2 . 7 - H - II . HOG
1 апреля 2026 г., 13:28
Больше в Дуэльный клуб Гарри ни ногой, ни рукой, ни даже мыслью. Возможно, ему стоит прекратить рваться куда-то из чистого любопытства, потому что последствия в виде постоянных взглядов и перешептываний ему не очень нравятся. На него первый месяц в Дурмстранге, когда он заявился там как первокурсник, глядели с такой же частотой, как вот сейчас смотрят в стенах Большого зала. А все потому, что он продемонстрировал невербальную магию. Как будто бы никто ее не видел. Уже начало третьей недели сезона обмена, ученики Хогвартса вместе с ним присутствуют на занятиях ментальной магии мастера Вебера, так какого черта они же и смотрят на него такими глазищами, словно Гарри замахнулся с Авадой на конце палочки?
Он громко садится за стол рядом с Эйриком. Тот никак не реагирует на его резкое и даже громкое появление. Испустив тяжелый вздох, Гарри оглядывается по сторонам — ученики галдят и смешано сидят за столами; мелькают компании, сформированные из разных факультетов и некоторые из них поглядывают на него. Закатывая глаза, Гарри не сразу замечает на себе пристальный взгляд одиноко сидящей Панси.
Шармбатонка не скрывает своего недовольства в его сторону. Пока остальные смотрят с интересом, любопытством, испугом или ужасом, она смотрит на него так, будто он самое ничтожное существо на планете. Гарри грубо протыкает вилкой какой-то пирог у себя на тарелке (откуда он вообще там?) и, выгнув бровь, резко спрашивает:
— Что?
— Думаю, когда уже кончаться эта недель, и я больше не видеть твоя физиономия.
— Просто глаза свои закрой, — не обдумывая бросает Гарри. Он краем глаза замечает, как Эйрик делает вид, что совсем не слушает их разговор, прячась за стаканом сока.
— Знаешь, я так быть рада, что турнир был в прошлый год. Через четыре года я просто не приехать на турнир, чтобы не видеть твой лица. Идыотизм эти ваши игры на ви-жи-ва-ни-э, — она закатывает глаза, а Гарри только усмехается от мысли, что резко пришла ему в голову.
— Ты случайно не в родстве с профессором Снейпом?
— Чьто?
— Ты такая же противная, как и он, да и на лицо вы так похожи, словно точно в родстве состоите, два дня голову не будешь мыть — и уже не отличишь от него. Небось ты должна была учиться здесь. На Слизерине.
Нетрудно ударить в самое яблочко. Каркаров всегда учил его меткости, да вот только Гарри не контролирует ни себя, ни слова, которые льются из него. Мозг сам начинает набирать обороты, вспоминать все крупицы информации, услышанные до этого. У него нет полной картины, но у него точно есть детали, которые остро режут — и это видно по тому, как резко лицо Панси окрашивается в розовый цвет от нарастающего гнева.
Ее рука дергается, и Гарри только может догадаться почему. Палочка Панси вызирает из-за стола, но Гарри не смеет даже невербальный щит наложить в свою защиту. Он пострадает, чтобы Панси пострадала сильнее. Нарушение правила «не колдовать за пределами кабинета» карается ведь. И плевать, что он всегда нарушает это правило.
Разъяренная шармбатонка не успевает пустить в него какое-то заклинание — ее руку резко перехватывают, и все три пары глаз — в числе Эйрика, который просто обедает и наблюдает за всем происходящим — устремляются на откуда-то появившегося Драко. Тот отпускает руку Панси.
— Не делай опрометчивых решений, если не хочешь встретиться с последствиями. Не забывай, что, когда баллы снимаются, мадам Максим узнаёт причину.
Гарри ничего не понимает. Глазами он скользит по абсолютно невозмутимому лицу юноши, пока все мысли медленно начинают концентрироваться только на звучании голоса Драко.
Французский язык оказывает странное влияние: тело, что изначально ощущалось так, будто бы сквозь него вшили множество тонких железных нитей, теперь же ощущалось так, словно эти же нити начали его покидать, оставляя после себя блаженное расслабление с еле заметными следами напряжения.
Эйрик приближается к нему уже так по-знакомому, и Гарри ожидает, что Хольм переведет ему все сказанные Драко слова, потому что весьма любопытно узнать, что именно Драко сказал с таким невозмутимым, но одновременно и весьма серьезным лицом. Гарри весь напрягается в нетерпении, однако у Эйрика совсем другие планы.
— Он как Иван, — шепчет тот на ухо, заставляя Гарри слегка отодвинуться, нахмурив брови. Эйрик воспринимает это как требование объяснений: — Появляется также незаметно.
— Что он сказал ей? — спрашивает Гарри, наклонившись к Эйрику. Не выдерживает.
Тот смотрит на Драко и Панси, которые тихонько переговариваются между собой на французском — о чем-то весьма напряженном, если судить по их хмурым лицам.
— Я ни слова не могу различить, что они там шепчут, — он выгибает бровь, и на секунду Гарри обжигается мимолетным порывом откуда-то взявшейся вины. Наверное, он уже успел надоесть Эйрику со своим вечным «переведи». Словно прочитав его мысли, Эйрик спрашивает: — Или ты про… — Гарри резво кивает, и Эйрик легко бьет себя по лбу. — Он что-то сказал ей… Про… Не делай решения. Типа… Ой, короче, он сказал ей что-то в духе «сначала думай, а потом делай, иначе мадам Максим» что-то там. Что-то там не забывай, что-то про баллы. Ну, хрен знает. Ну… Ты понял.
— Суть уловил, — подытоживает Гарри и отодвигается от Эйрика, кивнув ему. Может, в благодарность, а может, подтверждая, что все услышал.
В голове все эти отрывки начинают смешиваться, а картина дополняться тем самым постным выражением лица Драко. Он выглядел слишком взросло, как для второкурсника. Его французский все еще не вылетает из головы, и голос все еще слышен где-то в глубине, несмотря на то, что Драко уже давно молчит, обедая рядом с Панси, которая только скучающее поедала свое какое-то там французское блюдо, иногда кидая в Гарри странные взгляды.
