукинса, превращая мир в белое, смазанное пятно, но Уилл ничего не видел перед собой. Он уткнулся носом в шерстяную ткань, намотанную вокруг шеи. Шарф Майка. Уилл сделал глубокий, жадный вдох, и его легкие наполнились знакомым до боли запахом. Это была смесь дешевого стирального порошка, который всегда покупала миссис Уилер, озона после грозы и чего-то еще — теплого, неуловимого, личного. Запаха самого Майка. Грудная клетка горела. Она полыхала так сильно, будто Уилл проглотил горящие угли. Это было странное чувство — смесь стыда за свою слабость, облегчения от того, что тайна наконец раскрыта, и мучительной, ноющей тоски. Он только что сказал Майку, что «пережил» это. Сказал, что чувства остались в прошлом. Какая же это была ложь. Если бы это было правдой, его сердце не колотилось бы сейчас в горле, а руки не сжимали бы чужой шарф так отчаянно, словно это единственное, что удерживает его в реальности. За спиной висел рюкзак Майка. Лямки давили на плечи, и этот вес ощущался почти физическим присутствием друга. Пустой портфель, в котором лежали спасенные краски и истерзанный альбом, казался тяжелее свинца. Уилл нес на себе частичку Майка, уносил её в свой дом, в свою крепость, зная, что теперь всё изменилось. Он свернул к своему дому, видя свет в окнах, но мысль о том, чтобы зайти внутрь, лечь в кровать и закрыть глаза, казалась нелепой. Уилл знал точно: сегодня он не уснет. Он будет лежать в темноте, слушать завывание ветра, чувствовать запах этого чертового шарфа и раз за разом прокручивать в голове расширенные от ужаса и понимания глаза Майка. Эту ночь ему придется пережить наедине со своей «прошедшей» любовью, которая сейчас была живее, чем когда-либо. Майк опустил взгляд вниз. В рыхлом, истоптанном их ногами снегу темным пятном виднелась его шапка. Она уже успела наполовину скрыться под свежим слоем белых хлопьев. Он медленно, словно старик, нагнулся и подцепил её окоченевшими, негнущимися пальцами. Шерсть была мокрой насквозь, тяжелой и ледяной. Майк механически отряхнул её о колено и натянул на голову. Это не помогло — влажная ткань, наоборот, обожгла лоб холодом, отчего голова сразу разболелась еще сильнее. Путь домой превратился в пытку. Без шарфа ледяной ветер, казалось, кусал его прямо в открытую шею, пробираясь под свитер, до самого сердца. Майка колотило так, что зуб на зуб не попадал. Он шел, спрятав руки в карманы, ссутулившись, чувствуя странную легкость за спиной — отсутствие рюкзака напоминало о том, что часть его вещей, как и часть его души, сейчас уходит в другую сторону вместе с Уиллом. Когда он наконец ввалился в прихожую, в лицо ударило тепло и запах разогретого ужина. Этот уют показался ему сейчас чужим, почти враждебным. — Майкл? — голос мамы донесся из кухни. Карен тут же вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. — Господи, ты где был столько времени? На улице буран! Она осмотрела его с ног до головы: мокрого, трясущегося, красного как рак, без шарфа и без рюкзака. Её взгляд стал обеспокоенным. — А где продукты? Ты купил молоко? Майк замер, чувствуя, как тает снег на его ресницах, стекая холодными каплями по щекам. Он виновато, нервным жестом потер открытую, покрасневшую от мороза шею. — Я... я не дошел до магазина, мам, — хрипло выдавил он, избегая встречаться с ней взглядом. — Не дошел? — Карен нахмурилась, уже открывая рот, чтобы начать расспросы: где его рюкзак, где его шарф и почему он выглядит так, будто увидел призрака. — Я правда не хочу об этом говорить, — оборвал её Майк. Его голос звучал настолько устало и опустошенно, что Карен замерла. — Прости. Я пойду к себе. Не дожидаясь ответа, он стянул мокрые кеды и, оставляя за собой мокрые следы на ковре, поплелся вверх по лестнице, мечтая только об одном — упасть лицом в подушку и согреться. Дорога домой превратилась для Уилла в странный, лихорадочный сон. Снегопад усиливался, ветер бил в лицо, пытаясь сорвать капюшон, но Уилл этого почти не замечал. Весь его мир сузился до полоски шерстяной ткани вокруг шеи. Он шел, опустив голову и буквально уткнувшись носом в шарф Майка, вдыхая его запах жадно, до головокружения. Это был запах того самого стирального порошка, которым пахла вся одежда Уилеров, смешанный с запахом сырости и — едва уловимо — чем-то теплым, живым, настоящим. Каждый вдох обжигал легкие, но не холодом, а той самой фантомной болью. Грудная клетка горела огнем. Сердце колотилось о ребра так сильно, что отдавалось в ушах, заглушая хруст снега под ногами. Рюкзак Майка за спиной давил на плечи, напоминая теплым весом: это случилось. Ты признался. И он знает. Когда впереди показались светящиеся теплым желтым светом окна дома, Уилл замедлил шаг. Внутри были мама и Хоппер. Он представил, что сейчас будет: их обеспокоенные лица, вопросы о том, почему он так долго, почему у него чужой рюкзак, где его шарф и почему он выглядит так, словно только что пережил конец света. Нет. Он не сможет сейчас выдавить из себя ни слова. Его голос просто сломается. Уилл тихо, стараясь не скрипнуть петлями, открыл входную дверь. В лицо ударило тепло и звук работающего телевизора. — ...думаешь, стоит подогреть ужин? — донесся из гостиной приглушенный голос Джойс. — Парень уже взрослый, сам найдет, — лениво отозвался Хоппер. Уилл замер в прихожей, превращаясь в тень. Он не стал даже снимать обувь, боясь, что возня привлечет внимание. На цыпочках, затаив дыхание, он проскользнул мимо дверного проема гостиной. Он мельком увидел затылок Джима, сидящего в кресле, и мамин профиль на диване, но они смотрели в экран. Уилл пролетел по коридору как призрак — навык становиться невидимым, отточенный годами травли и Изнанкой, сработал безупречно. Только оказавшись за дверью своей комнаты и тихо щелкнув замком, он позволил себе выдохнуть. Он прислонился спиной к двери, сползая по ней вниз, все еще сжимая руками шарф Майка, и закрыл глаза, чувствуя, как пылающее лицо наконец-то начинает остывать в безопасной темноте. Майк сидел на кровати, поджав ноги к груди и укутавшись в одеяло по самый нос. Он все еще дрожал. Озноб бил его мелкой, противной дробью, несмотря на то, что он уже минут десять как стащил с себя мокрую, ледяную одежду и натянул самый толстый, колючий шерстяной свитер, который только нашел в шкафу. Сверху он набросил одеяло, создавая вокруг себя кокон, но холод, казалось, засел где-то глубоко внутри, под ребрами, там, где поселилось чувство вины. В комнате было тихо, только ветер швырял снег в темное окно. Взгляд Майка, тяжелый и немигающий, уперся в письменный стол. Там, в круге света от настольной лампы, стояла его печатная машинка. Обычно в такие моменты, когда в голове роились мысли, он садился за клавиши. Он писал сценарии для D&D, придумывал новые ходы для партии, строчил те самые письма Оди, которые давались ему с таким трудом. Ему всегда нужно было структурировать хаос, превращать его в слова, в сюжет, в логическую цепочку событий. Стоит ли сделать апдейт того, что произошло сегодня? Майк представил, как вставляет чистый лист бумаги в валик. Как его пальцы зависают над клавишами. И что он должен написать? «Отчет лидера партии. День 