Шёпот мертвых

День Вэй Усяня повернулся совсем не так, как он ожидал. Накануне он прибыл в Нечистое Царство в сопровождении Вэй Цин, Вэй Нина и всей делегации Ордена Гусу Лань. Остатки клана Вэнь, исполненные благодарности за спасение последних своих родичей и за ту тихую честь, что оказали новообразованному Ордену Вэй, вопреки его возражениям приняли его имя как своё. Этот лёгший на его плечи дар отозвался тяжестью — одновременно трогательной и обременительной. Их встреча стала исследованием контрастов. Не Хуайсан, неизменный образец сердечности и обаяния, встретил их своей привычной улыбкой, полный радушного гостеприимства и развевающихся рукавов. Рядом с ним стоял Не Минцзюэ — суровый, безучастный и негнущийся, как всегда. Глубокая хмурая складка между бровями не оставляла сомнений в его отношении к присутствию Вэй Цин и Вэй Нина. Тем не менее, нужно было отдать ему должное: он оставался безупречно вежлив, слова его были отрывисты, но точны. Вежливость, пусть и неохотная, всё же держалась. Вэй Усянь подозревал, что Хуайсан заранее вступился за них, смягчив неодобрение старшего брата прежде, чем оно могло проявиться в полную силу. Он оставил членов своего Ордена позади, и мысль эта по-прежнему не давала покоя, становясь всё тревожнее с каждым новым размышлением. Тем не менее, он вверил их заклинателям Орденов Гусу Лань и Цинхэ Не, давшим своё торжественное и непоколебимое слово защищать их всеми силами. Несколько дней, потраченных на подготовку к путешествию, оказались на удивление плодотворными, особенно для Лань Цижэня. К лёгкому изумлению всех, старый мастер был полностью покорён светлой улыбкой и безграничным любопытством маленького Вэй Юаня. Он провёл эти дни, прогуливаясь среди жителей поселения, подолгу беседуя с ними, осматривая защитные заклятья с почти детской пытливостью и, больше всего, обучая детей — занятие, которое, судя по всему, быстро стало его излюбленным. По прибытии в Нечистое Царство им предложили покои в главном семейном дворе, по соседству с делегацией Ордена Гусу Лань. — Мы не хотели бы, чтобы какой-нибудь чрезмерно ретивый заклинатель ворвался сюда без приглашения, — с лукавой усмешкой сказал Не Хуайсан. — Слухи о вашем присутствии уже пошли гулять, а эта часть Нечистого Царства охраняется очень надёжно. Вэй Усянь был благодарен за такое внимание. Хотя никто из них не был совсем уж беззащитным, это был разумный шаг, чтобы избежать ненужных неприятностей. Их покои удачно расположились между апартаментами Ордена Гусу Лань и главной резиденцией Ордена Цинхэ Не — положение, дарующее и безопасность, и негласный статус. Комнату он делил с Вэй Нином, тогда как Вэй Цин предоставили отдельную. Каждая деталь убранства говорила о почёте и глубоком уважении, настолько, что Вэй Усянь не мог не чувствовать некоторой неловкости под этой тяжестью. Помимо элегантных покоев, каждому из них преподнесли комплект великолепных мантий, сшитых из тончайшего шёлка в оттенках алого, серебристо-серого и смоляно-чёрного. — Я просто не мог позволить своему лучшему другу предстать перед этими снобами в чём-то худшем, чем то, что, по моему разумению, подобает носить истинному главе Ордена, — усмехнулся Хуайсан, глаза его поблёскивали озорством. — Сочтите это даром в честь основания Ордена Илин Вэй. Дар или нет, всё это было несколько ошеломляющим. Они прибыли на день раньше прочих глав Орденов — решение намеренное, призванное избежать любых… неловких встреч. Итак, планы Вэй Усяня на это утро были просты: разделить неторопливую трапезу с Лань Ванцзи, Вэй Цин и Вэй Нином, а