Сто двадцать на двоих

      Утро нашего отъезда было прохладным и туманным. Последний завтрак на природе — остатки провизии, съеденные почти в ритуальной тишине. Каждый кусок хлеба, каждая крошка сыра казались особенными, прощальными. Пришло время сворачивать лагерь.         Пока я аккуратно сворачивал палатку, стараясь не поднять лишней пыли, краем глаза заметил, как Дима возится с телефоном.         — Что ты делаешь?         — У нас нет совместных фотографий! — он ловил ракурс, направляя камеру на нас обоих. Получалось кривовато.         Я сдался, отложил сверток и подошел. Встал рядом, обнял его за плечи для солидности и улыбнулся в камеру натянуто, но искренне.         — Скинешь же?         — Нет, себе оставлю, — он фыркнул, пряча телефон, но в глазах играли знакомые чертики. — Скину, конечно, я же не Наташа.         — Они тебе прислали фотки с концерта? — вспомнил я.         — Нет! Я напоминал им двоим, а они мне: «Позже». Если девушка говорит: «Позже», — это означает «Никогда»!         Я рассмеялся и уверил Диму, что однажды он получит эти фотографии... Может быть.         Мы собрали рюкзаки и мусорный пакет, который выкинем в первый попавшийся на глаза мусорный бак.. Еще раз, уже молча, окинули взглядом наше временное пристанище. Место, где за три дня что-то сломалось, а что-то — наоборот, встало на свои места. Развернулись и пошли. Обратная дорога казалась короче, но безрадостнее. Лес редел, под ногами все чаще встречался мусор банк. Воздух густел, теряя хвойную свежесть, и в нем уже витал едва уловимый смог цивилизации.         По выходу из леса у меня начала болеть голова. Вернее, просто раскалываться. Я списал это на кислород, которым надышался за эти дни с головой, и постарался не обращать внимания на боль, отдающуюся в висках на каждом шагу. Иногда она становилась невыносимой, и у меня на глазах наворачивались слезы.         — У тебя голова не болит?         — Нет, — Дима бодро шагал рядом, его собственный рюкзак казался невесомым. — А тебе плохо?         — Да ничего, — соврал я, стиснув зубы. Просто череп сейчас треснет.         До остановки мы добрались как будто бы быстрее, чем от нее шли до леса. Видок у нас и вправду был такой, будто мы только что из лесу вышли. Дима мгновенно рухнул на сиденье и провалился в сон, как в прорубь. Я же сидел, уставившись в заляпанное грязью окно, и молился, чтобы голова не взорвалась раньше, чем мы доедем.         На нашей остановке я растолкал его. Вылезли из автобуса в городской шум и гам. Попрощались быстро и без лишних слов, ведь оба вымотаны. Он поймал такси и укатил, а я побрел домой, чувствуя себя последним жителем Земли после апокалипсиса.         Всю дорогу до дома я думал только о двух вещах: о таблетке от головной боли и о душе. Я очень сильно хочу нормально помыться! Разулся я прямо на коврике в прихожей. Такую грязную обувь в дом тянуть нельзя ни в коем случае. Обычно мне все равно на грязь, но это мне убирать просто не хотелось. Я снял куртку и вымыл руки, а затем поперся на кухню. В ящике тумбы достал заветную таблетку из аптечки и выпил.         Всю одежду бросил в стирку, а себя завел в душ. Горячая вода была благословением. Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как с кожи, с волос, с ресниц смываются пыль, пот, запах костра и тревоги прошлых дней. На минуту боль отступила, унесенная струями воды. Но стоило расслабиться, и она возвращалась, тупая и навязчивая.         Решил не откладывать дела, и сразу вымыл ботинки, разобрал рюкзак и закинул посуду в раковину. Потом помою. Палатку и рюкзак отшвырнул в угол прихожей — разберусь завтра. Мир сузился до размеров кровати. Я рухнул на нее, надеясь, что сон победит болезнь.         Не победил. Проснулся через пару часов с ощущением, что голову зажали в тиски и забыли код. По всему телу пробежала неприятная мелкая дрожь, как от холода, хотя в квартире было тепло. Состояние было ниже плинтуса. «Средненько» — это было бы роскошью.         Я поднялся с постели и дошел в непонятках до аптечки. Вынул из коробочки градусник и сунул себе под мышку. Через несколько минут достал, и цифры на нем рассказали мне ужасную новость... Наташа ведь ждет меня на работе завтра... И не только Наташа, но и клиенты, записи которых пришлось перенести. Я не могу подвести всех.         Я принял жаропонижающее, пшикнул в горло и нос спреи, снова выпил таблетку от головной боли. Заварил чай с медом и лег в кровать под одеяло. Спать, конечно же, уже не хотелось. Я поблагодарил прошлого себя за то, что он все убрал, и у меня не осталось домашних дел, и стал скролить ленту в соцсетях.         Dietrich: Голова прошла?         От сообщения Димы стало так тепло на душе, что на секунду мне показалось, что никакая голова и не болела у меня.         Станислав: Нет, у меня температура. Лекарства выпил, лежу.         Dietrich: Все-таки продуло где-то. Ты тогда дома сиди. Наташе передам, что ты болеешь.         Станислав: Я сам напишу.         Dietrich: Ладно. Поправляйся.         Писать Наташе я не планировал. Главное, ночь переждать, а дальше легче станет.         Еще позже Дима скинул ссылку на электронный диск, на котором хранилось множество фотографий с похода. Десятки фотографий. Наши три дня, увиденные его глазами. Я у костра, с серьезным лицом, помешиваю тот самый суп. Я сплю в палатке, прикрывшись спальником по самые уши. Мы на камнях, я пытаюсь медитировать, а на лице — гримаса крайнего сосредоточения. Я учусь играть на флейте, сморщившись от усилий. И просто я — смеющийся, уставший, живой.         Он снимал все это время тайком. Как ловец моментов.         Я нашел наши общие селфи — те самые, с утра. Скачал их себе. На моем лице показалась усталая, но настоящая улыбка. На его — спокойная, чуть уставшая нежность.         И прежде чем отключиться окончательно, я успеваю скинуть пару лучших кадров Макару. Пусть офигевает. А я... я засыпаю с легкой головой и странным чувством тепла внутри, которое уже не имеет ничего общего с температурой.