Сто двадцать на двоих

      Dietrich: Ты помнишь крышу, которую Рома показывал?         Станислав: Какой еще Рома?         Dietrich: Одноклассник наш бывший, тупица.         Слова Димы вонзились тишиной. Одноклассник? Я напряг память, перебирая лица, слипшиеся в серую массу школьных лет. Странно... Пустота. Будто кто-то вытер ластиком целый пласт жизни. Всегда считал своими только ребят из 7В, а не этих чужаков из 7А. Рома... Имя вертелось на языке, колючее, как заноза. Вдруг вспышка: тот самый тихоня, вечно в углу, в телефоне. Он как-то общался с Миланой... Как я мог забыть? Ведь мне так нравилось его травить. Не всерьез, конечно. Подножку подставить, сказать что-нибудь колкое. На выпускном, помнится, даже разговорились, выпили. Словно другой человек был. Интересно, где он теперь?         Станислав: А... Ну? Зачем тебе?         Dietrich: А тебя это волновать не должно.         Станислав: Ну тогда не скажу.         Синий значок «Прочитано» загорелся сразу, но ответ я получил лишь спустя какое-то время.         Dietrich: Тогда проведи меня туда.         Облегчение, осторожное и колючее. Этот вариант мне понравился куда больше. Я сразу же собрался и вышел Диме навстречу, наспех застегивая куртку. Встретились у какого-то сетевого магазина. Дима продолжал скрывать свое временное место жительства. Может, он вернулся в родной дом? Думаю, он бы сказал об этом.         Дима был похож на громовое облако. Снова в капюшоне, как в тот вечер, будто прятался от мира. Голова опущена, плечи ссутулены под невидимым грузом. Весь его вид кричал: «Не трогай!». По спине пробежал холодок. Что-то случилось? Надеюсь, я не веду его на крышу для того, чтобы он сбросился с нее... В его руке болтался полиэтиленовый пакет. Сквозь мутную пленку угадывались очертания бутылки с золотистой жидкостью, жестяная банка и пачка сигарет. Хороший набор для дружеского вечера и очень странный для свидания с грозой на крыше.         Мы не поздоровались. Слова застряли комом в горле. Спросить «Как дела?» казалось кощунством. Молча повел его к знакомой многоэтажке — серому, обшарпанному исполину с выбитыми стеклами. Показал на пожарную лестницу, ведущую в черную пасть подъезда. Когда развернулся уходить, Дима резко ткнул меня кулаком в плечо. Приглашение? Или просто выплеск напряжения? Решил считать первым.         Дверь в этот дом всегда была распахнута. Домофон сломан, поэтому железные ворота всегда подпирал камень. На последнем этаже – ржавая стремянка к потолочному люку. Лестница скрипела под ногами, как старые кости. Его тоже не запирали. Власть имущие когда-то пытались бороться с крышечными паломниками, но сдались, как и жильцы. Их осталось горстка — старики да отчаянные. Дом дышал на ладан, каждый шаг отдавался пустотой в стенах. Лишь бы не рухнул под нами.         Вынырнув на крышу, я вдохнул полной грудью. Воздух, хоть и пропитанный городской копотью, был свободнее, чем внизу. «Смотровая» представляла жалкое зрелище: бетон, изъеденный временем и расписанный кричащими граффити: похабщина, признания в любви, имена. Может, вписать сюда и нас? Не сказать, что была свалка, но все равно то и дело можно было наткнуться на смятые банки, осколки бутылок, мертвые окурки.         Повезло. Ни души. Видимо, отпугивало небо — сплошная, тяжелая свинцовая плита, нависшая над городом. Облака клубились, низкие и зловещие. Ветер, резкий и холодный, рвал полы куртки, завывал в ушах. Сейчас хлынет... Че его понесло на крышу?!         