затем провести остаток утра с Хуайсаном, обсуждая новые соглашения, которые он заключил с несколькими малыми Орденами, в основном с юга и юго-запада. Самым нежданным среди них оказался формальный договор, обеспеченный им с Орденом Юй — и касался он, ни много ни мало, его талисманов и разработок магических массивов. Даже он этого не ожидал. Но у его шицзе, как оказалось, были на него иные планы. Едва он закончил завтрак, как она явилась, с сыном на руках, в сопровождении весьма напряжённого на вид Павлина, а следом за ними шёл Цзян Чэн, хмурый, словно его заставили проглотить лимон. Цзинь Лина немедленно и бережно возложили ему на руки — тёплого, мягкого и невероятно крошечного. Шицзе суетилась вокруг них обоих со слезящимися глазами и множеством нежных прикосновений. После краткого, сердечного объятия и нескольких влажных улыбок все расселись вокруг низких столиков, где уже предложили закуски и чай. — Ты славно выглядишь, А-Сянь, — тепло сказала она, голос её струился так же мягко, как и выражение её лица. Вэй Усянь взглянул на дитя, мирно почивавшее у него на руках, которого ничуть не потревожили ни тряска при передаче из одних объятий в другие, ни краткое сжатие между ним и его матерью. Он ответил ей слабой улыбкой, пальцы его машинально поправляли краешек одеяльца вокруг Цзинь Лина. Взгляд Цзян Яньли был исполнен тихой гордости и давней любви. Рядом с нею Павлин сидел скованно, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Цзян Чэн же, с другой стороны, уставился на Вэй Нина с тем же ошеломлённым напряжением, с каким взирают на нежданно поданную вторую чашу горького чая. Лань Ванцзи, сидевший по другую сторону от Вэй Усяня, со всей невозмутимостью каменного изваяния, взирал на Цзян Чэна с ледяной точностью, будто тот дерзнул осквернить стену правил Ордена Гусу Лань. Ошеломлённый внезапностью визита — а равно и нежданной радостью свидания с шицзе и малышом Цзинь Лином — Вэй Усянь ответил лучезарной улыбкой. — Сестрица Цин печётся обо мне очень усердно, — легко произнёс он, затем добавил с шутливой усмешкой: — Она куда страшнее, чем Цзян Чэн. Этой шуткой он надеялся разрядить напряжённость, витавшую в покоях, словно утренний туман. Но в миг, когда слова сорвались с его губ, он увидел это — кратчайшую вспышку какого-то чувства на лице Цзян Яньли. Она вздрогнула, столь лёгко, что большинство бы не заметило. А затем, столь же стремительно, мягкая тень печали, мелькнувшая в её глазах, растаяла почти тотчас, едва возникнув, уступив место её нежной улыбке. Но он всегда был настроен на её волну, всегда чувствовал её настроения, словно перемены ветра. И этот удар достиг глубины. Ему никогда не дозволялось называть её сестрой, и в первый раз за это его жестоко наказали, но сейчас он не мог взять слова обратно, да и, честно говоря, не хотел. Ибо Вэй Цин была рядом с ним, когда больше никто не оставался. Возможно, сначала из чувства долга и нужды. Но с течением времени её резкие речи и строгий тон уступили место чему-то более мягкому. Под этой холодной наружностью он различал беспокойство, тихую привязанность, на которую не смел и надеяться. И в этот миг, сидя между женщиной, вскормившей его любовью, и женщиной, что стояла с ним среди руин, он изумился, сколь многим обязан им обеим. Две женщины, сидящие теперь друг против друга: одна — облачённая в мягкую печаль воспоминаний, другая — окутанная тихой тяжестью выживания. Одна — из его прошлого, полная тепла и сладости, давно угасших; другая — из последствий, с острыми краями и усталая, но яростно защищающая таким образом, что