742. Сегодня мы потеряли клирика. Или нет, мы потеряли его давно, я просто не заметил. Цель миссии провалена. Враг не Векна. Враг — моя слепота. P.S. Уилл был влюблен меня. ». Майк судорожно выдохнул под одеялом, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смешок. Какая чушь. Он смотрел на черные, молчаливые клавиши, и понимал, что не может написать ни строчки. В D&D всегда были правила. Был мастер, который вел игру, были кубики, определяющие судьбу. А здесь правил не было. Если он напишет это — оно станет реальным. Если он задокументирует тот факт, что разбил сердце лучшему другу, пока спасал свои отношения с девушкой, это превратится в исторический факт. В улику против него самого. Майк крепче стянул одеяло вокруг плеч, прячась от пристального взгляда собственной печатной машинки. Нет. Никаких апдейтов. Некоторые вещи слишком страшные, чтобы доверять их бумаге. Сегодня он просто будет сидеть здесь, дрожать и пытаться переварить тот факт, что мир, который он знал, только что перевернулся с ног на голову. Уилл сидел на полу, прижавшись спиной к двери, и медленно, мучительно возвращался в реальность. Десять минут прошли как в тумане, но теперь оцепенение, державшее его в тисках адреналина, начало отступать, и на его место хлынула паника. Настоящая, удушающая, липкая паника. Какой черт его дернул сказать эту хрень?! Уилл с силой зажмурился, до цветных кругов перед глазами, и отчаянно ударил затылком о деревянную дверь. Глухой стук потонул в шуме телевизора снаружи, но боль немного отрезвила. Зачем? Зачем он признался? Он хранил эту тайну годами. Он носил её в себе как бомбу замедленного действия, он научился виртуозно врать — Майку, маме, Джонатану, Оди. Он пережил Изнанку, Истязателя Разума, переезд в другой штат... Он выстроил идеальную крепость из лжи и недомолвок, чтобы защитить то единственное, что у него оставалось, — дружбу с Майком. И разрушил всё это за одну секунду. Просто взял и вывалил всё прямо под ноги Майку в грязный сугроб. Из-за минутной слабости. Из-за того, что нервы сдали. — Идиот... — беззвучно прошептал Уилл, впиваясь пальцами в свои колени так, что побелели костяшки. — Какой же я идиот. «Ты был моей Тэмми». Эта фраза теперь набатом билась в черепной коробке, вызывая жгучее чувство стыда и желание вырвать себе язык. Это звучало так жалко. Так по-детски. Так неуместно. И самое страшное — это было необратимо. В жизни не бывает кнопки «отмена». Майк теперь знает. Майк теперь будет прокручивать в голове все их моменты за последние годы и видеть в них подтекст. Майк будет чувствовать эту тошнотворную жалость. Майк отдал ему свой шарф не потому, что они «лучшие друзья», а потому что чувствует себя виноватым перед «несчастным влюбленным Уиллом». Уилл застонал и уткнулся лицом в шарф, который все еще был на его шее. Запах Майка ударил в нос с новой силой, и Уиллу захотелось исчезнуть. Он только что собственноручно убил их общение, полностью . Теперь всё будет иначе.  Теперь между ними всегда будет стоять этот чертов диалог в снегу. Майк с силой перечеркнул очередную строчку в блокноте. Ручка с противным звуком прорвала бумагу, оставляя рваную дыру на странице, но ему было плевать. Ничего не выходило. Он пытался составить план, список, да хоть что-нибудь логичное, но в голове крутилась только одна фраза, зацикленная, как испорченная пластинка:  «Ты был моей Тэмми». Майк отшвырнул блокнот на одеяло и поднял глаза. Его взгляд сам собой приклеился к стене над столом. Туда, где в дешевой рамке висела она. Та самая картина. Трехголовый дракон. Рыцари. И он, Майк, впереди всех, с гербом на щите. Майк прищурился, глядя на рисунок, который он считал доказательством любви Оди. Внезапно эта уверенность дала трещину. Откуда Оди вообще знала про этот сленг? Майк нахмурился. Оди едва понимала правила D&D. Для нее это была просто "игра с кубиками". Она никогда не вникала в динамику их партии, в классы, в роли. Откуда ей было знать, что Майк — это «сердце»? Это было ихслово. Слово, которое использовал Уилл. Слово, которое имело смысл только для тех, кто сидел в подвале Уилеров годами напролет. — Сердце... — прошептал Майк в тишину комнаты. Память услужливо подкинула ему тот день в фургоне пиццерии. Жара, пустыня за окном, гул мотора. И голос Уилла. «Ты — сердце, Майк. Без сердца мы просто рассыплемся». Майк тогда слушал и думал: «Вау, Оди так хорошо меня понимает». Он думал, что Уилл просто передает её мысли. Но сейчас, глядя на картину, он вспомнил лицо Уилла в тот момент. Вспомнил, как дрожал его голос. Как он отвернулся к окну сразу после того, как показал рисунок, пряча глаза. Холодный пот проступил у Майка на спине. Пазл сложился с оглушительным щелчком. Оди не заказывала эту картину. Она, возможно, даже не знала, что на ней изображено. Уилл нарисовал это сам. Уилл придумал эту речь. Уилл говорил о себе. Майк закрыл лицо руками, чувствуя, как его начинает трясти не от холода, а от ужаса. Картина на стене больше не казалась трогательным подарком. Теперь она выглядела как немой укор. Как доказательство величайшей жертвы, которую он, Майк Уилер, был слишком слеп, чтобы заметить. Уилл медленно приходил в себя. Движения были ватными, механическими, словно он управлял чужим телом. Он стянул мокрые, липнущие к коже джинсы и свитер, скомкал их и небрежно бросил на стул — совершенно не в его привычках, но сейчас ему было все равно на порядок. Оставшись в одних трусах и сухой футболке, он опустился на пол рядом с рюкзаком, роясь в маленькой боковой коробочке. Пальцы нащупали блистер. Те самые таблетки. Сильные. Он выдавил две штуки на ладонь. Белые, маленькие кругляшки, обещающие тишину в голове. Уилл, не ища воды, закинул их в рот и сглотнул. Горькая химическая горечь тут же растеклась по языку, заставляя его поморщиться. Но эта горечь была лучше, чем то, что творилось внутри. «Я не выдержу этого. Это слишком». Уилл подтянул колени к груди и посмотрел в темное окно. Снегопад за стеклом превратился в настоящую бурю. Взгляд зацепился за белую пелену, и мысли предательски вернулись к Майку. Как он там? Добрался? У Майка была легкая куртка, нараспашку, без высокого ворота. А теперь еще и без шарфа. Уилл уткнулся подбородком в колени, чувствуя укол вины. «Не слишком ли эгоистично было брать его шарф? Он же сам предложил... Но я мог отказаться. Я должен был отказаться. Теперь он идет по морозу, открытый всем ветрам, а я сижу здесь, в тепле, с его вещью». Грудная клетка снова сжалась, но теперь не от холода, а от тяжелого, давящего чувства неправильности происходящего. Ему нужно уехать. Срочно. Завтра же. Или как только расчистят дороги. Он не сможет ходить по этому городу, зная, что Майк знает. Он не вынесет случайных встреч, виноватых взглядов, этой ужасной, липкой неловкости. — Нужно начать жить как раньше, — прошептал Уилл в пустоту комнаты. — Каникулы скоро закончатся. Учеба... Райан. При мысли о Райане желудок скрутило узлом. Райан. Его парень. Милый, спокойный, надежный Райан, который ждет его звонка и ничего не подозревает. Уилл закрыл глаза, откидывая голову назад, ударяясь затылком о стену. Нормально ли это? Иметь парня, строить с ним отношения, пытаться быть счастливым... и при этом, сидя на полу в другом штате, признаваться лучшему другу в любви? Он сказал Майку: «Ты мне нравился». В прошедшем времени. Словно это была детская блажь, которая выветрилась вместе с подростковыми прыщами. Уилл горько усмехнулся, чувствуя, как таблетки начинают действовать, наваливаясь тяжестью на веки. Кого он пытается обмануть? Он ведь до сих пор его любит. Любит так же отчаянно и больно, как в тот день в фургоне. И никакой Райан, никакая дистанция и никакие таблетки этого не изменят .  