Правда, Гарри интересует не она с ее постоянными взглядами, а Драко: тот на него совсем не смотрит, и от того ком поднимается к горлу. Неприятный. Будто клеймо, проявляющееся в нем изнутри. Никогда Гарри еще не понимал, насколько может тяжело поступать воздух в легкие рядом с определенным человеком. А главное, что он понятия не имеет, что произошло. Драко стал еще более отстраненный, чем был. Вроде, после дуэли он все еще был обычным… Но тогда, когда сова принесла ему какое-то письмо, Драко и вовсе перестал быть похож на себя.
Куда делась та нервозность? Куда делись те странные и порой забавные заикания на английском языке? Гарри пытался пойти навстречу, начать разговор, но Драко каждый раз говорил, что он не знает слов и просто начинал молчать, не пытался как-то объяснить смешными движениями, как было на первом курсе. Может, Эйрик прав, и в Шармбатоне им как-то промыли мозги, сказали не общаться с дурмстрангцами, или Драко считает его страшным? Особенно после Дуэльного клуба.
Гарри угрюмо утыкается в свою тарелку. То, что было на ней, в его глазах превращается во что-то отвратительное и несъедобное, он даже думать не может о том, чтобы запихнуть это в себя, не то, чтобы просто смотреть. Тело уже готовится дать заднюю — отодвинуть тарелку, схватить сумку и встать из-за стола, уходя на занятия. Получается только первое. Гарри отодвигает тарелку — и в следующую секунду рядом с ним громко садится Гермиона со своими ужасающе пышными волосами. Ей приходится немного отодвинуться от Гарри, чтобы те его не касались.
Шармбатонцы, словно это в их крови, синхронно морщатся и оглядывают Гермиону с головы до рук — как стол позволяет. Она всем приветливо улыбается и начинает успокаивать свое дыхание. От нее так и искрит эмоциональность — чем-то очень взбудоражена. Гермиона даже не приветствует никого (наверное, потому что они видятся на всех занятиях), а сразу начинает:
— Я никак не могу найти в книгах этого, — она выпрямляется и весь ее взор падает на Драко с Панси, — учат ли в Шармбатоне хоть чему-то приближенному к боевому? У вас есть Защита от темных искусств?
Драко все также молчит. Складывается ощущение, что он не заговорит, пока к нему лично не обратятся.
Панси фыркает. Это звучит высокомерно, даже несмотря на то, что на лице ее какая-то дружелюбная улыбка. У Гарри каждый раз в голове случается столкновение противоположного. Он никогда не сможет понять Панси.
— Зачем нам в школе учить что-то боевое, есль для этого быть специальный академия? Кто желает быть боевой — той изначаль идти туда. — Она замолкает, смакуя на вкус свое превосходство и владение информацией. Драко слегка наклоняет голову в ее сторону и что-то шепчет. Панси на секунду теряет лицо, когда брови в немом удивлении немного дергаются. — И… У нас изучаться защита. Только не от темных искусств. На старших курсы просто учить защитный заклинание.
— Тогда каким образом Драко немного смыслит в дуэлях? — мгновенно спрашивает Эйрик, а Гермиона щелкает пальцами в знак согласия и загорается от того, что ее мысли прочли.
Драко, однако, не спешит отвечать. Сначала он отпивает со стакана немного сока, затем смотрит в него, помалкивая, и, когда любопытные взгляды, прожигающие его, становятся невыносимыми, бесстрастно роняет:
— Репетиторы.
И все. И больше ни слов, ни звуков, о которых Гарри уже начинает мечтать.
Все это время он смотрит в никуда. В руках вилка. Он так и ковыряет свой пирог, не в силах впихнуть кусок. Горло раздирает от неясной горечи. Ему в какой-то момент становится так гадко. Мерзко. Не хочется быть в этих стенах, не хочется утопать в галдеже, что царит вокруг. Все активно общаются, шумят, нет толковой тишины, которая требуется от студентов Дурмстранга, и в какой-то степени Гарри нуждается в той тишине и контроле, которые есть в его родных стенах. Ему так хочется не бояться использовать природную для себя магию. Ему хочется, чтобы Драко принял эту часть в нем, потому что сейчас стыд за то, каким он является, начинает душить. Почему Драко не смотрит на него? Почему он такой тихий и безэмоциональный? Почему он просто не может обратить на него, Гарри, внимание?
«Со мной что-то не так?»
Вечно крутящийся в голове вопрос, не дающий Гарри спать последнюю неделю. Он не сразу замечает, что к нему обращаются. Только после толчка, разум его приходит в себя, и он вдруг оказывается в Большом зале, в окружении нескончаемых громких разговоров и мерзких непрекращающихся взглядов.
Гермиона таращится на него, а между бровей пролегает хмурая складка.
— Гарри, — зовет она немного громче нужного, словно уже знает, что, сделав тон тише, не докричится до него, — ты идешь на ментальную магию?
Он морщится от ее голоса.
— Да, — слишком резко отвечает он, и поднимается из-за стола всеми силами стараясь не смотреть в сторону Драко.
Выходя из Большого зала, он хотел почувствовать на себе холодок — след от взглядов Драко. Но почувствовал только накатывающее опустошение. Оно усиливалось с каждой секундой, пока он сидел на занятии мастера Вебера. В какой-то момент мастер для него стал несколько раздражающим. Раннее всегда дружелюбная улыбка и ровный тон голоса успокаивали, но сейчас только напрягают, пряча за собой истину. Раздражение только сильнее чешется под кожей, когда Гарри думает о том, что мастер Вебер подал идею поставить его против Драко.
Магия не поддается его контролю.
Невозможно сосредоточиться: все мысли витают где-то вокруг Драко, никак не вокруг кубика льда, который нужно растопить с помощью согревающих невербальных чар.