говорило о выборе сознательном, а не только о кровных узах. Он не произнёс больше ни слова. Лишь склонил взор на дитя, спящее у него на руках, крошечные пальчики Цзинь Лина сжались в складках одеяла, и позволил тишине раскинуться между ними — тяжёлой, не одной лишь неловкостью, но и всеми словами, что не требовали произнесения. «Некоторые долги, — размышлял он, — никогда не вернуть. Но им можно воздать честь». Молчание наконец нарушил Цзинь Цзысюань. — Дева Вэнь, — начал он, голос его звучал формально, но твёрдо, — я, Цзинь Цзысюань, наследник Ордена Ланьлин Цзинь, желаю испросить у Вас прощения за вред, причинённый моим Орденом Вашей семье по окончании войны. Приношу Вам свои искреннейшие заверения, что приложу все силы, чтобы восторжествовала справедливость и виновные понесли должное воздаяние. Он низко склонил голову, жест этот был скованным, но не лишённым искренности. Слова его, хоть и отрывистые, звучали достаточно правдиво. Вэй Усянь мигнул, совершенно застигнутый врасплох. Из всех людей Цзинь Цзысюань был последним, от кого он ожидал услышать речь — не говоря уж об извинениях. Он скользнул взглядом к шицзе. Та улыбалась, тихо и с гордостью, и кивнула супругу слегка, в знак одобрения. «Шицзе обучила его отлично», — с изумлением подумал он. Даже Цзян Чэн казался ошеломлённым внезапным заявлением Павлина, брови его на миг взметнулись, прежде чем он быстро обрёл самообладание и перевёл взор на Вэй Цин и Вэй Нина. Голос Вэй Цин был подобен льду и стали, когда она отвечала. — Дева Вэй, — поправила она с ударением, — мой брат и я приняли имя нашего главы Ордена, чтобы почтить того, кто спас последние остатки нашей семьи. Отныне мы зовёмся Вэй. Взгляд её устремился на Цзинь Цзысюаня, холодный и поистине грозный. — Извинения Ваши, хоть и исходят из чувства чести, будут приняты, только когда за словами последуют деяния. Пустые обещания — ничто для мёртвых, молодой господин Цзинь, и не могут возвратить утраченное. Именно деяние спасло нас прежде. Сдержите слово — и прощение снизойдёт. — Не знал, что в тебе такое имеется, Павлин, — сказал Вэй Усянь и широко ухмыльнулся. — Серьёзно, я впечатлён. — И он обратился к шицзе с насмешливым блеском в глазах. — Что бы ты ни делала, продолжай — явно же действует. Цзинь Цзысюань тотчас насторожился и сузил глаза. — Полагаю, глава Ордена Вэй обладает настолько чистой совестью, что ему легко судить других, не ведая всех обстоятельств, — отвечал он тем высокомерным, отрывистым тоном, что всегда побуждал Вэй Усяня швырнуть в него что-то оскорбительное. Но вместо того чтобы поддаться на это, Вэй Усянь лишь рассмеялся, тепло и беззаботно. — Нет, Павлин, чистой совести у меня нет, — сказал он, глаза его поблёскивали озорством. — Но мне и вправду нравится слегка тебя дразнить. Раз уж мы теперь семья, это уже практически традиция. Он видел, как скованность в плечах Цзинь Цзысюаня чуть ослабла — перемирие, осторожное, но настоящее, начало зарождаться. Разумеется, этот миг был тут же разрушен громким, неоспоримым фырканьем презрения со стороны Цзян Чэна. Все головы обратились к главе Ордена Юньмэн Цзян. Больше же всего изумило Вэй Усяня не само фырканье — презрение Цзян Чэна было надёжнее утреннего колокола, — а внезапный, пронзительный взгляд Цзян Яньли, когда та обратилась к младшему брату. — Ваньинь, — резко сказала она, тон её заледенел от предостережения. Вэй Усянь вздрогнул. Этот голос… Он так напоминал голос госпожи Юй, что на миг он вновь стал юношей, вернувшимся в Пристань Лотоса, уличённым в проказах. Он ошеломлённо уставился на