Уилл перевел тяжелый взгляд на рюкзак Майка, лежащий на полу темной бесформенной грудой. Тот самый пустой рюкзак, который теперь был наполнен обломками его неудачного вечера. Он медленно, на коленях, подполз к нему. Звук расстегиваемой молнии в тишине комнаты прозвучал слишком громко, почти резко. Уилл заглянул внутрь и начал выкладывать содержимое на ковер. Зрелище было печальным. Альбом, который он выбирал с таким трепетом, теперь был безнадежно испорчен: обложка помялась, а нижний край страниц пошел волнами от влаги, впитав растаявший снег. Картонная коробка от гуаши превратилась в мокрое месиво и развалилась в руках, стоило ему потянуть за неё. Он коснулся пальцами тюбиков с краской. Пластик был ледяным, обжигающим подушечки пальцев. Но странное дело — вместо того, чтобы расплакаться или швырнуть этот мусор в стену, Уилл почувствовал знакомый зуд в ладонях. Несмотря на таблетки, которые начинали туманить сознание, несмотря на разбитое сердце и унижение, он все еще горел. Эта искра, эта потребность переносить образы из головы в реальный мир, не исчезла. Наоборот, сейчас, когда внутри был хаос, рисование казалось единственным способом упорядочить мир. Единственным языком, на котором он мог говорить честно. Уилл поднял глаза и посмотрел в угол комнаты. Там стояла та самая большая коробка с его старыми запасами.  Он устало потер щеку ладонью, чувствуя, как кожа горит. Видимо, он сегодня не будет спать. Уилл решительно потянулся к коробке в углу. Если он не может высказать Майку всё словами, если он не может стереть этот вечер из памяти, он сделает то, что делал всегда. Он превратит эту боль во что-то осязаемое. Пусть даже это будет самый мрачный рисунок в его жизни. Он пододвинул к себе мокрые краски. Плевать, что они холодные. Ему нужно работать. Утро для Майка началось отвратительно. Никакого запаха кофе, никаких шкворчащих блинов или хотя бы тишины. Его выдернул из тяжелого, беспокойного сна настойчивый, почти агрессивный стук в дверь. Бум-бум-бум. Словно кто-то пытался пробить дерево насквозь. Майк подскочил на кровати, сердце бешено колотилось. Он огляделся мутным взглядом. Комната выглядела как поле битвы: повсюду валялись скомканные листки из блокнота, исчерканные черными чернилами. Его ночные попытки осмыслить реальность, которые он сам же и забраковал. — Майкл! — голос матери звучал бескомпромиссно. Майк, пошатываясь, встал, потянув за собой одеяло и закутавшись в него, как в кокон. Холод все еще бил его. Он подошел к двери и щелкнул замком. На пороге стояла Карен. Она была полностью одета, с идеальной укладкой, пахнущая своим лаком для волос и решимостью. Контраст с помятым, сонным Майком был разительным. — Собирайся, Майк, — бросила она вместо приветствия. Майк моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. — В смысле? Куда? — голос был хриплым после молчаливой ночи. — К врачу. Я записала тебя на прием, — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — Я больше не могу смотреть, как ты голодаешь. Не дожидаясь приглашения, она протиснулась мимо застывшего столбом сына в комнату. — Как мать, я не позволю своему сыну умереть с голоду или довести себя до истощения, — продолжила она, и в её голосе звенели стальные нотки, не терпящие возражений. Карен остановилась посреди комнаты. Её взгляд скользнул по полу, усеянному бумагой. Заметки, зачеркнутые фразы, разорванные страницы. Творческий беспорядок граничил с безумием. Она увидела печатную машинку, пустой стол, смятую постель. Она тяжело выдохнула, и плечи её на секунду опустились. Вид этого хаоса лишь подтвердил её опасения — с её сыном что-то происходит, и это «что-то» выходит из-под контроля. — Через десять минут чтобы был внизу, — сказала она уже тише, но так же твердо, разворачиваясь к выходу. — Тэд уже греет машину. Он нас отвезет. Она вышла, оставив дверь открытой, а Майк так и остался стоять посреди комнаты, завернутый в одеяло, окруженный своими перечеркнутыми мыслями, чувствуя, как реальность нового дня наваливается на него с бетонной тяжестью. В машине пахло старым кожаным салоном и мятными леденцами Тэда. За окнами проносились заснеженные дома Хоукинса, но в салоне «универсала» атмосфера была накалена до предела. — Мне не нужен никакой врач! — огрызнулся Майк, вжимаясь в заднее сиденье. Он скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя протест. — Я в порядке, мам! Просто стресс.  — Нет, нужен! — отрезала Карен, развернувшись к нему с переднего пассажирского сиденья. В её глазах плескалась паника пополам с решимостью. — Ты себя видел, Майкл? Ты похож на скелет! Ты не выходишь из комнаты, ты перестал нормально есть. А вчера? Она сделала паузу, набирая воздух: — Прибегаешь ночью, трясешься, куртка нараспашку, без шарфа, полуголый в такой мороз! Это ненормально! Тэд, который вел машину с невозмутимым видом, вдруг хмыкнул, поправляя очки: — Подростки, Карен. Гормоны. Наверняка бегал к девчонке и забыл одеться, когда удирал от отца. Карен метнула на мужа такой испепеляющий взгляд, что Тэд тут же заткнулся и сосредоточился на дороге. — Тэд, заткнись, — прошипела она и снова повернулась к сыну. Её голос стал тише, но серьезнее. — Майк, послушай. Мне честно все равно, с кем ты встречаешься… или вообще ни с кем. Но это переходит все границы. Майк напрягся. Фраза «с кем ты встречаешься» резанула слух. Если бы она только знала, к кому он бегал вчера и чей шарф теперь лежит у Уилла. — Я переживаю за твое здоровье, — закончила Карен, и в её голосе прозвучала настоящая материнская боль. — Я не буду стоять в стороне и смотреть, как ты исчезаешь. Майк посмотрел на мать. Она выглядела уставшей. Он хотел возразить, придумать очередную ложь, но силы покинули его. У него просто не было энергии на этот спор. Он шумно выдохнул и откинул голову назад, упираясь затылком в жесткий подголовник. Спорить было бесполезно. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь к окну и глядя на серые тучи. — Вези к своему врачу. Делай что хочешь. Больница встретила их удушающей волной тепла и тем самым специфическим запахом, который Майк ненавидел с детства. Едва автоматические двери разъехались, в нос ударил резкий, тошнотворный коктейль из хлорки, спирта, дешевого кофе и стерильных бинтов. Этот запах, казалось, оседал на языке металлическим привкусом. Майка передернуло. Ему вдруг захотелось развернуться и выбежать обратно на мороз, лишь бы не вдыхать этот «аромат болезни». Но Карен цепко держала его за локоть, словно конвоир, ведя к стойке регистрации. — Фамилия Уилер. Майкл Уилер, — четко произнесла она, пока Майк безучастно смотрел на плакат «Мойте руки перед едой» на стене. Ожидание в коридоре было пыткой. Майк сидел на жестком пластиковом стуле, ссутулившись и спрятав руки в карманы джинсов. Мимо проходили медсестры в скрипучей обуви, где-то плакал ребенок. Карен нервно листала какой-то журнал, но Майк видел, что она не читает ни строчки — её глаза бегали по странице, а нога нетерпеливо отстукивала ритм. — Майкл Уилер? — выглянула медсестра. Кабинет врача был маленьким, ярко освещенным и пугающе белым. Врач, пожилой мужчина с уставшими глазами, доктор Харрис, жестом указал Майку на кушетку. — Ну-с, молодой человек, на что жалуемся? Мама говорит, ты решил объявить голодовку? Майк промолчал, сверля взглядом пол. — Раздевайся по пояс, — скомандовал врач. Майк нехотя стянул свитер. Воздух в кабинете был теплым, но кожа моментально покрылась мурашками. Он чувствовал себя голым, незащищенным. Ему казалось, что все его мысли, вся вина перед Уиллом, весь вчерашний вечер просвечивают сквозь ребра. — Встань на весы. Это было самое унизительное. Майк встал на платформу. Механизм звякнул, стрелка качнулась и замерла на отметке, которая заставила Карен, стоявшую у двери, тихо ахнуть. — М-да, — протянул доктор Харрис, записывая цифры в карту. — Дефицит массы тела налицо. Затем был ледяной диск стетоскопа. — Дыши. Не дыши. Глубокий вдох. Майк послушно вдыхал запах латекса от перчаток врача. — Легкие чистые, но дыхание жесткое, — прокомментировал доктор, перемещая стетоскоп на грудь, туда, где билось сердце. — Тахикардия. Сердце колотится как у зайца. Нервничаешь? — Нет, — соврал Майк. Доктор Харрис посмотрел на него поверх очков. Взгляд был проницательным. — Плохо спишь? Кошмары? Майк вспомнил свои ночные бдения, перечеркнутые строки, лицо Уилла в снегу. — Бывает. Доктор закончил осмотр и сел за стол, обращаясь уже к Карен: — Миссис Уилер, физически он здоров, если не считать истощения и начальной стадии переохлаждения — горло красное, организм ослаблен. Но основная проблема, похоже, не в желудке. Он постучал ручкой по карте. — Это стресс. Сильнейшее нервное перенапряжение. Организм просто сжигает сам себя. Ему нужны витамины, усиленное питание, но главное — покой. И, возможно, стоит поговорить с психологом…если это состояние затянется. — Психолог не нужен, — резко буркнул Майк, натягивая свитер обратно, словно броню. — Я просто буду есть, ладно? Запах лекарств стал невыносимым. Майк чувствовал, как стены давят на него. Врач слушал его сердце, но он не мог услышать главного — что это сердце болит не из-за болезни.  Доктор Харрис хмыкнул, снимая очки на цепочке и протирая их краем халата. Он не стал настаивать на психологе. В те годы в Индиане мозгоправов посещали редко, и для парня это могло стать клеймом на всю жизнь.  — Что ж, обойдемся пока без мозгоправов, — проскрипел он, придвигая к себе бумажный бланк рецепта. — Но, Майкл, если ты продолжишь в том же духе, мы положим тебя в стационар под капельницы. Тебе это нужно? Нет. Он начал быстро, размашисто писать перьевой ручкой, звук которой по бумаге отдавался у Майка в висках. — Значит так, миссис Уилер. Диагноз — нервное истощение на фоне астении. Я выпишу общеукрепляющие витамины и легкое седативное на травах, чтобы он спал ночью, а не бегал по улице. Доктор оторвал листок и протянул его Карен, игнорируя Майка, словно того здесь не было. В 80-е врачи обсуждали здоровье детей исключительно с родителями. — И диета. Никакой газировки, никаких чипсов. Мясо, молоко, овощи. Три раза в день, желательно по расписанию. Если через две недели вес не пойдет вверх — жду вас снова. — Спасибо, доктор, — Карен аккуратно, двумя пальцами взяла рецепт и убрала его в сумочку. Она выглядела напряженной, но довольной тем, что у неё теперь есть «план действий». Когда они вышли из кабинета, Майк с наслаждением вдохнул воздух коридора — здесь пахло чуть меньше лекарствами и чуть больше пылью. Он застегнул куртку под самое горло, чувствуя себя странно опустошенным. Тэд ждал их в машине, читая утреннюю газету. Всю дорогу домой Майк молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу. Мимо проплывали вывески: видеопрокат Family Video, магазин RadioShack, занесенные снегом. Мир казался серым и плоским. — Сначала заедем в аптеку, — скомандовала Карен мужу. — Потом в магазин. Я приготовлю на ужин жаркое. И ты, Майкл, съешь полную тарелку. — Угу, — безучастно отозвался Майк.  Его мысли были далеко от витаминов и жаркого. Он думал о том, что доктор назвал это «нервным истощением». Если бы таблетками можно было вылечить совесть или забыть взгляд Уилла, Майк выпил бы всю банку разом. Но медицина 80-х была бессильна против того факта, что он был полным кретином по отношению к лучшему другу. — И, Майк, — вдруг сказала Карен, не оборачиваясь, глядя в зеркало заднего вида. — Пока ты не наберешь вес, никаких гулянок допоздна.Тебе нужен режим. Уилл разлепил глаза ближе к обеду. Комната плыла. Голова была тяжелой, словно набитой ватой — последствие вчерашних таблеток и нервного срыва. Он попытался пошевелиться и тут же тихо зашипел сквозь зубы. Спина отозвалась ноющей, деревянной болью. Он спал на полу. Прямо на ковре, свернувшись калачиком, как побитая собака. Уилл с трудом сел, опираясь на руки, и тут же заметил свои ладони. Они были разноцветными. Пальцы, ногти, даже запястья были испачканы засохшей коркой акрила, гуаши и угольной пылью. Он посмотрел на свою футболку — на ней красовались синие и черные разводы, словно он вытирал кисти прямо об себя. Волосы торчали во все стороны, спутавшиеся, жесткие. Уилл протер глаза, пытаясь сфокусировать зрение, и огляделся. — Черт... — выдохнул он, и голос его дрогнул. Комната напоминала эпицентр взрыва. Или логово одержимого. Всюду — на полу, на столе, даже на кровати, куда он так и не лег, — валялись листы бумаги. Десятки листов. Скетчи углем, быстрые наброски карандашом, полноценные этюды красками. Бумага была везде, создавая шуршащий ковер. Но хуже всего было то, что на них было изображено. Или точнее — кто. Майк. Везде был Майк. Майк с длинными волосами, как прошлым летом, смеющийся чему-то. Майк с короткими кудрями, нахмуренный, как вчера в снегу. Майк в очках, выглядящий нелепо и трогательно. Майк без очков, с тем самым пронзительным, взрослым взглядом. Майк в профиль. Резкая линия челюсти, которую Уилл, казалось, выучил наизусть. Майк-паладин. Майк испуганный. Уилл, все еще сидя на полу, медленно брал в руки один рисунок за другим. Его руки дрожали. Он смотрел на этот творческий беспорядок с ужасом и отчуждением. Казалось, ночью в него кто-то вселился. Будто это рисовал не он, а Теневой Монстр, вытащивший из глубин его подсознания всё, что Уилл так старательно прятал и «переживал». — Вот черт... — прошептал Уилл, отбрасывая лист с детально прорисованными глазами Майка. Он сказал Майку, что всё в прошлом. Что он «пережил» это. Но пол, усеянный десятками портретов одного и того же человека, кричал об обратном. Это была не просто влюбленность. Это была хроника его болезни. И имя этой болезни было Майк Уилер. Уилл шумно выдохнул, опуская взгляд