Каким-то образом, когда Гарри уходит в себя, кубик все же растаял. Но непонятно от чего именно — от его чар или от чар вокруг.
Возвращаться в комнату невыносимо, потому что часть ее напоминает о Драко. В комнате пусто. Нет никого. А потому Гарри пользуется возможностью и подходит к столу Драко. Просто, чтобы посмотреть. Нет надежды, что он найдет все ответы на свои вопросы. Нет ничего. Просто стол, напоминающий ему о Драко, который каждый вечер что-то за ним пишет, учит.
И письмо.
Написанное на французском. С большим количеством троеточий, словно кто-то словесно задыхается. Словно какое-то горе пришло и слов не хватает, чтобы выразить, описать все происходящее. Почерк рваный — неясно, от тревоги, от того, что такова каллиграфия языка или все же это кое-что индивидуальное.
Гарри не смеет трогать письмо.
Оно само смотрит на него.
Лежит открытым на столе, как будто бы тот, кто его читал, резко бросил и вышел из комнаты, не желая больше это письмо видеть. Или оно лежит так, потому что читатель его знает, что никто не сможет понять смысл письма, кроме него самого.
И ведь это была правда.
Даже Эйрик, понимающий французский немного, не может на нем толком ни читать, ни писать, ни уж тем более переводить письма. Да и это было бы неправильно: вот так врываться в чужое пространство и хватать чужое письмо.
Гарри уже ворвался в чужое пространство — он стоит над чужим столом, смотрит на чужое письмо, оглядывает чужую кровать небесного цвета, и прикрывает глаза, тяжело вздыхая.
Сразу на уме возникает шармбатонец.
Сразу мерещится бледная кожа и белая макушка.
А сердце странно замирает.
Гарри выходит из чужого пространства, вдруг почувствовав себя таким мерзким и ужасным, что лег на кровать, накрывая подушкой голову.
Спрятаться.
Хочется спрятаться.
Однако, услышав, что в комнату кто-то входит, Гарри машинально поднимает голову и встречается взглядом с Драко, чьи глаза на секунду удивленно округляются, а брови вздымаются вверх. Гарри садится на кровати, подгибая под себя ноги. Обняв подушку посильнее, он отводит взгляд куда-то в сторону, чтобы не смотреть на Драко. Их кровати близко. Гарри может сделать какую-то глупость, потому что ему достаточно протянуть руку, чтобы прикоснуться к Драко.
Он этого не делает.
Только сильнее пальцами вжимается в подушку.
Присутствие Драко заметно благодаря запаху в комнате — он в мгновение становится свежим и прохладным. Мурашки от этого по коже.
Кровать неприятно скрипит под весом, нарушая тишину. Гарри поджимает губы, думая, стоит ли что-то предпринимать или оставить все как есть — вот так, на неясной грани, когда ты не знаешь, почему все так резко изменилось, когда ты можешь только предполагать и не можешь быть уверенным в своих теориях.
Тишина комнаты разбавляется звуками пергаментов. Драко убирает на столе все ненужные бумаги, в том числе и письмо, которое держит несколько минут, и только когда Гарри поднимает на него глаза, резко сминает его в несколько раз и откладывает.
Сейчас или никогда.
Один болезненный удар или яд, убивающий на протяжении долгого времени.
— Драко, — зовет Гарри. Голос его предательски надламывается. Не так как стоило бы. Он не должен был надламываться и выдавать его мелкую дрожь в теле. Драко словно не слышит. — Драко, — тот медленно поворачивается к нему, и Гарри замечает на лице пустоту. — Поговори со мной.
— У тебя случится что-то?
Да. Ты.
— Что случилось у тебя? — возвращает Гарри вопрос, глядя прямо в серые глаза. — Ты сам не свой в последнее время.
Драко вздыхает. Одно из двух: не хочет говорить или не знает перевода.
Прошу, не знай перевода и переспроси.
Пожалуйста.
— Скажи другое… я не понять, — просит Драко, садясь на свою кровать. Он не повторяет напряженной позы Гарри. Наоборот — садится на самый край, ногами упирается в пол, а плечи неестественно для него угрюмо опущены, спина сгорблена, словно от непосильной ноши, а синяки под глазами вдруг оказываются слишком заметны. Драко не выглядит на свой возраст. Так выглядят уставшие от жизни взрослые.
Гарри, как бы сильно его грудную клетку не сдавливало, вдыхает воздух и говорит чуть громче:
— Что у тебя случилось? Ты не есть ты.
Драко только сильнее сутулится. Он о чем-то долго думает. Борется сам с собой. Взвешивает, стоит ли говорить или нет. И под напором Гарри, под его встревоженным взглядом, ломается, отводя взгляд в сторону.
— Я хочу домой, — признается он тихо, заламывает пальцы, трет их, и Гарри замечает это. Хочется протянуть руки, но те впиваются в подушку на коленях не в силах даже дернуться. Молча смотреть на Драко — неправильно, вот только Гарри не знает, что сказать. Сказать «я тоже»? Драко продолжает, завидя заминку Гарри: — Отец плохой. Болезнь. Мне страшно.
Изначально неправильное предложение Гарри воспринимает не за истину. Думается изначально, что отец Драко что-то сделал ему, но нет. Отец Драко чем-то болен. И, видимо, в письме именно это и было: известие о том, что отцу Драко становится хуже.
Что говорить? Что говорить? Что говорить?
— Можно… — неуверенно говорит Гарри, морщась от того, как ужасно звучит его голос. Убирая подушку, он повторяет позу Драко, движется к нему. — Можно тебя обнять?
— А?.. Можно что? Слово.
Сглатывая, Гарри делает то, что даже не обдумывает в голове для начала. Он встает с кровати, берет Драко за ладонь очень осторожно, будто бы безмолвно прося разрешения, а когда тот следом поднимается на ноги и между ними почти не оказывается свободного пространства, — обнимает его. Аккуратно руками обвивая худое тело, Гарри прижимает его к себе, чувствуя кожей, насколько же Драко холодный.