Дима, не глядя на меня, побрел к краю и сел недалеко прямо на бетон, сложил ноги и достал из пакета упаковку сигарет. Классические, средние, без кнопок. Он поддел ногтем кусочек обертки и снял ее, выдернул сигарету из упаковки и положил в рот, параллельно с этим ища зажигалку в кармане куртки. Весь он был — сгусток дрожащей энергии, будто вот-вот вспыхнет синим пламенем от малейшей искры. Я стоял над ним, наблюдая, чувствуя, как тревога сжимает желудок в тугой узел. Опустился рядом только тогда, когда он сделал первую глубокую затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в сгущающихся сумерках. Нет, еще не вечер, но из-за погоды казалось, что рассвет сегодня так и не наступил. Дым, едкий и горький, тут же развеял ветром.         Дима затянулся и встряхнул головой, резко выдыхая.         — Пасмурный сегодня денек.         Я уже не смотрел на него. Разглядывал монотонные коробки домов, грязную ленту Волги, сливающуюся с небом на горизонте. Все было одного цвета — унылого, выцветшего серого.         — Правда? — ядовито ответил он и резко пихнул меня локтем в ребра, сунув в руку сигарету.         Глаза его, мелькнувшие из-под капюшона, были пустыми и усталыми до смерти. «Заткнись и кури» — говорил этот взгляд без слов. Я прикурил от его пламени, стараясь сделать голос мягче, тише.         — Правда.         Мне хотелось звучать приятнее, чем обычно. Дима был чем-то расстроен. Я всего лишь старался не давить на него.         Он лишь хмыкнул, коротко и зло. Молчание повисло тяжелее свинцовых туч. Докурив, Дима с силой примял бычок о бетон, будто давя букашку. Порылся в пакете, вытащил бутылку виски и банку колы. Банку швырнул мне под ноги. Сам принялся откручивать крышку с бутылки, пальцы скользили по мокрому стеклу.         — Тебе, — бросил он, не глядя.         — Мне колу, а тебе алкоголь? — попытался я шуткой разрядить атмосферу, но улыбка получилась кривой.         Дима поднял голову. Его взгляд был как удар хлыстом — усталым, полным презрения и боли. «Не до шуток, идиот».         — Понял, — сглотнул я. Шипение открываемой банки прозвучало оглушительно громко в тишине. Отпил глоток, ну и сладкая гадость. — Ну, рассказывай. Что случилось?         — Не буду я тебе ничего рассказывать, — отрезал он, отхлебнув из горлышка так, что захлебнулся. Кашель сотряс его тело.         Я решил не возражать ему и заткнулся. Дима, на мое удивление, лихо оприходовал половину бутылки, а вторую сбагрил мне, подкуривая еще раз. Что-то до этого он не курил при мне, уж тем более столько.         Виски разлилось по телу теплой волной, притупив острые углы. Дима лег на спину и вытянул ноги. Шумный, надрывный вздох — и потом крик:         — Ты, блять, знаешь, что он сказал?! «Ну, может, ты еще одумаешься». Как будто я не замужем за мужиком, спасибо, пап! Как будто последние шесть лет — черновик, который можно стереть!         Я не оборачивался, чтобы не засмущать его. Все-таки он не планировал выговариваться мне. Пусть кричит. Пусть выльет горечь.         — Знал же, не может быть все так просто! — голос его сорвался на визг. — Вроде и помирились, а он... он остался таким же! Как будто моей пропажи ему недостаточно! Блять, это так режет! Я смотрю на него и вижу: «Ничего в тебе не изменилось за эти годы». Ты как считал меня подонком и предателем, так и считаешь. Тварь!         — Тем не менее он оставил тебе наследство, — осторожно бросил я, пытаясь найти хоть что-то позитивное в этом кошмаре.         — Да! — Дима фыркнул, как загнанный зверь. — Подумал, что что-то из-за этого изменится. Я сказал, что возьму его не как сын, а как компенсацию за эти годы! А он... — Голос Димы вдруг стал ледяным, ядовитым. — ...как узнал, что я хочу развестись и поменять документы, расцвел весь! Прямо засиял! Думает, теперь-то я за голову возьмусь. Стану нормальным.         — Может, он так... заботится? — вырвалось у меня, и я тут же понял, что совершил роковую глупость. Черт!         — Ох, психолог ебаный! — Дима резко сел, повернулся ко мне. Глаза горели бешеным огнем в полумраке. — А ты скажи, твои родители знают, что ты с мужиками трахаешься?!         Удар ниже пояса. Или прямо в солнечное сплетение. Воздух перехватило.         — Нет, — выдавил я.         Старая, знакомая горечь заползла в горло. Мамины вопросы о «девчонке», мои уклончивые ответы, ее надежды... Наши редкие встречи, где главная тема — молчание о самом главном. Почему это так больно? Шесть лет — мало? Знают только пара друзей, бывший... да вот этот самый Дима, сидящий рядом с бутылкой и ненавистью.         — Вот когда расскажешь им, можешь говорить мне, что хочешь, ясно? А чего молчишь? Боишься, что они перестанут любить тебя, если ты признаешься? — Дима криво усмехнулся, и в этой усмешке таилась змеиная пружина.         Каждое слово, как нож. Глубокий, рваный порез. Я стиснул челюсти до боли. Смотреть на него было невыносимо. Отвернулся, уставившись в мусор у ног.         — И что ты заткнулся? Сказать мне нечего? — Его голос стал шипящим, полным презрения и собственной невыносимой боли.         Зря я сказал про заботу. Идиот.         — Нечего, Дим, нечего, — прошептал я, чувствуя, как накатывает волна собственной ярости. От беспомощности. От боли. От его жестокости.         — Вот и не открывай свой ебаный рот! — рявкнул он.         Я вскочил, кулаки сжались сами собой, костяшки побелели. Повернулся к нему, не узнавая своего голоса.         — А че? Плохо жить в безопасности, я не пойму? Сам не смог вылезти из своего шкафа без бутылки и истерики, теперь других склоняешь?!         Я не узнал своих слов. Почему я сказал про алкоголь, если это я столько лет пью? Я сказал это... Сам себе?         Дима вскинулся как ошпаренный. Скривился. Его лицо выражало смесь отвращения и настоящего гнева. Никогда не видел его таким, даже в тот вечер.         Капли дождя стали редко срываться с неба. Точно заискрится сейчас. Я подставил лицо небу и закрыл глаза. Глубокий вдох — запах пыли и приближающейся грозы. Я не хотел ссоры, но и терпеть плевки в душу больше не мог.         Внезапно — удар. Не боль сначала. Оглушающий грохот внутри черепа. Белая вспышка. Звон, как от разбитого стекла. Мир поплыл, перекосился. Я инстинктивно схватился за голову. Руки... Липкие. Красные. Кровь. Шок парализовал. Я тупо уставился на Диму. В его руке — осколок бутылочного горлышка, зловеще блестящий острыми краями. Дождь смывал с него струйки виски и... крови. Моей. Нереальность происходящего сдавила горло. Нет. Не мог. Не он...         И только потом пришла боль. Острая, рвущая, пульсирующая в такт бешеному сердцу. И вместе с ней — слепая, всепоглощающая ярость. Она поднялась из самого нутра, горячая, как лава, сдобренная виски и адреналином.         — Ты, блять, охуел?! — заревел я, голос хриплый, чуждый. — Думай, что ты делаешь! Думал вообще?!         Слова потеряли смысл. Они были лишь предвестником. Важны были только кулаки, тяжелые, заряженные дикой силой, и тупая потребность ответить ударом на удар, болью на боль. Я ринулся на него, забыв обо всем. О том, что сильнее. О том, что могу сломать. Контроль испарился.         Дождь хлестал сильнее, слепой и холодный, смешиваясь с кровью на моем лице, смывая ее с бетона, но не в силах смыть нашу ярость. В нос ударил резкий, чистый запах петрикора — земли после ливня. Услышал это слово от Наташи и подхватил. Контраст с грязью и кровью вокруг был жестоким.         