Цветы для чародея

Тишина библиотеки на рассвете теперь казалась Уиллу не просто покоем, а предвкушением. Он переступил порог, и взгляд его сразу устремился к маленькому дубовому столику. Нарциссов не было. На мгновение его сердце, настроенное на привычный ритм тайны, дрогнуло от легкого укола разочарования. Но тут же он заметил свернутый в трубочку лист пергамента, лежащий точно в центре столешницы, будто ждал его. Уилл подошел, почти не дыша, и развернул записку. Стихи были иными. В них уже не было описания внешности — была попытка уловить суть. Автор писал о его голосе, сравнивая его с «шуршанием страниц и тихим звоном хрустальных флаконов», о том, как «слово, сказанное им, обретает вес и нежность». А потом — о руках. «Изящные пальцы, знающие тайный язык цветов и звезд, касающиеся страниц так, будто боятся разбудить спящие в чернилах души». Тепло, сладкое и глубокое, разлилось внутри Уилла, отогревая даже те уголки души, что привыкли к прохладе одиночества. Он не стал прятать эту записку. Он подошел к своему рабочему столу у окна, нашел крошечный гвоздик в ящике и аккуратно приколол листок к дубовой балке над столом, рядом с любимыми схемами созвездий и рецептом зелья спокойного сна. Теперь, поднимая глаза от книги, он видел эти строки. И весь день, занимаясь каталогизацией новых поступлений или проверяя сохранность древних манускриптов, он ловил себя на том, что взгляд его снова и снова возвращается к тому клочку пергамента. А на губах, совершенно непроизвольно, играла тихая, счастливая улыбка. Он знал. Знал, чей почерк, немного неуверенный, но старательный, выводил эти слова. Чьи глаза видели то, чего другие не замечали. К вечеру, когда последний посетитель удалился, а длинные тени от стеллажей слились в единый синий полумрак, Уилла осенило. Он не может просто принимать эти дары. Нельзя оставлять такое мужество и нежность без ответа. Сердце забилось чаще, когда он достал чистый лист, перо и чернильный прибор. Писать оказалось невероятно сложно. Чернила кляксовали, слова казались глупыми или напыщенными. Он скомкал один листок, потом другой. Как описать то, что он чувствует? Нежность, которая росла, как тот самый оживший цветок, смешанную с робостью и ослепительным удивлением. В конце концов, он отбросил все высокопарные слова. Он просто начал с того, что видел. И перо наконец-то потекло по пергаменту плавно и уверенно. Он написал о темных кудряшках, «что, словно вопреки всем правилам, ищут солнце из-под тяжести шлема». О веснушках, «рассыпанных по переносице, как карта далеких и счастливых созвездий». А потом — о глазах. «Глазах, в которых нет тумана битв, а есть ясность ночного неба перед самым рассветом, когда кажется, что можно разглядеть самую далекую звезду». Закончив, он сдул лишний песок и бережно сложил записку. Тепло от нее, казалось, прожигало бархат мантии у груди, когда он прятал ее в потайной карман. Он погасил свечи и вышел, чувствуя себя одновременно и заговорщиком, и самым открытым человеком на свете. Дорога к башне снова вела через внутренний двор. Сегодня он не видел Майка ни утром, ни днем. И теперь, подходя к окну галереи, Уилл с надеждой и тревогой вглядывался в опустевшие сумерки сада. Никого. Непонятная грусть, острая и колючая, сжала ему горло. Он даже не осознавал, как сильно ждал этой случайной встречи. Безотчетное желание заставило его свернуть с пути и спуститься в сад. Возможно, там еще пахнет солнцем на камнях. Возможно, там осталось эхо вчерашнего разговора. Он присел на корточки у той же клумбы, где видел Майка. Тюльпаны уже поникли, их лепестки теряли упругость. Машинально, почти не думая, Уилл протянул руку. Его тонкие пальцы легли на бархатистый стебель, и из-под ладони разлилось мягкое золотисто-желтое сияние, как первый луч солнца. Оно пробежало по прожилкам листьев, коснулось бутона, и