— Объятия, — тихо шепчет он куда-то в блондинистые волосы, не отстраняется, смотрит, как, и так хрупкая прическа Драко, портится. Кандзаси, шатко закрепленная на волосах, просто падает на пол, а волосы Драко рассыпаются, щекоча слегка кожу.
Драко прижимается к нему сильнее, и воздуха становится в легких так мало, что Гарри неосознанно задыхается. Не от нехватки воздуха, нет.
От каких-то чувств.
***
Последняя неделя в Хогвартсе. Еще несколько дней и уже стены Дурмстранга будут насыщать своими магическими импульсами и чувством безопасности. В Хогвартсе есть подобные импульсы, только они весьма слабые, почти неощутимые, и Гарри готов спорить с теми, кто назовет Хогвартс безопасным местом. По его мнению Дурмстранг самый безопасный, благодаря чарам сокрытия, благодаря тому, что он окружен горами, лесами, непроходимыми снегами и морем. Закроем глаза на чудовищ в лесу, в море и горах, что прячутся в пещерах и на дне. Закроем глаза и на то, что студенты охотятся на этих чудовищ и часто получают травмы (не просто часто, а всегда). Гарри смотрит на ясное небо над головой. Погода сегодня удивительно солнечная как для медленно подходящего декабря. Мало верится в то, что бывают солнечные дни в ноябре. Быть такого не может. Заходя в теплицу на урок травологии, Гарри сразу морщится от запахов земли, что резко ударяет в нос. Слышатся запахи пыли, листвы и чего-то еще не очень приятного для нюха. Для кого как — Гарри закрывает нос, прямо как это бесцеремонно делает Драко, сильно морщась, в то время как Эйрик вдыхает этот ужасный запах во всю грудь. — Буду скучать по урокам травологии, — с блаженным вздохом заявляет он. На это высказывание Гарри только сильнее морщится. — Худшего урока в жизнь не быть, и-у, — в нескольких шагах от них раздается голос Панси, которой Драко помогает натянуть защитные желтые рукавицы. — Как же я счастлива знать, что больше не столкнусь с этим уроком. Надеюсь, и с этой школой тоже, — слышит Гарри речь на французском. Панси так кривит лицо, что он без труда может догадаться о чем речь. Драко хмурится только слегка — непонятно, он так молча с ней не соглашается или он в целом не в восторге. По крайней мере, Гарри тоже не в восторге. Ему хочется выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Урок, проходящий в теплице, его желаний не учитывает. Да и в целом учеба желаний студентов (ничего не делать) никогда не учитывает. Натянув на себя рукавицы, Гарри медленно начинает ощущать нарастающее желание чесать все свое тело. Этот гребаный плащ, надетый, чтобы земля не попала на одежду, и массивные рукавицы по самый локоть вызывают у него приступ чесотки, а вишенкой на торте (где он это выражение позаимствовал вообще?) является запах, стоявший вокруг. Дерьмо. Во всех смыслах этого слова. Приходится смириться. Даже смирившись, раздражение не уступает. Эйрик выглядит таким довольным. Интересно, почему. — Доброе утро, дети, — большая тетя — как ее там звать-то, Гарри опять забыл — встает прямо напротив какого-то ящика с черной землей, где торчат довольно-таки красивые листочки. Неплохие. Но, кажется, с подвохом, потому что коробка с мягкими наушниками не просто так присутствует. — Сегодняшняя тема: Мандрагоры. Кто знает… Гарри вздрагивает от неожиданности, потому что Эйрик с эмоциональной уверенностью резко поднимает руку. — Да, мистер…? — начинает профессор. — Хольм, — резко выпаливает он. — Мандрагора непростое растение. Оно отличается от остальных тем, что имеет одну особенность — это корень, который выглядит как маленький человек. Очень легко заметить немного неодобрительный взгляд Гермионы и немного расстроенный взгляд одного из гриффиндорских парней. Гарри не помнит его имени, но что-то было на «Н». — Очень хорошо, — кивает профессор, — впредь не перебивайте, пожалуйста. — О, простите, — с легкой каплей сожаления отвечает Эйрик. Поразительно, как Эйрик легко замолкает, больше не смея даже пытаться что-то сказать, хотя Гарри замечает, как тому хочется больше рассказать. И где Эйрик вообще ее перебивал? Что-то Гарри вообще тут не нравится. — Кто дополнит мистера Хольма? — спрашивает профессор. Гермиона поднимает руку. Это настолько неудивительно, что сбоку от себя Поттер слышит фырканье. Судя по всему, оно принадлежит Драко. Мысленно Гарри с ним соглашается, потому что в фырканье того ясно читалось скептическое «неудивительно». Гермиона каким-то образом знает все, касаемо учебы. — Когда растение выдергивают из почвы, оно начинает громко плакать. Плач юной мандрагоры может оглушить на несколько часов, а взрослой — убить. — Очень хорошо, десять очков Гриффиндору. Гарри и Эйрик синхронно хмурятся. Им никогда не привыкнуть к тому, что здесь иная система баллов. Если в Дурмстранге каждый сам за себя и свои баллы имеет благодаря своим заслугам, то здесь очки — не только твоя заслуга, даже если только благодаря тебе они и появляются: это заслуга факультета. Бесячие какие-то правила. Ко всему прочему у них еще и отдельные оценки. Это же неудобно: заработать себе оценки и дополнительно своему факультету. Глупость. В Дурмстранге намного удобнее. Сделал что-то — вот тебе твои баллы. Написал эссе отлично — баллы идут туда же. Ответил на уроке хорошо — это только твоя заслуга и твои баллы! Не описать радость Гарри от того, что их не определили к каким-то факультетам, и заработанные баллы идут в систему их школ. Сегодняшний урок был с гриффиндорцами и пуффендуйцами. К последним профессор относится с какой-то материнской любовью практически. Раздает баллы даже за самые убогие