ниже. Прямо у его груди, сбившись в мягкий шерстяной ком, лежал шарф Майка. Уилл замер. Он понял, что спал, судорожно прижимая этот кусок ткани к себе, словно плюшевого медведя в детстве. Словно пытался во сне дышать через него, фильтруя воздух запахом друга. — О боже... — простонал он в тишину. Уилл с силой потер затылок, чувствуя, как уши начинают гореть от стыда. Какой позор. Если бы кто-то увидел его сейчас — спящего на полу в окружении портретов парня, который его отверг (или не совсем отверг, но это неважно), в обнимку с его шарфом... Это выглядело жалко. Патологически жалко. Он попытался пятерней пригладить волосы, торчащие в разные стороны, но пальцы застряли в колтунах. Выходило убого. Он выглядел как сумасшедший художник из дешевого фильма ужасов. Желудок скрутило спазмом. Пустота внутри требовала заполнения. Нужно поесть. Срочно. Иначе он просто свалится в обморок посреди коридора, и маме придется объяснять еще и это. Уилл, кряхтя, поднялся с пола. Ноги затекли, колени хрустнули. Он схватил с полки чистое белье и домашние штаны. Первым делом — в ванную. Ему нужно смыть с себя всё это. Смыть разноцветные пятна акрила, въевшийся уголь, запах растворителя и, желательно, весь этот липкий стыд прошедшей ночи. Ему хотелось тереть кожу мочалкой до тех пор, пока она не покраснеет, лишь бы почувствовать себя снова чистым. Перед выходом он схватил шарф Майка и, оглянувшись на дверь, быстро запихнул его под подушку на кровати. Подальше от глаз. Подальше от себя. Уилл спустился на кухню, чувствуя, как мокрые волосы под полотенцем холодят голову. В доме стояла звенящая тишина. Джойс и Хоппер уже уехали — на холодильнике, прижатая магнитом в виде ананаса, висела записка, написанная торопливым почерком мамы: «Ушли на смену. Еда в холодильнике. Не забудь пообедать! Люблю, мама». Каникулы действительно заканчивались. Реальность, от которой они прятались в праздниках, снова вступала в свои права. Уилл тяжело вздохнул и потянул ручку холодильника. Лампочка внутри мигнула, освещая полки. Ему нужно было поесть, просто чтобы организм перестал дрожать от слабости после вчерашней истерики и бессонной ночи. Он достал пластиковый контейнер. Внутри была картошка с мясом — мамино фирменное, сытное блюдо. Уилл механически наложил еду на тарелку. Греть не стал — ему было все равно. Он сел за стол, стянул с головы влажное полотенце и небрежно повесил его на спинку стула. Взъерошенные волосы тут же упали на лоб. Он ковырял вилкой кусок мяса, гоняя его по тарелке. Аппетита не было. Горло всё ещё казалось сжатым спазмом. Мысли неизбежно вернулись к вещам, спрятанным в его комнате. Рюкзак Майка, валяющийся в углу. Шарф, запихнутый под подушку, словно постыдная улика. — Нужно же отдать вещи Майку до того, как я уеду обратно, — пробормотал Уилл вслух, и его голос прозвучал странно громко в пустой кухне. Он не мог увезти их с собой. Это было бы фетишизмом. И он не мог держать их у себя ещё неделю, зная, что Майк ходит там, в Хоукинсе, без рюкзака. Каждый день с этими вещами в доме будет напоминанием о том, что произошло в снегу. Уилл нахмурился, вонзая вилку в картофелину. — Верну сегодня же, — решил он твердо. Чем дольше он тянет, тем сложнее будет. Нужно сделать это быстро. Как сорвать пластырь. Прийти, отдать, буркнуть «спасибо» и уйти. Максимум — пара минут неловкости, и он свободен. Никаких душевных разговоров. Просто вернуть чужое имущество. Он быстро, почти не жуя, проглотил пару кусков, отодвинул тарелку и встал. Решимость придала ему сил. Нужно одеться, взять велосипед (если дороги расчистили).  Уилл посмотрел на себя в зеркало, поправляя воротник куртки. На него смотрел бледный, но решительный парень. Он мысленно проговорил свою главную защиту: «Я сказал "нравился". В прошедшем времени. Это не признание в вечной любви. Это просто... констатация факта из детства. Так что нечего драматизировать». Эта мысль придала ему немного уверенности. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы схватить рюкзак Майка, в который он аккуратно сложил шарф, и выйти из дома. В гараже пахло бензином и старой резиной. Уилл провел ладонью по сиденью своего велосипеда, смахивая слой пыли. — Ну, привет, — тихо сказал он двухколесному другу. Он выкатил велосипед на улицу. Дороги были отвратительными — снег подтаял, превратившись в грязную, серую кашу, которая чавкала под колесами. Уилл оттолкнулся и поехал. Ветер тут же ударил в лицо, колючий и злой, заставляя щуриться. Это было совсем не так, как раньше. Раньше поездки на велосипедах были синонимом свободы, приключений, Партии. Они неслись наперегонки, перекрикиваясь через плечо. А сейчас он ехал один, под серым небом, и холодный воздух выдувал из головы последние теплые мысли. Двадцать минут он крутил педали, стараясь думать о чем угодно, только не о Майке. «Так, список дел. Прийти домой. Собрать чемодан. Найти паспорт. Позвонить Райану — сказать, что скоро буду. Купить билет на автобус или попросить маму  подбросить до аэропорта...» Райан. Уилл цеплялся за это имя как за якорь. У него есть жизнь там. У него есть парень. У него всё нормально. Когда впереди показался знакомый тупик и дом Уилеров, сердце Уилла предательски пропустило удар. Дом выглядел таким же, как всегда — уютным, большим, надежным. Но теперь он казался крепостью, которую нужно штурмовать. Уилл затормозил у подъездной дорожки, чувствуя, как ноги гудят от напряжения. «План простой», — инструктировал он сам себя, слезая с велосипеда и прислоняя его к забору. — «Захожу. Отдаю вещи. Говорю сухое "спасибо". Здороваюсь с миссис Уилер, потому что она всегда была добра ко мне. Прощаюсь. Ухожу. На всё про всё — три минуты». Он поправил лямку чужого рюкзака на плече, глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках, и направился к входной двери. Нажать на звонок оказалось сложнее, чем сражаться с Демогоргоном. За дверью послышался быстрый топот ног, и через секунду дверь распахнулась. На пороге стояла Холли. Её глаза расширились от восторга. — Уилл! Уилл неловко поднял руку, чтобы помахать, но не успел. Холли тут же ухватила его за запястье и с неожиданной для ребенка силой потянула на себя. — Заходи! Уилл едва не споткнулся о порог, вваливаясь в прихожую. «Видимо, хватать людей за руки и тащить их в дом без спроса — это у них семейное», — промелькнуло у него в голове с нервной усмешкой. Холли сияла. Для неё Уилл Байерс был кем-то вроде супергероя после всех событий , который рисует классные картины. На шум из кухни выглянула Карен. Она вытирала руки кухонным полотенцем, и вид у неё был уставший, но, увидев гостя, она тут же натянула на лицо привычную приветливую улыбку. — Уилл! Вот это приятная неожиданность, — воскликнула она. Карен повесила полотенце на спинку ближайшего стула и подошла, чтобы коротко, по-матерински обнять его. Уилл замер, чувствуя себя неуютно в своей куртке, с чужим рюкзаком в руках. — Здравствуйте, миссис Уилер, — пробормотал он. — Я, эм... я пришел отдать вещи Майку. Взгляд Карен упал на знакомый синий рюкзак в его руках. — Его портфель? — переспросила она, и в её глазах мелькнуло облегчение. Уилл кивнул, протягивая