шицзе. Он всегда знал, что в ней сокрыта сила, тихая и утаённая под слоями мягкости и утешения, пахнущего чаем. Видел он её проблески прежде, когда она поддерживала его во всей той катастрофе с Цзинь Цзысюанем на охоте на горе Байфэн, — но видеть это сейчас, направленным на Цзян Чэна? Это совершенно выбило его из равновесия. Последовавшая тишина натянулась, словно тетива лука. Цзян Чэн безмолвствовал, но то, как сжалась его челюсть, говорило о многом. Глаза его, обычно острые от обвинения, когда обращались на Вэй Усяня, теперь метнулись к сестре — и там, на кратчайший миг, было нечто иное. Не вызов. Не досада. Вина. Цзян Яньли не стала настаивать дальше. Лишь смотрела на него чуть дольше, чем было удобно, выражение её было нечитаемым, но далёким от мягкости. Затем, неспешно, она вновь обратилась к Вэй Усяню, учтивая и тёплая, словно ничего не произошло. Но сдвиг был ощутим. Вэй Усянь сидел недвижно, взгляд его метался между ними, не зная, что беспокоит его больше: отзвук голоса госпожи Юй в тоне шицзе или то, что Цзян Чэн не возроптал. Он не привык видеть, чтобы Цзян Чэн отступал. Не перед ним, не перед кем бы то ни было. Мысли его путались. Что между ними случилось? Что бы то ни было, об этом не говорили, по крайней мере с ним. Но что-то изменилось. Лань Ванцзи, столь же невозмутимый и наблюдательный рядом с ним, безмолвно налил чай в чашку Вэй Усяня. Движение это было тихим, утверждающим почву под ногами. Вэй Усянь мигнул, вырванный из дум этой простой добротой, и ответил ему быстрой, благодарной улыбкой. Затем вновь взглянул на шицзе, всё так же собранную и милостивую, как и всегда. Рука её покоилась на руке Цзинь Цзысюаня, другой же она рассеянно поправляла одеяло Цзинь Лина. Выглядела она спокойной. Но Вэй Усянь слишком хорошо усвоил, что спокойствие не означает неколебимости. — Шицзе… всё ли благополучно? — мягко спросил Вэй Усянь. Цзян Яньли медленно обратилась к нему. В глазах её читались печаль и вина, улыбка её была грустной. — Да, А-Сянь. Многое… переменилось с нашей последней встречи. Я вышла замуж. Родила дитя. И… я познала правду о собственном невежестве. О своей наивности. Сердце Вэй Усяня замерло, недоумение свело его брови. — О чём ты говоришь, шицзе? Она медленно выдохнула, на миг склонив взор к Цзинь Лину, словно ища опоры в самом факте его существования. — Всю свою жизнь, — сказала она, голос едва звучнее шёпота, — я верила, что если ты добр, то и другие ответят тебе добром. Что справедливость снизойдёт на достойных её. Что люди станут… поступать праведно, стоит лишь дать им шанс. — Она вновь подняла на него взгляд, и теперь печаль в её глазах стала глубже, врезавшись в черты, будто тушь в бумагу. — Но мир устроен иначе, А-Сянь. Сейчас я это постигла. Без праведных дел справедливость — лишь иллюзия, что мы себе создаём. А я… я повинна в бездействии. — Голос её дрогнул, задрожав на последнем слове. Она перевела дух и продолжила. — По своей вере — своей надежде, что всё обернётся к лучшему — я покинула одного из младших братьев, оставив его на растерзание толпе. Я позволила миру причинить тебе боль. Вэй Усянь уставился на неё, ошеломлённый, не зная, вызвана ли боль в его груди её словами или же чувством вины, звучавшим в её голосе. — Я подслушала разговор, — тихо добавила Цзян Яньли, — между Цзинь Гуаншанем и Цзинь Гуанъяо… и он показал мне, сколь же наивна я была. Мне следовало спрашивать больше. Бороться упорнее. Но я этого не сделала, и мне горько. Взгляд Вэй Усяня устремился к Цзян Чэну — и то, что он увидел, заставило его дыхание пресечься. Буря, копившаяся