Сто двадцать на двоих

      Дима не писал мне. Я ему тоже. Как будто почувствовал наш разговор с Наташей и выстроил перед нами стену. Я проверял несколько раз «Blitz», но ничего не было. А самому написать... не знаю, не хотелось. Я чувствовал, как что-то внутри груди трескается каждый раз, когда я думаю о нем. И эта боль была такой простой и понятной. Боль мести. Дима, блин, красавчик, все продумал настолько, что я даже не понял его намерений. А теперь еще и не пишет, словно насмехаясь. «Да, Стас, я заставил тебя довериться мне и втоптал в грязь!»         Но стоп. О какой грязи идет сейчас речь?         Я с силой перевернулся на другой бок, сбивая одеяло в беспомощный комок. Выставил руку перед лицом, в луч света, падающий из окна, и медленно пошевелил пальцами. Они слушались. Я живой.         Даже если это все была игра... Что он мне такого ужасного сделал? Ну, хотел он, чтобы я после его отлета страдал? Чтобы маялся от неразделенной любви? Ну, подумаешь. Помучаюсь месяц-другой, а потом... потом найду кого-нибудь. Наверное. Если, конечно, на это не уйдет очередных шесть лет. Но и это ведь не смертельно. А избиения и оскорбления можно и не считать — то он лишь отыгрывался за прошлое.         «Ну так и хули я яйца мну?!»         Я резко подорвался на кровати и побежал в ванную. Привел себя в порядок, переоделся — вещи не гладил, к черту. И сбежал на улицу, заткнув уши оглушительным, агрессивным битом, который должен был выжечь из головы все мысли.         «Если я встречу Диму — это судьба»         Достаточно сложный запрос для вселенной, хоть я не верю во всю эту дичь. Но, если что-то вправду есть, Бог или еще какая-нибудь тварь, пусть покажет мне верный путь! Если увижу его, продолжу бороться за внимание. Если не встречу, то и пошел он нахер. Буду умнее.         Я шел как можно дальше. Земля сыпалась из-под ног, а в разделе «Рекомендовано» предательски звучали треки его любимой группы. Как раз о чем-то грустном и жизненном сейчас. На ранних весенних деревьях стали неспешно пробиваться почки. Ярко-зеленые бусинки жизни. Я ловил их на фоне серо-голубого неба, и перед глазами виднелись его. Такие же зеленые.         «Хоть что-нибудь в этом мире может не напоминать мне о нем?!»         Даже на этой улице была еще одна точка кофеин, где мы сидели с ним. Когда он рассказывал про отца, про брак... Возвращайся к своему мужу, мудила!         Уверенно я дошел до торгового центра. Обошел множество магазинов, но ничего не купил. Так, посмотрел из интереса. Хотя раньше я бы прошел мимо. Перекусил на фудкорте и уже собирался возвращаться, как краем уха услышал какой-то знакомый голос даже сквозь наушники. Я обернулся, вынимая капельку из уха, и увидел замечательную сцену.         — Да это ужас какой-то! Сними хоть в помещении, не позорься! — сердито, но беззлобно ворчал Александр, пытаясь стянуть с головы сына нелепый головной убор.         А Дима, смеясь и крепко вцепившись в уши шапки обеими руками, отбивался.         — Не-а, не сниму! Отстань!         Та самая дурацкая шапка. Которую подарил я.         Твою мать, Дима!         Меня будто током ударило. Я рванул с места, пятясь, спотыкаясь, стараясь стать невидимкой, раствориться в толпе, пока они не заметили меня. Я летел вниз по эскалатору, сломя голову, почти бежал до самого дома. Ворвался в подъезд, влетел в квартиру, захлопнул дверь на все замки, прислонился к ней спиной, слушая, как бешено колотится сердце. За мной никто не гнался. Меня преследовало только одно — его образ. Его смех. И эта дурацкая, уродливая шапка на его голове.         Если судьба существует, то сегодня получил ее знак.         Вот бы правда какие-нибудь высшие силы существовали... Чтобы можно было хоть на кого-то свалить ответственность за эту невыносимую, сводящую с ума надежду.