Pro domo

С того момента прошло около месяца. Исчезли полностью и следы прошедшей драки, и улеглись судачества в литературном обществе. В общем, всё пошло, как обычно, в своем будничном, размеренном тоне. На дворе стоял декабрь 1918 года. А утро началось не с кофе. Оно началось с того, что Борис вернулся с репетиторства – иногда он подрабатывал учителем, когда денег от издательств совсем уж было не добиться – и был встречен...лаем. Перед ним, на коврике у двери, сидела собака, совсем щенок, дворняжка золотистого цвета, с пятнышком на ухе. И вот кого-кого, а собаки им явно было не надо. Время и без того было голодным...так куда ж им ещё кого-то в квартиру?! Щенок, радостно виляя хвостом, тут же облюбовал Пастернака, бродя вокруг него кругами. Когда Маяковский, словно почуяв неладное, выглянул из комнаты в прихожую, то Борис метнул к нему убийственный взгляд. — Володя, какого черта? Ты его откуда вообще достал? Меня не было всего два часа! А самое главное: зачем притащил? Володя только потупил взгляд, почти виновато, но, кажется, совершенно не сожалея о своем поступке. Он сам был похож на щенка: такого же большеголового и неуклюжего. — Мороз на улице. Он на смерть замёрзнуть может! А тут у редакции прибился, за мной пошел. — Нам самим есть нечего, а ты приволок животное. — Мы его оставим. — Нет. — Боря, не будь настолько жестокосердным практиком. — Я сказал: нет. Ты издеваешься? Щенок тем временем зевнул и совершенно по-хозяйски улёгся около ног Пастернака. — По-моему, ты ему нравишься, — усмехнулся Маяковский, сложив руки на груди и прислонившись к стене. Борис переводил взгляд с собаки на Володю и обратно, размышляя и не думая ни о чем одновременно. Потому что как именно на подобное реагировать он не знал. Ему хотелось одновременно и согласиться на авантюру, и выпнуть Маяковского вместе с его новым питомцем на мороз. — ну, он же умрет на улице. Давай оставим, — протянул басовитый голос, сейчас звучащий искренне умоляюще. Щенок тоже поднял взгляд больших черных глаз и даже заскулил. Пастернаку думалось, что в квартире целых две собаки. Ещё и нагло манипулирующих им, знающих, как добиться одобрительного вердикта. Долго серьезным и твердым в своих решениях реалистом он точно оставаться не сможет. Его с двух сторон атакуют такими...такими взглядами! Борис стоял, как на распутье между этим сердобольным бредом и здравым смыслом. Холодный воздух с улицы еще витал в прихожей, смешиваясь с теплом квартиры, а у его ног лежал источник всех будущих проблем — пушистый, доверчивый, с мокрым носом и преданным взглядом. И второй, чуть повыше ростом, но с таким же выражением на лице. Он вздохнул так, словно принял самое худшее решение в своей жизни и ещё об этом пожалеет множество раз, а потом присел на корточки и, протянув руку, почесал щенка за ухом. — И как его хоть звать-то? Ты уже придумал, наверное. — Щен, — с гордостью заявил Маяковский, расплываясь в улыбке, которая в обычные дни была для его сурового выражения лица редкостью. — Щен? — Пастернак поднял взгляд с собаки на Маяковского, и в его глазах смешались ужас и восхищение. — Ты хочешь сказать, что у нас теперь живет существо по имени «Щен»? Это даже не имя. Это… констатация факта. Как если бы меня звали «Поэт». — Ну, почему же? — Володя наконец оторвался от стены и присел рядом, тоже протянув руку к животному. Тот, чувствуя всеобщее внимание, забил хвостом по полу. — Это лаконично. Никаких вычурных кличек. Щен — и все тут. Он знает, что он Щен. Мы знаем. Все в порядке. — Это ужасно, — заявил Борис, но его пальцы уже потирали теплый живот собаки, а уголки губ предательски подрагивали. — И чем мы его кормить будем? У нас хлеб на три дня. Картошка последняя. А тут еще плотоядное существо. — Всеядное, — поправил Маяковский. — Дворняги всеядные. Будем делиться. Супчиком. Картошечкой. Он же маленький еще, много не съест. — Он вырастет, — мрачно пророчествовал Пастернак, вставая. Щенок тут же вскочил и потянулся за ним, тычась носом в штанину. — И превратится в огромного пса, который будет есть больше, чем мы вдвоем. И гадить где попало. И грызть книги. — Не будет он книги грызть, — обиженно сказал Володя, поднимая щенка на руки. Тот принялся лизать его: в нос, в щеки, в подбородок. — Он – интеллигент. Как ты. Будет лежать у камина и слушать, как мы стихи читаем. — Камина у нас нет, Володя. Есть печка-буржуйка. И дрова закончились. И стихи мы читаем в основном на кухне, — Борис потер переносицу, сам прекрасно понимая, что ворчал лишь для галочки. Он наблюдал, как Маяковский, этот гигант с голосом, способным потрясти зал, неловко и бережно держит на руках грязно-золотистый комочек, который уже, кажется, считал его своим личным божеством. Сердце от этого предательски сжалось. — ладно, — выдохнул Пастернак. — пусть будет «Щен». Только его помыть надо. А то если даже не станет грызть книг, то какая-нибудь дрянь с него насыпится и возьмёт на себя эту роль. Володя кивнул, ставя пса на обратно на пол. — С каких пор ты такой практик? Тебе же нравятся собаки! — Я кошек больше предпочитаю. Мороки меньше. — Не ври. Ты думаешь, мне твоя сестра не рассказывала, с каким восхищением ты сам как-то собаку в дом приволок в детстве? — фыркнул Маяковский. —Вот кто Жозефину за язык тянул! Знал, что знакомить вас – плохая идея, — воскликнул Пастернак, закатывая глаза. — уговорил! Я сдаюсь. Выгнать Щена после того, как ты его сюда притащил, – преступление. Рука не поднимется. — Ты уже называешь его по имени! — А куда я денусь-то? Уже поздно отступать.