Дима отбивался, крича что-то, но его слова тонули в гуле дождя и в гуле крови в моих ушах. Я видел только его лицо — не испуганное, не раскаявшееся, а оскаленное, злое, и этого было достаточно, чтобы бить снова и снова. По плечам, по корпусу, стараясь не попасть в голову, но ярость толкала.         Он вырвался, отполз, вскочил на ноги, шатаясь. Этот рывок остудил меня на мгновение. Я тоже поднялся, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стекает по виску, смешиваясь с дождем. Стояли друг напротив друга, мокрые, грязные, окровавленные, как гладиаторы после боя. Как будто это все нереально. Всего лишь файтинг в дешевой игре для мальчиков. Гроза бушевала вовсю.         — Легко тебе говорить, Стас! Легко нести хуйню про заботу, когда ничего не знаешь! — Дима выкрикнул, его голос сорвался. Он отступал мелкими, неуверенными шажками, прижимая согнутую руку к животу. — Я, между прочим, из-за тебя это сделал!         — Что?! — оглохший от удара и дождя мозг с трудом воспринимал слова. — Я здесь при чем?!         Дима отступал дальше, к самому краю крыши. Его взгляд метнулся за спину — в серую бездну, где копошились огни города далеко внизу. Потом — на меня. И этот взгляд... Чистый, животный, леденящий ужас. Он боялся. Меня? Или того, что сам натворил? Или этой бездны за спиной?         — Не двигайся! — закричал я, сердце ушло в пятки. — Давай отойдем!         Я сделал шаг к нему, протянул руку, игнорируя боль в кулаках, в голове.         — Отойди! Давай поговорим! — Голос мой был хриплым, но уже без злости. Только страх. Страх за него.         Он взглянул на мою руку, потом снова за спину. В его глазах бушевала паника. Он сделал еще один, крошечный шаг назад. Пятка нависла над пустотой.         Я бросился вперед, не думая. Схватил его за куртку, резко рванул на себя, отшвырнув от края. Мы оба рухнули на мокрый бетон. Я — на бок, оглушенный. Он — плашмя, с глухим стоном, обхватив живот.         Темнота. Пустота. Тишина. Только гул в ушах и стук собственного сердца, готового вырваться из груди.         Очнулся от ледяного потока дождя по лицу. Дима лежал рядом, свернувшись калачиком, одной рукой все еще сжимая живот, другой — бессмысленно скребя мокрый бетон. Лицо было серым, пустым. Без эмоций. Без жизни. Я попытался встать, мир поплыл, и я рухнул рядом, сел, опершись спиной о парапет. Протрезвел мгновенно и полностью. Боль в голове застучала с новой силой.         — Сказал же... отойди... — прохрипел я, не глядя на него. Голос был тихим, разбитым. — Чуть не сдох, придурок... Или хотел?         Он отвернулся, уткнувшись лицом в мокрый рукав. Я смотрел на его согнутую спину, на дрожащие плечи. Ненависть ушла, оставив ледяную пустоту и страх. Страх перед этой хрупкостью.         — А ты бы заплакал, если бы я умер?         — Дим... — голос мой был чужим, хриплым. — Я не знаю... что было бы... если бы ты... упал. Не говори так.         Он медленно повернул голову. Глаза были огромными, мокрыми — от дождя ли? — и бесконечно усталыми.         — Я... — он сглотнул, с трудом выдавливая слова. — Когда ты... бросил меня тогда, после школы... Я подумал, что будет хорошей идеей рассказать об этом отцу... О том, кто я... Я так хотел, чтобы он... поддержал меня... Но... — Голос сорвался на рыдании, которое он тут же подавил, стиснув зубы. — Все пошло по пизде с самого начала. Я ненавижу этот день. Ненавижу себя. Ненавижу...         Ком встал в горле. Мне дико хотелось обнять его, прижать к себе, укрыть от дождя и боли. Но как? После того, что было? После бутылки? Я протянул руку — не к плечу, не к лицу. Просто опустил свою ладонь рядом с его сжатым кулаком на холодном бетоне. Он вздрогнул, медленно разжал пальцы. Его рука, холодная и мокрая, слабо сжала мою.         — Ты сильный, — прошептал я. — Сильнее меня уж точно.         — Если бы был слабым, бросился бы под машину еще тогда, — он усмехнулся, но в усмешке была только горечь. — Или с этой крыши.         — Прости меня... — слова вырвались сами. За то, что не сдержался. За то, что бил. За то, что не понял сразу, как ему хреново. За все. Но я только и мог, что выдумывать поводы. А озвучить... страшно.         — Только не бей меня больше... — он тихо добавил, и в этом была детская мольба. — А я не буду бутылки разбивать о твою башку. Идет?         Нервный, сдавленный смешок вырвался у меня. Смех сквозь боль, сквозь страх, сквозь ледяной дождь.         — Идет!         Пока Дима лежал, собирая силы, я, шатаясь, начал сгребать мусор в пакет. Осколки бутылки, смятая банка, окурки — свидетельство нашего безумия. Голова гудела, как улей, каждый наклон отзывался тупым ударом боли. Казалось, от меня самого идет пар, так горячо было внутри, несмотря на холод.         Мы спустились с крыши, молча бредя под проливным дождем по пустынным улицам. Дима выкурил третью сигарету, руки у него дрожали. У ближайшего круглосуточного он купил бинты, перекись и заживляющую мазь. Я купил ему самое большое и яркое мороженое, какое нашел. Какое-то детское, зато с шоколадной крошкой. Пошли ко мне. Тишина между нами была тяжелой, но уже не враждебной.

***

      В прихожей свет бил в глаза. Дима скинул промокшую до нитки куртку. Руки его тряслись, когда он открывал аптечку. Я сидел на кухонном стуле, чувствуя, как кровь снова сочится из раны под засохшей коркой. Тиканье часов на стене звучало оглушительно громко.         Он подошел, бледный. Дрожащими пальцами промакивал рану перекисью. Она шипела и пенилась белой пеной. Наносил мазь осторожно, почти нежно. Потом — тугие витки бинта вокруг головы. Каждое его прикосновение было осторожным, виноватым. Я предложил остаться, принять душ, согреться.         — Не... — он покачал головой, не поднимая глаз. — Подлатаю тебя... и уйду. Слишком стыдно. Я... я чуть не убил тебя.         — Чего ты дрожишь? — спросил я тихо, глядя на него снизу вверх. Он стоял передо мной, закончив бинтовать. — Боишься? Что я тебя сейчас убью?         Он резко взял мою руку за запястье. Его пальцы были ледяными. Прижал мою ладонь к своей груди, под мокрой кофтой.         — Считай. Здесь... все сто двадцать. И выше. — Голос сорвался. — Только из-за тебя.         Сердце под моей ладонью колотилось, как птица в клетке. Часто, бешено, отчаянно. Я мягко отвел руку от груди, обвил его за спину и притянул к себе, прижавшись ухом к этому бешено стучащему сердцу. Вдохнул запах мокрой ткани, дождя, дешевого табака и чего-то еще, похожего на беззащитность и страх. Его тело напряглось, потом обмякло.         — Стас... — его голос был приглушенным, прямо над моим ухом. — Болит голова? Тошнит? Точно скорую не надо? Может, сотрясение...         — Точно. Ничего страшного. А завтра... завтра нас ждет концерт твоей любимой группы. Не пропустим же? — Я попытался шутить, но голос звучал слабым.         Он тихо, сдавленно рассмеялся. Я почувствовал, как содрогнулся его живот.         — Ты какое-то чудо из чудес... — прошептал он. Потом тише: — Прости меня. Я ужасно поступил.         — Я тоже.         Дима все-таки ушел, отказавшись от чая и сухой одежды. Я стоял под ледяными струями душа, чувствуя, как вода смывает грязь, кровь и адреналин, оставляя только пустоту и глухую, навязчивую боль в виске. Лег в кровать. Темнота и тишина квартиры казались спасением. Боль, усталость и остатки шока сделали свое дело — меня вырубило мгновенно и беспробудно. И слава богу. Завтра будет... завтра.