Pro domo

      Глаза уже, на самом деле, слипались. Даже гомон голосов и кем-то наигрываемая музыка уже не будили. Пастернак писал то, что давно уже не могло нормально выйти из-под пера, сложиться в слова. Пресловутые слова никак не желали оформляться в стихи. Он перечеркнул последние две написанные строфы. Потом начеркал заново то же самое. Вновь перечеркнул. Выходила влюбленно-трагическая бессмыслица какая-то. Декаденщина. Володя бы сказал: «слишком похоже на стихи». А у Володи это – почти оскорбление, обвинение в символизме. Разум Бориса, наполовину спящий, изнеможденный странной бессонницей последних дней, отказывался работать. Маяковский сидел рядом, зацепившись языком с Есениным, который ходил от стола к столу, методично докапываясь до всех. — Вот скажите мне, Маяковский, — начал он не самым трезвым голосом, в которой ещё и звучали нотки театральности. — Вы ведь против всей «музыки» в стихах и лиричности. Вы не хотите, чтоб стихи на стихи были похожи! — взмахнул рукой Сережа. — Ну и? Это, Есенин, футуризмом называется. — Да что Вы? А Пастернак – футурист? Вы зовёте его футуристом и читаете его наизусть. А какой же он футурист, если, по всем правилам футуризма, никакой он не футурист? Вот Вы только что цитировали кому-то, Владимир Владимирович, представляя строки гениальными: «В тот день всю тебя, от гребенок до ног/Как трагик в провинции драму Шекспирову,/Носил я с собою и знал назубок,/Шатался по городу и репетировал», — нараспев, но с нескрываемым сарказмом, затараторил Есенин. — а это ведь – лирика, Вам ненавистная лирика! Борис, услышав свою фамилию, лениво поднял взгляд на Серёжу. Они друг другу не нравились. Особенно Пастернак – Есенину. Борис предполагал в его антипатиях какую-то врождённую тягу естества Серёжи к отрицанию ему неясных явлений. А он – то ещё неясное явление для Есенина, который тянулся к народности и громким поэтическим возгласам, когда же сам Борис был камерным и тихим. Впору Серёже было понимать Маяковского – и они друг друга понимали, с виду даже схожи были, как поэты. Только как люди оказались очень разными. — А Вам, Есенин, разница какая, кто в футуристах у нас? — огрызнулся Володя. — Я же Вам не говорю, что Мариенгоф Вам не подстать в имажинистах. Впрочем, не из тактичности, — он хмыкнул. — такое сравнение – оскорбление для Бори. — А, вот оно что, Маяковский! — воскликнул Есенин. — Личное у Вас, а не литературное. Вы в большей степени видите в них произведения поэта, чем произведения поэзии. — А Ваше ли дело? — повторил упрямо Володя. Пастернак наблюдал за перепалкой с ленивым интересом. Стихи всё равно не писались, а тут надо смотреть, чтоб всё в драку не переросло. Мариенгоф возник, казалось бы, из ниоткуда. — Сережа, пойдем, — настойчиво сказал он, потянув Есенина за руку. — нас извозчик, между прочим, ждёт. — Не-не-не, ты погоди, Толя! — Сережа замотал головой. — Я вот что подумал! У меня-то, между прочим, тоже личное есть к коллегам по течению. Вот к Толе например! — и после этих слов он решил... продемонстрировать. Последнее, что, наверное, хотел бы видеть в жизни Борис – это то, как Есенин дёргает на себя Мариенгофа и начинает почти буквально пожирать человека ртом, целуя. Пастернак аж окончательно проснулся от такого зрелища. Он, конечно, знал, что те не особо скрывают...хотя у них, черт возьми, такие «высокие отношения», что иногда Толю становится нешуточно жалко. Или Серёжу. Не разберешь, кого из них больше. Спустя несколько мгновений этой демонстрации, Мариенгоф всё-таки оторвал от себя Есенина, утаскивая в сторону выхода. Маяковский и Пастернак переглянулись. — Обещай, что если ты опьянеешь когда-нибудь на есенинском уровне, то выберешь такой же способ доказательства в отношении меня, — поворачивая голову и глядя ушедшим поэтам в след, сказал вдруг негромко Володя. — Да ну его, — скривился Борис, на что Маяковский только рассмеялся.