там, не была незнакомой, но на этот раз в ней не преобладал один лишь гнев. Лицо его бывшего боевого брата вмещало слишком многое: вину, горечь, недоумение и нарастающую ярость, которая трепетала чуть ниже поверхности, едва сдерживаемая. Вэй Усянь приготовился, ожидая взрыва. Но Цзян Чэн оставался безмолвным. Кипящим, но безмолвным. Вэй Усянь снова посмотрел на шицзе. И по крупицам всё начало складываться в целое. Перемена тона её. Нежданная резкость в голосе. Холодность, с которой она смотрела на Цзян Чэна, а затем — признание, нежданное, почти слишком лёгкое признание Ордена Илин Вэй со стороны Ордена Юньмэн Цзян вкупе с тихим отречением от земли. Это был недостающий фрагмент. То, что глодало его с той поры, как Лани прибыли в Могильные Курганы. То, что нарушало хрупкое молчание Цзян Чэна. Тонкий сдвиг в самой атмосфере, который он до сих пор не мог постичь. Цзян Чэн всегда пёкся о мнении сестры. Её слова, её доверие — значили для него больше, чем гордыня или политические игры. И если она наконец обратила на него этот спокойный, непоколебимый взор… если она наконец изрекла правду, от которой он отрекался… Тогда, конечно, что-то надломилось, конечно, это было больно. Ибо никто иной не мог бы заставить его увидеть. Никто иной не мог бы заставить его взглянуть. — Что ты услышала? — тихо спросил он, хотя в глубине души уже знал. Взгляд Цзян Яньли опустился. Когда она снова подняла глаза, выражение её было спокойным, но боль в них была непреложна. — Достаточно, — сказала она. — Достаточно, чтобы понять, что произошло по окончании войны. Как они настроили мир против тебя. Раскол, который возник между тобою и Орденом Юньмэн Цзян. Ловушку, что приготовили в Башне Кои… — Она умолкла, голос её сжался. — Они использовали меня, А-Сянь. Мою привязанность. Мою надежду, что ты придёшь взглянуть на моего сына. И они использовали искренность и честность второго молодого господина Ланя. — Она покачала головой, в голосе звучало горькое неверие. — Всё это — лишь чтобы заманить тебя. Вэй Усянь не сказал ни слова, ибо это не удивило его, он уже это подозревал. — Я никогда этого не видела, — прошептала Цзян Яньли. — Никогда не осознавала, насколько тщательно всё было сплетено. Но ты — ты видел. Ты видел гниль такою, какова она есть. Жадность. Несправедливость. И ты принял меры, ибо знал, что никто иной этого не сделает. — Горло её сжалось от нахлынувших чувств. Она резко мигнула и продолжила. — Слушая их, я осознала, насколько легко разрушить узы — скрытым предательством, молчанием, малыми обидами. Лишь несколько отравленных слов… и внезапно любовь превращается в ненависть. — Голос её дрогнул. Она протянула руку к Цзинь Лину, пальцы с бесконечной нежностью коснулись его щёки. Он продолжал спать, в безопасности и не зная печали. — Я позволила им обратить меня в орудие, — прошептала Яньли, — и даже не знала об этом. Вэй Усянь посмотрел на шицзе, и что-то в нём раскололось. Он хотел сказать, что это неважно. Что ей не надо извиняться. Что она не переставала быть сестрою его — ни на миг. Но вместо этого он протянул руку и нежно положил свою ладонь поверх её руки, что покоилась на плече Цзинь Лина. — Ты не знала, — мягко проговорил он, голос его огрубел от волнения. — Ты не могла знать. Ты лишь… пыталась защитить тех, кого любишь. Ты всегда так поступала. — Улыбка его была слабой, горько-сладкой. — И даже если они обратили твою доброту против меня, это никогда не изменит того, кто ты для меня есть, шицзе. Никогда не изменит. Глаза Цзян Яньли наполнились слезами, и на долгую, тихую минуту