ответы. Поразительно, что Драко и Гермиона одновременно скалятся от какой-то несправедливости, потому что Драко тоже ответил на какой-то вопрос и довольно развернуто, хотя немного и непонятно из-за акцента. Баллы ему, кстати, не дали. Как и Эйрику, который и вовсе опустился до молчаливого презрения в сторону профессорки. Гарри-то все равно, он витает в облаках, ни черта не зная из темы, и просто иногда дергает листочки растения перед собой, пока профессорка недовольно не гаркает: — Мистер Поттир, — едко пищит она, — нельзя так делать с листьями мандрагоры. Гарри, округлив глаза от неожиданности, пятится в ее сторону. Палец от листка он не убирает — наоборот, напоследок его дергает под недовольные взгляды студентов в желтой форме и только тогда, демонстративно закатив глаза, говорит: — Я Поттер. — Мистер Поттер, минус десять баллов за отвратительное поведение. О. Каркаров будет в ярости. Ну, радует, что его фамилию хотя бы при снятии баллов правильно говорят. Почему-то все профессора, кроме Макгонагалл и Снейпа (правда, он «П» выговаривает так, словно стреляет чем-то), взяли себе за привычку неправильно выговаривать его фамилию. От их слов так и сквозит запах желчи, будто Гарри им что-то не так сделал. — Вроде ничего такого не сделал, — тихо говорит Эйрик, — а она баллы минусует. — Потому что она быть декан желтых, — вклинивается в разговор Панси, также тихо шепча. Гарри хочет лишится слуха. — Всем в радость баллы не дать и минус, а своему факультет так сразу за красивый глаза, — едко гримасничает она. — Ты права, — легко с ней соглашается Эйрик, и Гарри чувствует себя почти оскорбленным. А еще он ни черта не понял, что та языком налепетала. — Может, вы перестать говорить?! — раздраженно шипит в их сторону Драко, который вальяжно бедрами упирается о столы с горшками, стоящие позади. Расслабленно вздохнув, Гарри мысленно благодарит того. В который раз уже? Следующий час профессор рассказывает, что им нужно делать: надевать наушники, доставать аккуратно мандрагор с ящиков и пересаживать тех в горшки. Также она сказала быть очень осторожными, чтобы никого случайно не оглушило. Гарри достаются красные меховые наушники, отчего он несказанно доволен, Эйрику же достаются серого цвета, Панси на себя забирает зеленые, а Драко достаются розовые, потому что другие цвета разобрали, и Панси, откровенно над ним насмехаясь, вручила оставшиеся наушники розового цвета. Одни гриффиндорцы чуть не подрались за то, чтобы не надевать такие же. Драко, всем видом показывая, что ему плевать, закатил глаза и вырвал из рук хихикающей Панси эти гребаные наушники. Как бы он ни пытался сделать вид, что ему все равно, предательский румянец выдавал его на раз-два. Гарри тихо про себя фыркнул, но каким-то образом, Драко это услышал и бросил в него неодобрительный взгляд. Пересаживать мандрагор оказалось занятным делом — Гарри нравилось вырывать их из земли, а затем наблюдать за тем, как они истерически воют и дергают своими сморщенными ножками-ручками. Это оказалось забавным. Что более забавным было — так это то, как их было пересаживать. Они были изворотливые, ужасные и не поддавались никаким напорам. Весьма азартно. Растение Драко даже укусило его за палец, и Гарри, еле сдерживая смех, чуть не выпустил свое существо из рук. Оно вырывалось так рьяно, что дурмстрангец не побрезговал применить чуточку силы и жестоко пересадил растение в горшок (за это его по головке не погладили и отняли еще пять баллов). Плевать уже на эти баллы. Плевать, что Каркаров будет не в восторге. Все равно теперь баллы никак не понадобятся в этом полугодии. Гарри уже здесь, в Хогвартсе, его погоня за баллами оправдалась, поэтому переживать за каждый минус ему уже придется на следующем курсе перед сезоном обмена. Тем не менее, Гарри справляется со своим заданием и просто уже наблюдает за тем, как Эйрик осторожно пересаживает неугомонное растение в горшок. Так бережно и с легкой улыбкой, что день вдруг становится чуточку лучше. Еще лучше он становится потому, что шармбатонцы не в силах пересадить своих мандрагор. Профессорка говорит (кричит) Гарри помочь тем, чтобы он не стоял без дела. Конечно, ему сначала пригрозили наказанием, если он еще раз применит силу к листьевой бедняжке, но он так часто слышит угрозы наказаниями в Дурмстранге, что нисколько не пугается быть наказанным. Наоборот. Иногда он задумывается, какую пакость нужно сделать, чтобы его в наказание отправили в Запретный лес. Уж больно тот не покидает его мысли. Хочется узнать, почему же тот так запретен и опасен, как о нем отзываются. — Давай помогу, — говорит он, подходя к Драко из-за спины. Драко осматривается по сторонам, наверняка не расслышав толком, что там Гарри тихо промямлил. Его облегченный вздох говорит о том, что он определённо рад нагрянувшей помощи, поэтому отступает в сторону, крепко держа мандрагору за стебли. Гарри немного возится с горшком. Он не забирает на себя основною работу Драко — только помогает с землей, а Малфой уже самостоятельно пересаживает буйное растение. Гарри помогает аккуратно накрыть его землей, и громкие крики больше не слышатся. Драко приводит дыхание в порядок, и чуть ли не по инерции снимает с себя наушники. Конечно, Гарри не дает ему это сделать, резко хватая за ладони и указывая взглядом на других студентов, которые все еще расправлялись с орущими мандрагорами. Снять сейчас наушники — небезопасное дело, может оглушить. В ответ на свое благородство Гарри получает немного испуганный взгляд. Эйрик тоже вскоре заканчивает, и, немного раздражаясь от