вещь. Карен вдруг облегченно рассмеялась, хотя смех вышел немного нервным. — О, так это он тебе его отдал! А то я всё ломаю голову, откуда он вчера прибежал полураздетый, без шарфа и без портфеля. Думала, потерял где-то в сугробе. Ну, теперь я спокойнее. Она вздохнула и кивнула на лестницу: — Он наверху, спит. Сейчас ему это нужно. Доктор выписал ему успокоительное. Уилл непонимающе нахмурился, чувствуя, как внутри что-то екнуло. — Он заболел? Карен отвела взгляд, собираясь с мыслями, но тут вмешалась Холли, которая всё это время крутилась рядом, держась за край маминого фартука. — Он не ест, — звонко заявила она, глядя на Уилла большими честными глазами. — Мы были у врача. Доктор сказал, что Майк исчезает. — Холли! — одернула её Карен, но тут же плечи её поникли. Врать Уиллу смысла не было — они с Майком всегда были не разлей вода. — Да, — тихо подтвердила Карен, глядя на Уилла с грустью. — Устроил голодовку. Он и раньше ел плохо, вечно куски хватал, но в последние недели... вообще перестал. Врач сказал, у него истощение на фоне стресса. Вес просто ужас... Карен грустно выдохнула, прижав руку к груди: — Это моя вина. Нужно было больше им заниматься, следить... А я всё думала — переходный возраст, само пройдет. Уилл стоял как громом пораженный. Он сжимал лямку рюкзака так сильно, что пальцы побелели. Он думал, что Майк просто ведет себя как придурок. А Майк, оказывается, морил себя голодом и довел себя до врачей. — Думаю, это на фоне тех событий, что произошли... — осторожно начал Уилл, стараясь подбирать слова. Он не хотел произносить имя Оди, зная, как это может быть для Карен, да и для него самого. Карен понимающе, с тяжелым вздохом кивнула. В её глазах стояла печаль. — Да, думаю, да. Уилл неловко помолчал, теребя лямку рюкзака. Пауза затягивалась. Ему нужно было просто отдать вещи и уйти, но бросить их здесь, в прихожей, казалось неправильным. — Я поднимусь, занесу вещи? — наконец спросил он, кивнув головой в сторону лестницы. Карен тут же словно вышла из транса. Её лицо мгновенно изменилось, в нем появилась надежда. — Конечно, проходи! — с готовностью воскликнула она, чуть посторонившись. — Если он будет спать, то ничего страшного, не буди его. Просто положи вещи, а я потом скажу, что это ты приходил. Уилл кивнул и направился к лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом. Ноги налились свинцом, а сердце начало ускорять ритм по мере приближения ко второму этажу. Вот он, момент. Он возвращается туда, где провел тысячи часов детства, но теперь всё ощущалось иначе. Уилл остановился перед знакомой дверью с табличкой. Он поднял руку и неловко постучал костяшками. Тишина. Он подождал пару секунд, прислушиваясь. Ни звука. Он постучал еще раз, чуть настойчивее.  Снова тишина. «Ну да, он же спит», — подумал Уилл, вспомнив про успокоительное. Подумав мгновение, он осторожно нажал на ручку и тихонько приоткрыл дверь. В комнате было темно. Плотные шторы были задернуты наглухо, отрезая внешний мир, и только узкая полоска серого зимнего света пробивалась сквозь щель в ткани, немного освещая силуэты мебели и царящий внутри беспорядок. Воздух был спертым и неподвижным. Уилл осторожно прошел вглубь комнаты, маневрируя между разбросанными на полу листами, словно по минному полю. Его взгляд скользил по хаосу: вырванные страницы, агрессивные, жирные линии зачеркиваний, какие-то обрывки фраз, которые невозможно было разобрать в полумраке. Это место выглядело так, будто здесь взорвалась бомба из мыслей Майка, которые он так и не смог упорядочить. Наконец, он посмотрел на кровать. Майк спал глубоким, тяжелым сном, сморенный лекарствами и истощением. Он лежал на боку, уткнувшись щекой в сбитую подушку. Рот был слегка приоткрыт, и в тишине комнаты раздавалось тихое, мерное сопение. Его темные кудрявые волосы были в беспорядке: они разметались по подушке, а одна длинная прядь, смешно завиваясь, прилипла к уголку рта. От этой картины у Уилла внутри всё сжалось, и его накрыла теплая, щемящая волна ностальгии. Сколько раз он видел это раньше? Десятки, сотни раз. На их бесконечных ночевках в подвале, когда они засыпали прямо на полу среди коробок с D&D. В Форте Байерса, когда прятались от дождя. Майк ни капли не изменился. Во сне с него слетала вся эта напускная взрослость, вся резкость и колючесть последних лет. Он снова выглядел как тот мальчишка, который когда-то предложил Уиллу быть друзьями на качелях. Беззащитный, немного смешной и такой родной. Уилл замер на секунду, просто позволяя себе смотреть. В этом моменте не было вчерашней боли, не было смерти Оди, не было неловкости. Был только спящий Майк. Уилл сделал еще один осторожный шаг вперед и тихонько, стараясь не скрипнуть петлями, прикрыл за собой дверь до легкого щелчка. Теперь они были отрезаны от остального дома. Он так же бесшумно, задерживая дыхание, стянул с плеч лямки рюкзака. Тяжесть ушла, но уходить самому почему-то не хотелось. Уилл понимал: это, возможно, их последние минуты наедине в такой тишине. Скоро он сядет в автобус или самолет, уедет обратно, вернется к учебе, к Райану, к попыткам построить «нормальную» жизнь. А Майк останется здесь, в этом темном, душном коконе. Уиллу захотелось украсть этот момент. Задержаться в нем, раствориться в атмосфере комнаты, которая так много значила для них обоих. Он осторожно, стараясь, чтобы колени не хрустнули, опустился на корточки. Пол был усеян бумагой, как осенними листьями. В полумраке было плохо видно. Уилл поднял один листок, поднося его почти к самому лицу и щурясь, пытаясь разобрать знакомый, но сейчас какой-то рваный и острый почерк Майка. «Кампания провалена. Паладин нарушил клятву», — гласила первая строчка. Дальше шло что-то про Векну, про кубики, но всё это было яростно перечеркнуто, будто Майк злился на саму идею игры. Уилл отложил этот лист и потянулся к следующему, чувствуя себя немного преступником, вторгающимся в чужие мысли, но остановиться не мог. Здесь было поинтереснее. Это были уже не игровые термины. Это был поток сознания. «Я не вижу. Почему я ничего не вижу?» — было написано крупными буквами посередине листа. Ниже, мелким бисером: «Она умерла, а я думаю о...» — конец фразы был заштрихован так сильно, что бумага в этом месте почти прорвалась. Уилл нахмурился, поднимая еще один клочок. «Фургон. Рисунок. Ложь. Это была ложь во спасение?» А рядом, обведенное несколько раз: «СЕРДЦЕ». И вопросительный знак. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти записи выглядели пугающе. Это были не стройные логические цепочки, которыми всегда славился Майк. Это были осколки зеркала, в которое Майк боялся посмотреться. Хаос, боль, самобичевание и какие-то странные догадки, смысла которых Уилл пока до конца не улавливал, но которые заставляли его тревожиться еще сильнее. Майк буквально разбирал себя на части на этих страницах. Уилл был так поглощен чтением, пытаясь разобрать слово «СЕРДЦЕ», обведенное жирным маркером, что совсем забыл, где находится. Он сделал неосторожный шаг назад, потеряв равновесие, и его бедро глухо ударилось о край письменного стола. Он дернулся, пытаясь удержаться, и задел стул. Деревянные ножки с противным, визжащим скрежетом проехались по полу. В тишине комнаты этот звук прозвучал как выстрел. — Черт... — одними губами выдохнул Уилл. Уилл застыл, вцепившись в спинку стула побелевшими пальцами. В другой руке он всё еще судорожно сжимал смятые листки с записями Майка. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а по спине пробежал ледяной разряд страха. Волосы на затылке буквально встали дыбом. Он чувствовал себя вором, пойманным с поличным на месте преступления. На кровати завозились. Майк что-то недовольно промычал в подушку, его голос был хриплым и невнятным: — М-мм... Одеяло зашуршало. Майк, всё еще находясь под действием седативного, двигался медленно, словно в густом сиропе. Он нахмурился, не открывая глаз, и с трудом оторвал тяжелую голову от подушки. Его веки дрогнули и приоткрылись наполовину. Майк мутным, расфокусированным взглядом уставился в пространство перед собой. Он щурился, пытаясь понять, что за темный силуэт маячит у его стола. Сон и реальность для него сейчас смешались в одну кучу. — Уилл? — прохрипел Майк. В его голосе было только удивление и остатки сна, без всякой мистики. Он поморщился от тусклого света, пробивающегося сквозь шторы, и попытался сесть, опираясь на локти. Уилл неловко кашлянул в кулак, пытаясь прочистить внезапно пересохшее горло. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. — Ты это... прости, что я так ворвался, — затараторил он, чувствуя, как краска заливает лицо. — Я просто... принес вещи. Он дерганым движением ткнул свободной рукой в сторону стула, где лежал синий рюкзак. — Мама твоя впустила. Сказала занести. Майк медленно перевел взгляд на свой рюкзак, потом снова на Уилла. Его мозг, затуманенный таблетками, с трудом обрабатывал информацию. Уилл здесь. В его комнате. — Я уезжаю через день, — выпалил Уилл, решив, что лучше сказать всё сразу. — Поэтому... решил вернуть сейчас. Чтобы потом не... ну, ты понимаешь. Он стоял неестественно прямо, вжимаясь поясницей в тот самый злополучный стол. Руку с зажатыми в кулаке листками — теми самыми, где Майк писал про «сердце» и «ложь», — он судорожно спрятал за спину. Бумага предательски шуршала в потных пальцах, и Уилл молился всем богам, чтобы Майк в своем полусонном состоянии этого не услышал. Майк молчал. Он сидел на кровати, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке, и смотрел на Уилла так, словно пытался решить сложнейшее уравнение. — Уезжаешь? — наконец переспросил он глухо. Это слово, казалось, немного его разбудило. — Уже? Уилл кивнул, стараясь выглядеть максимально собранным, хотя ладони предательски потели, комкая украденные листки за спиной. — Да, каникулы заканчиваются, — повторил он, чувствуя, как банально это звучит. — Учеба, сам понимаешь. Нельзя пропускать начало семестра. Майк тяжело вздохнул и спустил ноги с кровати. Он потер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки медикаментозного сна, и широко, до хруста в челюсти, зевнул. Он выглядел изможденным: под глазами залегли темные тени, скулы заострились еще сильнее. Футболка висела на нем, как на вешалке. Проморгавшись, Майк окинул мутным взглядом пол своей комнаты. При свете дня (пусть и скудном, пробивающемся сквозь шторы) масштаб катастрофы стал очевиден даже ему. Повсюду валялись скомканные шарики бумаги, разорванные страницы, карандаши. Это выглядело не как комната , а как палата буйнопомешанного. Майк болезненно поморщился и провел рукой по спутанным волосам. — У меня тут бардак... — прохрипел он, виновато пнув ногой ближайший комок бумаги. — Извини. Гостей не ждал.  Он поднял на Уилла усталые глаза. — Ты сказал, через день? — переспросил он, возвращаясь к главной теме. — То есть завтра?  —Да... завтра, — подтвердил Уилл, немного сбитый с толку заторможенной реакцией друга. — Ну, то есть, послезавтра утром самолет, но выезжать надо завтра. Майк шумно выдохнул носом и снова зарылся в одеяло, натягивая его почти до самого подбородка. Его плечи дрогнули — то ли от холода, то ли от тяжелого вздоха. Взгляд Майка, до этого блуждающий, вдруг сфокусировался на Уилле. Он стал более осознанным, протрезвевшим. Он просто лежал и смотрел. Молча. Изучающе. Уилл почувствовал, как под этим взглядом у него начинают гореть уши. Он поймал себя на неуместной, предательской мысли: Майк сейчас, такой сонный, с опухшими от сна губами, с гнездом на голове, укутанный в одеяло, выглядел... невероятно. В нем была какая-то болезненная, хрупкая красота. Уилл понял, что отдал бы всё, лишь бы сейчас достать скетчбук и зарисовать этот момент. Он бы рисовал его сутками — каждую складку одеяла, каждую завитушку волос, этот тяжелый взгляд темных глаз. «Прекрати», — мысленно одернул себя Уилл. — «Ты только что обещал себе с этим покончить». Он неловко отвернулся, делая вид, что очень заинтересован видом зашторенного окна, лишь бы не встречаться с Майком глазами. Руки за спиной судорожно сжали украденные листки, сминая их в потный комок. — Что ж... — голос Уилла прозвучал неестественно высоко. — Я отдал вещи. Рюкзак на стуле. Я тогда пойду. Маме привет передам. Он начал медленно пятиться к двери, не поворачиваясь к Майку спиной, чтобы тот не увидел бумаги в его руке. Это выглядело странно и скованно, будто он пятился от дикого зверя. — Стой, — тихо, но твердо произнес Майк. Шуршание одеяла прекратилось. Уилл замер на месте, словно пригвожденный к полу. Его пальцы за спиной сжались так сильно, что ногти впились в ладонь сквозь скомканную бумагу. Сердце забилось где-то в горле, заглушая тиканье часов на стене. Майк, казалось, окончательно отошел от лекарственного дурмана. Он прищурился, глядя на Уилла, и в его голосе появились те самые серьезные, требовательные нотки, которые Уилл знал слишком хорошо. Он сел ровнее, одеяло сползло с его плеч. — Насчет вчера… — начал Майк, глядя Уиллу прямо в глаза. Уилл, услышав это, едва не поперхнулся воздухом. Паника захлестнула его с головой. Он не мог позволить Майку обсуждать это. Не сейчас. Не когда он видел, как Майк страдает по Оди, не когда он сам чувствовал себя вором, укравшим эти чертовы листки со стола. — Да, ты это, извини! — перебил он, сразу же начиная оправдываться. Слова вылетали из него пулеметной очередью. — Не знаю, что на меня нашло. Серьезно. Уилл нервно переступил с ноги на ногу, стараясь держаться к Майку лицом, чтобы тот не увидел спрятанные руки. — Не бери в голову, ладно? — продолжил он, и голос его предательски дрогнул. — Это звучало эгоистично. Я не должен был... ну, грузить тебя всем этим. Просто давай это забудем? Сделаем вид, что ничего не было. Ладно? Он смотрел на Майка с отчаянием, моля взглядом согласиться. Просто забыть. Стереть тот разговор в снегопад, как неудачный набросок ластиком. Чтобы всё снова стало нормально. Майк свел брови к переносице. В его темных глазах мелькнуло раздражение — он явно был недоволен такой попыткой увильнуть. Уилл видел, как напряглись мышцы на его челюсти. Подумав пару секунд и сверля Уилла тяжелым взглядом, Майк всё же медленно кивнул. — Ладно, — произнес он сухо. — Только вот ответь мне на один вопрос, и тема