остались лишь они вдвоём, как встарь, пытаясь утешить друг друга. Но тишина не удержалась, ибо Цзян Чэн наконец воскликнул: — А что тогда насчёт меня? — Голос его прорезал тишину, словно клинок. Вэй Усянь ошеломлённо повернулся к нему, но Цзян Чэн смотрел не на него. Взгляд его был прикован к Цзян Яньли, острый от боли и некоего куда более хрупкого, сокрытого в глубине чувства. — Ты говоришь, что позволила им обратить тебя в орудие. Что они использовали тебя, — сжато проговорил он и стиснул челюсти. — Думаешь, меня нет? — Глаза Цзян Яньли слегка расширились. — Думаешь, я хотел изгнать его? Что я избрал быть главой Ордена, утратившим свою правую руку? Кому вновь и вновь твердили наши старейшины, наши союзники — так называемые наши сторонники — что либо он, либо Орден? Что, если я не отрекусь от него, мы все падём вместе с ним? — Голос его сорвался, ярость и горечь сплелись так тесно, что не распутать. — У меня не было роскоши надеяться, сестра. У тебя был муж. Дитя. А у меня был Орден, что разваливался, и чаяния, восставшие из могилы. Слова эти врезались в Вэй Усяня, точно удары, но он не дрогнул. Потому что впервые постиг истину. — Я был зол, — с горечью продолжил Цзян Чэн. — И сейчас злюсь. Я ненавидел его — за то, что ушёл, за то, что выбрал Вэней вместо нас. Ненавидел себя за то, что позволил ему уйти. Но я не переставал спрашивать… мог ли быть иной путь. — Затем он повернулся, и по-настоящему взглянул на Вэй Усяня впервые за многие годы. — Я тону, — сказал он. — И ухватился за единственную верёвку спасения, что кто-либо кинул мне. Да, я принял поддержку Цзиней. Что же ещё я должен был совершить? Ты оставил нас ни с чем. Мы отдали тебе всё, а ты избрал их вместо нас. Боль в его голосе больше не была скрыта. Она была прямо здесь, обнажённая и разрывающая, и проникла в кости Вэй Усяня, будто ледяная вода. Вэй Усянь открыл рот. И снова закрыл. Слишком многое хотелось сказать — слишком много прошло лет, вместивших молчание и крики, и горе, которому не было исхода. Но он взглянул на Цзян Чэна и тихо промолвил: — Тогда перестанем позволять другим решать, кто мы друг для друга есть. Цзян Чэн уставился на него на долгий, затаивший дыхание миг. Затем, без слов, он отвёл глаза. И, возможно, на этом бы всё и завершилось. Но заговорил Лань Ванцзи. Голос его прозвучал в тишине, будто колокол, в который ударили через силу. — И он возвратил тебе всё. Все повернулись. Лань Ванцзи смотрел на Цзян Чэна с тихим огнём в глазах. — Без него не осталось бы Ордена Юньмэн Цзян, о котором можно было бы и говорить. Сердце Вэй Усяня ёкнуло. — Лань Чжань — нет, — сказал он, голос был низким, умоляющим. Но было уже поздно: Лань Ванцзи не закончил. — Ты обязан Вэй Цин и Вэй Нину долгом жизни, — возвестил он чистым, ясным голосом. — Ему — за спасение твоей жизни. Ей — за то возвращение тебе совершенствования. Вэй Усянь резко вдохнул: — Лань Чжань, не надо… Но правда уже вырвалась. Последовавшая тишина была наэлектризована. — О чём он говорил? — с опаской поинтересовался Цзян Чэн. Но Вэй Усянь видел это в глазах его. Он подозревал. Не вполне, не в подробностях — но семя правды было посеяно, и оно уже проросло. Ужас на его лице был не неверием. Это было осознание. Цзян Чэн покачал головой, нетвёрдо поднимаясь на ноги. — Ты этого не делал, — прошептал он хриплым голосом. Никто не ответил. — Скажи, что ты этого не делал! — завопил он, голос сорвался от ярости и неверия. — Он это сделал, — тихо промолвила Вэй Цин, и тон её был ровен и неколебим. Вэй Усянь замер. Он никогда не хотел, чтобы Цзян Чэн