цветок, вздрогнув, медленно распрямился, наполняясь жизнью и цветом. — Это… невероятно… Голос за спиной прозвучал тихо, полный искреннего изумления. Уилл вздрогнул и резко обернулся. Резкое движение сбросило с его головы широкополую шляпу чародея. Но она не упала на землю. Майк, оказавшийся в двух шагах, сделал стремительный выпад вперед и поймал ее на лету. Он замер, наклонившись, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Уилл мог разглядеть каждую ресницу, каждую ту самую веснушку на носу. В карих глазах Майка отразился закат и его собственное, застигнутое врасплох лицо. Длилось это лишь мгновение. Они отпрянули одновременно, как от ожога. — Прости, я не хотел пугать, — заговорил Майк, смущенно вертя шляпу в руках. — Я просто… я видел, как ты это сделал. Это было так… элегантно. Как будто ты не магию совершил, а просто напомнил цветку, каким он должен быть. Уилл молчал, чувствуя, как горит все лицо. Он видел, что взгляд Майка упрямо не хочет опускаться, блуждает по его лицу, по волосам… И тут Уилл понял. Его шляпа была все еще в руках рыцаря, и его темные, непослушные волосы, обычно скрытые под ней, были полностью открыты. Майк, будто прочитав его мысли, с еще большим смущением протянул шляпу. — На закате… они будто светятся, — пробормотал он, и его собственные уши налились багрянцем. Уилл взял шляпу, но не стал надевать. Он отвернулся к цветам, пытаясь совладать с бешеным стуком сердца. — Я… иногда прихожу сюда. Чтобы они не увядали раньше времени. Просто жалко. — Ты удивительный, — тихо сказал Майк. Уилл поднял на него взгляд. — Ты… Ты настоящий чародей. — Любой маг низшего ранга может оживить цветок, — возразил Уилл, пряча глаза. — Это простое заклинание. — Может, — согласился Майк. Его голос звучал ближе. Он сделал еще один шаг. — Но не каждый делает это. И не каждый следит за садом, когда за это никто не платит. Расстояние между ними снова сократилось до опасной близости. Уилл видел, как рука Майка непроизвольно приподнялась, замерла в воздухе, будто желая поправить сбившуюся прядь на его виске, но не смея этого сделать. Этот жест, этот намеренный жест, от которого сердце Уилла забилось так громко, что, казалось, его эхо должно разноситься по всему спящему саду. — Я… я рад тебя видеть, — прошептал Уилл, едва слышно. — Хоть и так поздно. Ты… сегодня не приходил в библиотеку. — Был в дальнем патруле, — так же тихо ответил Майк, не отводя взгляда. — Только что вернулся. И сразу сюда. Вчера… вчера я тоже надеялся тебя здесь встретить. После работы. Еще минута этого взгляда, этого тихого голоса, этой невыносимой, прекрасной близости — и Уилл чувствовал, что с ним случится что-то необратимое. Он сделал шаг назад, и его движение было полным сожалением. — Мне… правда пора. Спокойной ночи, Майк. — Спокойной ночи, — успел сказать Майк, но Уилл уже почти бежал по каменной дорожке, чувствуя, как плащ развевается за ним, как темный парус. Майк стоял и смотрел вслед, пока тонкая фигура в мантии не растворилась в арке темного коридора. И только тогда он вздохнул, и его взгляд упал на землю. На пергамент, выпавший, должно быть, из кармана Уилла во время его стремительного побега. Майк наклонился и поднял его. Сверток был теплым. Он осторожно развернул его и начал читать. Сначала его глаза просто скользили по строчкам. Потом остановились. Он перечитал. Еще раз. И тогда волна жара, острой и всепоглощающей нежности, накрыла его с головой. Она начала свой путь от кончиков пальцев, сжимавших драгоценный листок, ударом прошла по руке, затопила грудь, сжала горло и заставила учащенно забиться сердце. Он стоял один в опустевшем саду, со стихами в руках, написанными про него. Про его кудри, его веснушки, его глаза. И впервые за всю неделю тайных признаний, Майк Уиллер понял, что его послание не просто долетело до адресата. Оно было прочитано. И на него ответили.