закрыта. Уилл судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. Но деваться было некуда. Он кивнул, соглашаясь. — От кого на самом деле была эта картина? — тихо спросил Майк. — Вот эта. Он указал рукой себе за спину, на стену над письменным столом. Уилл кинул быстрый взгляд туда, куда указывал палец друга. И сердце пропустило удар. Он в суматохе и полумраке даже не заметил её раньше, хотя Майк говорил, что она висит у него. И правда — она была там. В центре, над самым рабочим местом. Майк смотрел на неё каждый день. Уилл нервно осмотрел нарисованных драконов, потом снова перевел взгляд на Майка, плотно сжав губы. В горле пересохло. — Вроде я тебе всё про неё сказал, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло жалко. — Это Оди попросила... Майк хмуро покачал головой, даже не дав ему закончить фразу. — Меня такой ответ не устраивает, — жестко отрезал он. Его взгляд впился в лицо Уилла, словно пытаясь прочитать мысли. — Я знал Оди. Она не заказывает такие вещи, она скорее сама нарисовала бы. И она не знает деталей наших кампаний. Что я « сердце»  Он подался вперед, и одеяло окончательно сползло с его худых плеч. — Правду, Байерс. Уилл застыл. Это «Байерс» прозвучало как выстрел. Не дружески, а требовательно, почти официально. Майк загнал его в угол. Руки за спиной, сжимающие украденные листки, вспотели еще сильнее. Врать глядя в эти глаза было невыносимо, но сказать правду — значило разрушить всё окончательно. Уилл опустил взгляд в пол, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он больше не мог смотреть в эти темные, требующие правды глаза. Ложь, которую он так бережно строил в Калифорнии, рухнула. — Ладно, — тихо произнес он, признавая поражение. — Это от меня была картина. Он нервно переступил с ноги на ногу, всё еще пряча руки за спиной. — Я пытался наладить ваши отношения с Оди. Я видел, как тебе плохо, как ты сомневаешься. Я хотел, чтобы у тебя появилось желание двигаться дальше, бороться. Я думал придать тебе уверенности, — голос Уилла дрогнул, но он продолжил. — Напомнить тебе, кто ты есть. Майк, казалось, ожидал именно этого ответа. В его реакции не было удивления, только какая-то горькая, тяжелая точка. Он шумно, с болезненным облегчением выдохнул, словно держал этот воздух в легких с того самого дня в фургоне. Наконец-то пазл в его голове сложился. — Я так и знал, — прошептал он хрипло. — Я знал это. Он зажмурился и с силой сжал пальцами свои спутанные волосы, оттягивая их у корней, будто физическая боль могла помочь ему справиться с тем хаосом, что творился внутри. — Черт... — выдохнул Майк, раскачиваясь на кровати.  — Но зачем было прикрываться именем Оди? — глухо спросил он, не поднимая головы, глядя в свои колени. В его голосе сквозило непонимание пополам с обидой. Уилл поднял растерянный взгляд. Ему казалось, что ответ лежит на поверхности. Это же было единственно верным, логичным решением тогда, в фургоне. Разве нет? — Ну... она твоя девушка, — начал Уилл, чувствуя, как слова даются с трудом. — Вы любили друг друга, были в ссоре, она тебе не писала... А ты сходил с ума от неизвестности. Вот я и... решил помочь. Связать все воедино. Майкл, кажется, только больше разозлился от этих объяснений. Он резко дернул головой, и его голос зазвенел от раздражения: — Если бы ты сказал, что картина от тебя, мне бы даже было легче! — выпалил он, глядя Уиллу прямо в глаза. — Я бы просто принял её как подарок друга. Не было бы этого чертового чувства вины! Я бы не чувствовал себя обязанным соответствовать чему-то, чего она, оказывается, даже не говорила! Уилл застыл, пораженный этой вспышкой. Его план «спасения» Майка обернулся против него же. — Но я же не хотел... я думал... — начал он оправдываться, сжимая бумаги за спиной до боли в пальцах. — Да какая разница, Уилл? — резко перебил его Майк, махнув рукой. Он снова откинулся на подушки, глядя в потолок, и в его голосе звучала усталая безнадежность. — Теперь это уже не имеет значения. Её нет. А я... я всё это время жил иллюзией, которую создал ты. — Ну знаешь ли... — Уилл почувствовал, как внутри него тоже поднимается горячая волна злости. Обида, которую он глотал месяцами, вдруг прорвала плотину его терпения. Ему надоело быть виноватым за то, что он пытался помочь. Он сделал шаг вперед, забыв о страхе и о том, что нужно говорить тихо. — Ты вел себя со мной в тот период, будто мы враги! — выпалил Уилл, и его голос задрожал от негодования. — Не прикасался ко мне, игнорировал, был на своей волне. В аэропорту ты даже обнять меня нормально не смог, просто похлопал по плечу, как какого-то знакомого! Уилл тяжело дышал, глядя на Майка сверху вниз. — Было бы странно всучить тебе эту картину от себя, когда ты себя так ведешь! — продолжил он с горечью. — Ты бы посмотрел на меня как на идиота или снова отстранился. Я не мог рисковать. Я просто хотел, чтобы ты снова посмотрел на меня... на нас. И единственный способ достучаться до тебя тогда был через неё. Потому что только она тебя волновала. В комнате повисла тяжелая тишина. Слова Уилла ударили по Майку сильнее, чем любые обвинения. Он помнил то лето. Помнил свои дурацкие письма «от Майка». Помнил, как шарахался от Уилла, потому что боялся... боялся того, насколько сильно они отдалились, и того, насколько сильно он сам изменился. Майк открыл рот, чтобы что-то возразить, найти оправдание, но слова застряли в горле. Крыть было нечем. Он действительно вел себя как придурок. – Если не нравится картина, то выброси ее. Для меня она не имеет значения, ясно? – выплюнул Уилл. Слова обожгли язык горечью лжи, но это было единственное, что он мог сейчас сказать, чтобы сохранить остатки гордости. Он резко развернулся на пятках, чувствуя, как к глазам подступают злые слезы, и быстрым шагом направился к двери. Только бы успеть. Только бы выйти отсюда, пока он не расплакался перед ним, как девчонка. Но он не успел дойти до ручки всего шаг. Сзади послышался резкий скрип пружин и глухой удар босых ног об пол. Майк, несмотря на свою слабость и головокружение, подскочил с кровати с неожиданной прытью, подгоняемый адреналином. – Стоять! – рявкнул он, и в его голосе прорезались те самые командные нотки лидера. Уилл почувствовал, как цепкие, горячие пальцы схватили его за локоть, грубо разворачивая обратно. – Не смей уходить, когда мы разговариваем! – Майк тяжело дышал, его грудь вздымалась, а глаза лихорадочно блестели в полумраке. – «Не имеет значения»? Ты врешь, Байерс! Ты всегда... Он вдруг осекся. Из-за резкого рывка Уилл потерял контроль над своим телом. Его рука, которую он так старательно прятал за спиной, инстинктивно дернулась вперед, чтобы удержать равновесие или оттолкнуть Майка. Пальцы предательски разжались. Скомканный комок бумаги – те самые украденные листки с личными мыслями Майка о «сердце», «лжи» и смерти Оди – выпал из его влажной ладони. Бумажный комок ударился об пол с тихим, но в этой оглушительной тишине, казалось, громоподобным звуком, и немного развернулся у ног Майка. Уилл застыл, перестав дышать. Время остановилось. Взгляд Майка медленно, очень медленно опустился вниз, на знакомый почерк на полу.