узнал. Не так. Никогда, если мог бы избегнуть этого. Особенно сейчас — теперь, когда у него было новое золотое ядро, будущее. Этой правде не было места в нём. — Ты обещал, Лань Чжань, — произнёс он, обращаясь к своему жениху, боль от предательства звучало в голосе его. Но Лань Ванцзи лишь спокойно смотрел на него. — Я не давал такого обета, — спокойно возразил он. — И он заслуживает знать. Что ты совершил для него. Для Ордена Юньмэн Цзян. Вэй Ин не может нести всякий долг в одиночестве. В его тоне не было ни сожаления, ни извинений. Он сделал выбор и стоял на том. И он был прав: Вэй Усянь никогда не принуждал его клясться, но должен был. Вэй Усянь умоляюще обратился к Вэй Цин. — Сестрица Цин … Но выражение её лица было столь же решительным. — Правда уже озвучена, Вэй Усянь, — сказала она. — Нет смысла это отрицать. Цзян Чэн яростно замотал головой: — Нет. Нет, это неправда. Это невозможно. Вэй Цин не дрогнула, голос её был неумолим, когда она продолжила: — Ты шёл с повязкой на глазах в гору около часа. Слышал звон колокольчиков, затем женский голос спросил, кто ты и как отыскал это место. Ты сказал, что имя твоё Вэй Ин, что ты сын Цансэ Саньжэнь, и что ты утратил золотое ядро. Ты рассказал ей о падении Пристани Лотоса. Дыхание Цзян Чэна пресеклось. — Она спрашивала о твоих родителях, об их кончине. Ты почувствовал нечто сладкое и благоуханное, а затем лишился сознания. Она была точна и беспощадна в своём повествовании рассказе. — Когда ты пробудился на том же месте, внутри тебя ярко пылало новое золотое ядро. То ядро было ядром Вэй Усяня. Комната вовсе замерла. — Я совершила пересадку, — возвестила целительница, не отводя взора. — Помогал мне в этом брат мой, Вэй Нин. Вэй Усянь заставил нас поклясться, что мы никогда не расскажем об этом. Но теперь, когда второй молодой господин Лань уже открыл правду… Я не вижу причин лгать тебе дальше. Слова её пали, будто тяжёлые камни. Цзян Чэн побледнел, точно бумага. Всё его тело трепетало, кулаки были сжаты по бокам, дыхание вырывалось прерывисто. Тихие рыдания Цзян Яньли нарушили тишину. — О, А-Сянь… что же ты натворил? — шептала она снова и снова, голос её сорвался. Он увидел тот миг, когда гнев Цзян Чэна восторжествовал. Хмурый взгляд его бывшего боевого брата углубился. Глаза вспыхнули яростью столь острой, что, казалось, прожигали воздух между ними. — Кто дал тебе право? — прошипел Цзян Чэн, голос его дрожал. — Ты желал умереть, — хрипло, почти умоляюще, прошептал Вэй Усянь. — Я не мог позволить этому случиться… — Это было моё решение! — взревел Цзян Чэн, ярость разрывала его, будто буря. — Я дал обет! — воскликнул Вэй Усянь, отчаяние сорвало его голос. — Госпоже Юй. Защитить тебя. Защитить шицзе. Всем, что имел я…! — А ты? — прервал его Цзян Чэн, грудь вздымалась. Рыдания Цзян Яньли стали громче, прерывистыми и разбивающими сердце. — Ты вечно делаешь то, что желаешь, — с горечью выплюнул Цзян Чэн, ярость его угасала во что-то более тяжёлое: обиду, горечь. Он чувствовал себя преданным. — Тебе никогда нет дела до того, что думают другие. Что думаю я. Чего я хочу. Ты вечно играешь в героя. — Он взглянул на Вэй Усяня с чем-то средним между агонией и отвращением. — И что теперь? Я должен быть благодарен за твою жертву? За то, что ты вечно совершаешь невозможное? За то, что остаёшься золотым мальчиком, даже когда мир пылает? — Слова его лились, будто расплавленное железо. — Полагаю, отец был прав. Ты больше Цзян, чем когда-либо буду я. Он повернулся и без лишних слов выбежал вон, эхо его шагов грохотало в тишине, оставленной им