результатов Панси и ее отношения к живому существу, сжалившись (над мандрагорой), помогает девушке с заданием. Им неохотно выдают баллы. Драко и Панси по пять баллов, потому что те без помощи не справились, Эйрику десять баллов за прекрасный результат, Гарри баллы даже не планируют отдавать, он остается без них. Как только профессор отворачивается от них, он закатывает глаза и цокает языком, на что Драко фыркает не без улыбки. Хоть что-то сегодня хорошее в этом дне. Уже выходя из теплицы, Гарри, немного погодя, обращает внимание на Эйрика, который резко стал серьезным, глядя куда-то в землю. Отрываясь от толпы и шармбатонцев, Поттер направляется к нему, а затем осторожно спрашивает: — Эйр, ты чего? — Пауки, — не отрывая взгляда от оконной рамы теплицы, отвечает тот. — Они снова все идут в сторону леса. И никто не знает почему. Я еще раз спросил у Гермионы, но она сказала, что поищет в библиотеке, и ничего не нашла. Я спрашивал у лесничего, и он только прогнал меня, сказав, что это не мое дело и это слишком опасно. Он явно что-то знает. Как же я хочу узнать причину такого поведения пауков! — почти стонет от отчаяния Эйрик. Гарри закидывает ему руку на плечо и говорит в самое ухо: — Как насчет того, чтобы пробраться после отбоя в лес? — предлагает он, растягивая губы в усмешке. — Хочешь нарушить правила? — Эйрик щурится. — А когда не хотел? — хмыкает Гарри, невольно вспоминая все свое детство в замке. — Ищем плюсы: ты поймешь поведение паучков, а я, наконец, пойму, почему лес называется Запретным. — Кстати, да, мне теперь тоже интересно, почему он Запретный. — Дело в пауках, — сильнее разжигает огонь Гарри, чувствуя колючий азарт на кончиках пальцев. — Ладно, — шутливо цокает Эйрик языком, — уговорил. Гарри довольно прячет руки в карманы и делает вид, что ничего такого не произошло, хотя несколько учеников на них покосились, в чем-то заподозрив. Понятное дело: они случайно оторвались от толпы да еще и о чем-то подозрительно шептались. Уж больно подозрительно на них смотрит именно Панси, которая, сощурившись, берет Драко под руку как ни в чем не бывало и ведет куда-то вперед, подальше от них.***
Гостиная опустошенная: многие уже давно легли спать в последствии отбоя, несколько студентов еще сидели в мягких креслах, однако ретировались, как почувствовали усталость. Гарри, все это время сидящий на подоконнике, глядя из окна на звезды, переводит взор на мирно сидящего Эйрика в кресле — тот увлеченно читает какую-то книгу. Нетрудно догадаться, о чем она: рисунок паука выдает содержимое. Затем Гарри смотрит на Драко. Тот сидит на полу, читая ту самую книгу с переводом с французского на английский и наоборот, что там можно вычитать — непонятно. Белоснежные волосы Драко тем временем перебирает Панси. Она аккуратно их расчесывает, заплетает в легкую, небрежную косу, из-за чего Гарри чувствует некий укол зависти. Ему хотелось бы узнать, какие на ощупь длинные волосы Драко. Когда Гарри обнимал Драко, в голове не было и мысли прикоснуться к волосам, но сейчас в уме зияет ужасающее чувство упущения. У него был шанс. Он его проебал. Поджимая губы, Гарри отворачивается обратно к окну, обратно к звездам, что уже не привлекают его внимания: он начинает предполагать, какие же могут быть на ощупь волосы Драко. Сначала, мельком бросив взгляд на руки Панси, Гарри прикрывает глаза, обдумывая. Волосы в ее руках рассыпаются воздушными волнами. Они тонкие. Не пушистые. Возможно, они будут не мягкие, а словно гладь, как тонкий лед, по которому проводишь рукой. Гарри только позволяет себе задуматься поглубже, как вдруг резко свой же разум дает ему оплеуху. Нельзя думать о таком, настолько часто. Это, как минимум, странно по отношению к Драко как к его другу. Почему-то таких мыслей рядом с другими друзьями Гарри не испытывает. Поэтому, испугавшись своего же воображения, Гарри резко соскакивает с подоконника. Никто не обращает на него внимание, пока он резко не бросает Эйрику: — Все. Пошли. — Что? — удивляется Эйрик, когда его резко вырывают из чтения. — Уже? — Куда вы? — недовольно и подозрительно щурясь, спрашивает Панси. Гарри пожимает плечами, не глядя на нее. Нужно сосредоточиться на Эйрике, чтобы странные мысли не начинали пускать корни в его разуме. — Нарушать правила, а то скучно как-то, — как можно беспечнее отвечает Гарри, как словно говорит о погоде, а не о гребаных нарушениях правил. — Вы быть идиотс? — скептично выгибает бровь Панси, выпуская сделанную прическу Драко из рук. Поттер переводит недовольный взгляд с нее на Драко, что сидит то ли с постным, то ли с полусонным лицом, наблюдая за всем этим молча. — Гарри, — со вздохом и легким раздражением подает Эйрик голос, — никто не должен был этого знать. — Да брось, — Гарри игнорирует выжигающий взгляд Панси как может, — как будто бы шармбатонцы рискнут нарушить правила и выйти в коридор после полуночи, чтобы на нас настучать, — благовенно растекается он в усмешке, но на секунду укалывается о собственные иголки. Улыбка мгновенно исчезает с его лица, когда он вспоминает, что Драко вообще-то тоже шармбатонец, и этот комментарий, по сути, бьет не только по Панси. Драко молча отворачивается от них всех. Его молчание начинает вводить Гарри в легкую панику. — А вот и выйдем! — возмущается Панси, и Гарри преисполняется непонятным ядом. Мерлин, эта шармбатонка умудряется вывести его из себя одним только своим видом. Каркаров был бы в ярости, узнай он, что Гарри легко выходит из себя и не сохраняет и капли хладнокровия, плюясь оскорблениями в сторону