Pro domo

Борис задремал за столом, занимаясь очередным переводом. Рядом лежал том Рильке, множество заметок и, на всякий случай, словарь. Он не знал, когда именно его сморило и скосило в сон, но определенно точно и четко понял, что проснулся от звука воды, которая не прекращала литься уже долгое время. Едва оторвав голову от поверхности стола, проведя ладонью по лицу в попытке согнать последнее марево сна, Пастернак прислушался ещё раз. И действительно: кто-то (почему же «кто-то»? будто много вариантов!) усердно растрачивал воду из умывальника. Борис вздохнул, поднялся и направился в ванную. Посреди комнаты лежал Щен, об которого он спросонья чуть не споткнулся. Собака подняла на Пастернака голову и посмотрела почти что осознанно. — Куда твой хозяин ходил? — спросил он Щена, словно тот мог рассказать. — Не знаешь? А ведь ходил куда-то, — ответа, конечно же, не последовало, так что он просто развернулся и вышел из комнаты. В ванной было то, что Борис и ожидал увидеть: Володя, тщательно трущий руки под водой. Рядом обнаружился небольшой, почти полностью использованный кусочек мыла. Пастернак прислонился к дверному косяку, наблюдая за этим действием. Непроизвольно зевнул, так как сон не ушел до конца. — опять? — наконец обратился он к Маяковскому. Володя от мытья не оторвался, только кивнул. — Как долго? — Не смотрел на часы...минут десять, наверное, — пробормотал в ответ Маяковский. Борис подошёл ближе, оглядел с расстояния тыльные стороны ладоней, покрывшиеся небольшими трещинами от долгого трения и соприкосновения с водой. Часть трещин уже кровоточила, а часть – просто изуродовала кожу. — Где был? — продолжил Пастернак череду вопросов, не прерывая «ритуала», но и не отрывая взгляда от чужих рук. — В кафе. Встречался с Лёшей Крученых, по поводу одного из изданий. — Понятно, — словно это всё объясняло. Впрочем, в действительности объясняло: кафе, множество народу, наверняка не самые чистые дверные ручки, стулья и столы. Вот это всё и спровоцировало невроз, мизофобию. Пастернак медленно потянулся и обхватил пальцами чужое запястье. — десять минут – это более, чем достаточно, Володя, — негромко произнес он. Маяковский вздрогнул, прекратив нажимать на умывальник. Нехотя отвёл оттуда руки, взял полотенце. — вот и правильно. Хватит. — Извини, что разбудил, — пробормотал он, сглотнув. Борис наблюдал, как его кадык дёрнулся под кожей, потом опять посмотрел на ладони. — Ты меня не будил. Я сам проснулся. Вода перестала течь. В тишине комнаты, нарушаемой только тяжелым дыханием Володи и равнодушным тиканьем часов, звук капель, падающих с его красных, обветренных пальцев, казался оглушительным. Пастернак не отпускал его запястья, чувствуя под пальцами учащенный, неровный пульс. — Они не станут чище, если ты снимешь с них кожу, — сказал он мягко, но твердо. — Пойдем. Обработаем. И, наверное, стоит вазелин втереть. Слишком уж сухие. Они никогда об этом не говорили. Точнее, лишь однажды, в самый первый раз, когда Борис застал подобное. Спутанные объяснения про смерть от заражения крови отца Володи в далёком феврале 1906 года относительно всё объяснило. Детское, горькое воспоминание об обстоятельствах крайне неприятного увядания жизни, выросшее в фобию. Тему развивать не стали. Не нужно было. Избавиться от этого не получалось, значит, нужно было учиться жить с неврозом. Пастернак, пускай не сразу, но привык к этой странности. К привычке Маяковского везде таскать с собой в кармане платок только для того, чтобы через ткань дотрагиваться до дверей. К паническому мытью рук, когда случалось оказаться в особенно грязном месте. И к постоянно сохнущей и трескавшейся коже, которую Володя с регулярной частотой забывал обрабатывать.