позади. Цзян Яньли рухнула в объятия Цзинь Цзысюаня, открыто рыдая. Супруг обнял её. Потрясённый и безгласный, он смотрел на Вэй Усяня так, будто у того выросла вторая голова. Лань Ванцзи сидел по-прежнему непреклонный, спокойный и неподвижный. Он выглядел тихим столпом правды, что отказывался колебаться. Не дрогнула и Вэй Цин. Она смотрела на Вэй Усяня с гордостью и вызовом, не стыдясь, не сожалея, даже не пытаясь притвориться иначе. Единственным, кто выглядел смущённым и несколько сокрушённым, был Вэй Нин, молча сидевший рядом со своей сестрой. Вэй Усянь взглянул на Цзинь Лина, который, проснувшись, с любопытством смотрел на него большими глазами. Он предположил, что вспышка Цзян Чэна разбудила его. Он мягко улыбнулся и тихо заговорил: — Привет, малютка. Приятно наконец встретиться с тобою. Я твой боевой дядя. Прости, что разбудили тебя. Малыш лишь уставилось на него, широко раскрыв глаза и безмолвствуя. Он был слишком мал, чтобы понять, что происходит, но каким-то образом всё равно выглядел очень внимательным. Цзян Яньли, в конце концов, успокоилась, дыхание её выровнялось. Цзинь Лина снова передали ей — он, казалось, помогал ей ощущать себя твёрдо стоящей на земле. Вэй Цин молча приготовила успокоительный чай и поставила перед нею. Сделав глоток, Цзян Яньли с серьёзностью, что прорезала дымку чувств, будто лезвие, обратилась к Вэй Усяню. — Пообещай мне нечто, А-Сянь, — сказала она, выражение её было решительнее, нежели когда-либо видел он. Он моргнул, ошеломлённый её тоном. — Что, шицзе? — Пообещай мне, что никогда больше не совершишь ничего подобного. Он попытался озарить своё лицо светлой улыбкой, чтобы успокоить её, но Цзян Яньли прервала, его на этот раз твёрже: — Никогда больше, А-Сянь. Он помедлил, затем медленно кивнул. — Никогда больше, шицзе. Даю тебе слово. Цзян Яньли выдохнула, и облегчение нахлынуло на неё, будто волна. Но вскоре лицо её снова омрачилось. — Я благодарна за то, что ты совершил для Цзян Чэна. Орден Юньмэн Цзян никогда не сможет воздать за жертву, что ты принёс ради его выживания. — Нет, шицзе, я… — Дай мне договорить, — резко сказала она. Вэй Усянь вздрогнул от тона её, но умолк. — Ты примешь мою благодарность с достоинством, — продолжила Цзян Яньли, голос её дрожал от накала. — И мы понесём тяжесть долга, возложенного на наши плечи. Как и подобает. — Затем обратилась она к Вэй Цин и Вэй Нину. — То же касается и вас, дева Вэй, молодой господин Вэй. Мы вам обязаны больше, чем можем выразить. Примите нашу глубочайшую благодарность. — Она склонила голову, и Цзинь Цзысюань без колебаний последовал её примеру. — Мы сейчас уйдём, — добавила Цзян Яньли, теперь мягче, и её взгляд снова стал тёплым, когда остановился на Вэй Усяне. — Увидимся после собрания, А-Сянь. И с этими словами она удалилась, а за ней последовал её супруг. Их уход оставил тяжёлую тишину — ту, что остаётся после того, как сказано то, что уже не вернуть. — Вэй Ин сердится? — тихо спросил Лань Ванцзи. Вэй Усянь покачал головой. — Не совсем, — пробормотал он. — Просто устал. — Он медленно поднялся и поправил свою мантию. — Я бы хотел побыть один перед собранием. Чтобы собраться с мыслями. Лань Ванцзи кивнул, понимая без лишних слов. Вэй Усянь вошёл в смежную комнату и мягко закрыл за собой дверь. Он не винил их. Часть его даже была рада, что тайна наконец открыта. Но он устал — глубоко в костях, в душе — и не знал, как теперь быть с последствиями, обнажёнными перед всеми. Тем не менее, он попытается. Он должен быть цельным — присутствовать разумом и духом — ради того, что предстоит.