девушки. Преподаватель этики и моральных норм по головке его не погладит, скорее беспощадно ударит. В дурмстрангцах пытаются воспитывать джентельменскую черту, потому что умение расположить к себе человека своим очарованием и нарисовать себе прекрасную репутацию — прекрасный инструмент. Как жаль, что Гарри ничтожен в подобном. — Кишка не тонка так рисковать своей репутацией? Только представь: лучшая шармбатонка своего курса нарушает правила вместе с дурмстрангцами. Как же это ударит по репутации в школе, а? Гарри явно не умеет следить за своими словами. Да что с ним такое творится?! Почему его рот говорит какие-то просто нереально отвратительные вещи?! Почему он просто не может держать язык за зубами?! Прямо сейчас он мысленно дает себе оплеуху, потому что, черт возьми, практически оскорбить лучшую подругу в обществе Драко, с которым отчаянно хочется подружиться — самое, блять, идиотское, что Гарри мог сделать, и он это, идиот, сделал! Как же Гарри ненавидит себя за неумение контролировать свои же импульсы. Он потирает лицо, а затем сталкивается с выражением лица Эйрика — полнейшее недоумение и откровенный вопрос в глазах, смешивающийся с еле читаемым «ого-го». Эйрик несколько улыбается. Ему-то абсолютно плевать, какими словами разбрасывается Гарри, пока это не касается Эйрика и его близких. — Это было жестоко, — без какого-либо укора мягко говорит Эйрик, откладывая книгу на стол, не боясь, что ее кто-то возьмет. — Это быть правда, — резко подает голос Драко, так и не оборачиваясь к ним. — Охренел?! — взвизгивает Панси, гневно глядя на того. Снова этот гребаный французский. Гарри сдерживает в себе тяжелый вздох и мысленно начинает думать о том, существует ли заклинание, которое вобьет в голову идеальные знания языка, ибо он уже медленно сгорает от того, что иногда не может понимать то, о чем общаются эти двое. Малфой, напротив, выглядит таким непринужденным, что Гарри невольно опускает плечи, начиная глубже дышать. — А что? Он прав. Если пойдешь с ними и, не дай Бонаккорд, тебя поймают — об этом узнает весь Шармбатон. И слухи будут ужасные. Ты же себе репутацию идеальной ученицы выстраиваешь чтобы что? Чтобы подорвать ее? — Ненавижу, когда ты прав. Но… Черт, мне в горле сидит эта идеальность еще с прошлого года, — она пальцем так яростно показывает на свое горло. Гарри только суть уловить может. — У меня еще есть пять лет, поверь, то, что я сделаю сейчас, может быть самым малым моим негодяйством, — она хитро улыбается. — Так что я еще успею подорвать и обелить себе репутацию раз сто. Эта штука неустойчива. Сегодня ты Избранный, которого все любят, завтра — мишень для побоев и насмешек. Так что к черту! Здесь нет мадам Максим, нет старосты, и шармбатонке, которая придумает легенду как дурмстрангцы ее заставили это сделать, поверят охотнее. Потому что мы, по крайней мере, святые и безгрешны, в отличие от некоторых, — последнюю фразу она говорит на английском так уверенно и без толковых ошибок, что мимолетный холодок пробегается по спине. Эйрик присвистывает. — Десять галеонов за то, что ты не сможешь дойти с нами аж до самого выхода из замка, — тут же предлагает Эйрик, продолжая спокойно и даже мило улыбаться. Этот черт знает вдоль и поперек разговор шармбатонцев и не говорит же. Гарри надеется всей душой, что этот азартный блеск в глазах Эйрика — намек на то, что он желает проучить Панси за ее же слова. Какие там слова — Гарри в душе не гребет, но явно какие-то такие, которые не оставляют Эйрика в стороне. — Ха! — вскакивает Панси на ноги. — Легко! Драко, недовольно косившийся в ее сторону, закатывает глаза, а следом моментально хмурится (Святой Мантер, сколько можно хмуриться? Морщины появятся), глядя то на Эйрика, то на Гарри. — Зачем вам идти… Выход…? — Драко, несмотря на малые знания в языке, все равно звучит так, будто он староста, который ловит их на нарушении правил и уже собирается снимать баллы с рейтинга. Гарри и Эйрик переглядываются. Последний явно бросает в Гарри взгляд а-ля сам разбирайся. Поттер, как бы то ни было, пожимает плечами и пытается выглядеть совершенно непринужденным, когда Панси уже направляется в их сторону. — Мы просто на ночную прогулку идем, подышать свежим воздухом? — нервно улыбается Гарри. Ложь довольно тяжело соскальзывает с его языка, но все же соскальзывает. Драко щурится. — Отвратительней лжи я еще не видал, — бурчит он на французском. Эйрик от его фразы фыркает, и Гарри просто пиздец как остро нуждается в немедленном понимании сказанного. — Что он сказал? — шепчет Гарри на ухо Эйрику ужасающе тихо и быстро, чтобы их маленький грязный секрет не раскрыли. — Что ты отвратительный лжец, — также тихо со смешком отвечает Эйрик, а после уже нормальным голосом спрашивает: — Идем? — Меня подождать! — подбегает к ним Панси. — Ты серьезно?! — чуть ли не пищит Драко. С тем, как он выговаривает «Р», это не может звучать укором. Гарри улыбается уголком губ. — Десять галеонов, Драко! — оказывается Панси легко брать на спор. Неужто реально нарушит правила ради какой-то забавы? Ну, возможно, у шармбатонцев и правда кишка не тонка. А Панси вообще поняла, что такое «кишка» из его уст или проигнорировала, потому что не знает? Наверное, второе. Шармбатонцы, к превеликому сожалению Гарри, вновь переходят на французский. — Я дам тебе сто галеонов во Франции, если захочешь, зачем тебе это делать?! — Бунт сладок. Гарри так надоело ничего не понимать, что он уже медленно оборачивается к выходу, напоследок бросив взгляд лишь для того, чтобы проверить, не идет ли за ним Эйрик. Панси, делая шаг к дурмстрангцам, продолжает беседу с Драко. — Ты просто не представляешь, какой бранью я хочу сейчас выразиться, — что-то недовольно бормочет тот. — Не сдерживайся. Адье! — бросает она и увязывается за дурмстрангцами, полная импульсивного энтузиазма. Гарри позволяет себе раздраженно поморщиться, а затем допустить мимолетную мысль, точно ли стоит сейчас вырываться за пределы гостиной, где их с большей вероятностью могут поймать. Не успевает он раздуть эту мысль — Эйрик уже вытягивает его из открывшегося в коридор прохода и тянет на себя. Панси, еще полыхая странным азартом, следует за ними, с легким интересом осматривая коридоры, которые поглощает темень. Гарри зажигает Люмус и отпускает летающую сферу витать около них. Эйрик тут же быстрым шагом выходит в главный коридор, почти что оставляя остальных позади, но Панси и Гарри догоняют его спустя полминуты. Паркинсон все время оглядывается по сторонам, будто бы ее могут поймать вот-вот, или кто-то собирается выскочить из-за угла, и она морально готовится просто скинуть всю вину именно на дурмстрангцев. Гарри со скукой потягивается, зевая, и следует за Эйриком. Тот колдует какое-то заклинание, которое Гарри не знает. — Что это? — спрашивает он, глядя на золотой магический сгусток в воздухе — толстой ниткой он медленно заворачивается в спираль, а после нитка просто исчезает, завязавшись в клубок. — Заклинание для игры в прятки. Мама создала его, когда папа предложил сыграть в магловскую игру, — говорит Эйрик, легонько улыбаясь. — Указывает в какой стороне ближайший человек, которого ты не видишь. — Научи меня ему, — требует шепча Гарри, как будто бы это самая заветная тайна. Он совсем забывает про Панси, а та, как назло, напоминает о своем существованием, толкая его в плечо, словно в коридоре места мало. — Да просто скажи «stamina aurea», заклинание уровня восьмилетки, — фыркает Эйрик, а затем сбоку слышится это же заклинание, только с уст Панси, которая вдруг решила проверить свои навыки в колдовстве и наколдовала уже знакомую золотую нитку, конец которой никуда не указывал. Панси выглядит довольной своим результатом. Гарри так хочется съязвить по поводу того, что с нарушителями правил она научится большему количество заклинаний, чем в своей школе, однако он благородно проглатывает это высказывание, посчитав, что в последнее время он уже больно выразительный в своих словах и стоило бы секунд пять помолчать. Они, убедившись, что никого поблизости нет, медленно выдвигаются дальше. Идут разными лестницами, спасают Панси от подлой проваливающейся ступеньки, и со стойкой выдержкой терпят вопросы шармбатонки. Та все время умудряется найти, за какую тему ей бы зацепиться. Последние десять минут это было что-то безобиднее и менее раздражающее. Но следующее… — Вы так и не сказать, почему идти нарушать правила? Гарри не знает, стоит ли говорить правду. Вот у кого она с языка соскальзывает, так это у Эйрика. — Идем в Запретный лес. Хотим узнать, почему пауки, как по команде, направляются туда, — говорит он, все время оглядываясь по сторонам. Гарри то и дело все время вызывает золотую нить. Ему ужасно нравится это заклинание, не как предназначение, как золотое сияние магического сгустка. Нитка так и не меняет своей позиции. — Вы совсем идиотс?! — чуть ли не на весь коридор вскрикивает Панси, и Гарри мысленно давит в себе любое желание агрессивно ей ответить. Эйрик, что удивительно, само спокойствие. — А какое тебе дело до этого? Тебе для десяти галеонов нужно только к дверям выхода добраться. Всего-то, — он подбадривающее улыбается, осматривает оконную раму, где виднеется паутина без ее мастера, а после идет в сторону совсем уж темного коридора, который похож больше на тоннель в небытие. Гарри движется к нему, игнорируя весьма скептические взгляды Панси в их сторону. Она пытается что-то вымолвить, но золотая нить, в очередной раз наколдованная Гарри, начинает дергаться сразу в обе стороны. Он хмурится, глядя на это зрелище, не понимая, почему конец той смотрит в разные направления. Гарри поднимает глаза именно в ту сторону, в которой стоит Эйрик, и глаза моментально расширяются. За спиной Эйрика стоит Драко. — С той стороны, — кивает тот в направлении, куда уже беспрерывно смотрит нить, — сейчас быть сторож, — бесстрастно сообщает Драко, скрестив руки на груди. Панси так озадачена его появлением, что не сразу осознает сказанное, потому Драко притягивает ее к себе заклинанием, не давая подруге быть обнаруженной. Эйрик же то же самое проделывает с Гарри, сразу же увидев направление нитки. Гарри, как по команде, ставит заглушающие чары, мысленно благодаря Эйрика, и в это же мгновение обращается к Драко: — Что ты здесь делаешь? Драко многозначительным взглядом смотрит на Панси, а та в ответ смотрит на него вопросительно, тем самым требуя, чтобы он объяснился ей. Малфой в итоге просто пожимает плечами и исподлобья глядит на Гарри с Эйриком. Слова так и не слышатся. Драко молчит. Так стойко, что это могло бы вывести Гарри из себя, если бы он не заметил, с каким трепетом Драко смотрит на Панси — так, словно обязан ее защитить, словно следит, чтобы никто ей не навредил, хоть и не признается в этом. Малфой явно переживал и переживает за свою подругу, потому что иначе быть не может: напряженная поза выдает его. Гарри слишком поздно замечает, что забыл погасить Люмус. И не только он — все в целом забыли о Люмусе, и тот привлек слишком много внимания. Потому что за их спинами, черт возьми, стоял хогвартский сторож со своей гребаной кошкой.
