Неведомый мир

Сознание отказывалось принимать реальность происходящего, сужая мир до двух точек: дикой, отчаянной пульсации в собственных висках и десяти пар неподвижных, изучающих глаз. Глаз цвета тёмной фиалки, лишённых белка, с огромными, чёрными зрачками, которые казались бездонными колодцами, ведущими в пустоту. Они не моргали. Они просто впивались в него, сканируя каждый сантиметр, каждый мускул, каждую непроизвольную дрожь. Тишина полигона была не природной, а искусственной, давящей, как вакуум. И эту тишину первым разорвал не звук, а движение. Уголок рта самого близкого клона - того, что стоял чуть впереди других, как авангард, - дрогнул и потянулся вверх. Это не было улыбкой. Это было растягиванием кожи на черепе, обнажающим слишком ровные, слишком белые зубы. Из его горла вырвался низкий, булькающий звук, похожий на кошачье мурлыканье, но лишённый всякого уюта. - Смотрите-ка, - просипел клон, и его голос был шершавым, будто не использовался долгое время. - Он всё уже понял. Этот шёпот был подхвачен, умножен, искажён. Хор тихих, шипящих хихиканий пополз по кругу, отражаясь от незримых стен этого пустого мира. Звук был похож на шелест сухих листьев или на скребущееся по металлу насекомое. Друг видел, как их взгляды, до этого прикованные к его лицу, синхронно, как по команде, опустились. Они скользнули вниз по его шее, задержались на впадине между ключицами, где бешено стучало сердце, пробежались по груди, стянутой тканью чёрной футболки, по животу, по бёдрам в узких джинсах. И затем, достигнув цели, все эти взгляды снова встретились - уже не с ним, а друг с другом. Произошёл беззвучный обмен. Кивок. Едва заметное движение брови. Уголок рта другого клона, подрагивающий в ответ. Это был жуткий, немой диалог полного согласия, языка, понятного только им. Воздух вокруг Друга физически изменился. Он сгустился, стал вязким, тяжёлым, как сироп. Его наполнил запах - не земли или асфальта, а чего-то тёплого, солоноватого, животного. И звук - тихое, прерывистое, учащённое дыхание десяти пар лёгких, синхронизирующееся в один пугающий ритм. Он почувствовал это наступление раньше, чем оно материализовалось. Волну примитивного, необузданного желания, исходившего от них, как жар от раскалённой печи. Она ударила по его коже, заставив каждый волосок встать дыбом. Внутри всё сжалось: желудок превратился в ледяной камень, кишечник скрутился в тугой узел, горло перехватило судорогой. Это был чистый, нефильтрованный инстинкт жертвы, ощущающей взгляд хищника. И тогда он это увидел. Это началось почти одновременно, но не совсем. Сначала у того, что хихикал первым, у основания голого, сиреневого торса, дрогнул член. Потом у его соседа слева. Потом - справа. Как будто невидимая искра пробежала по кругу, зажигая фитили. Медленно, с гипнотической, непристойной неспешностью, плоть начала наливаться, темнеть, менять форму. Из состояния покоя она переходила в состояние готовности, набухая кровью, превращаясь из ничего - в нечто. Они становились тёмно-фиолетовыми, почти чернильными, крупными, отяжелевшими. На их поверхности проступала сеть выпуклых, извилистых вен, бивших в такт тому самому учащённому дыханию. Это было живое, пульсирующее доказательство. Немая, но кричащая демонстрация намерений, которая была страшнее любых угроз. Перед ним выстроился гротескный, отвратительный парад. Каждый из этих членов был уникален в своих деталях, но идентичен в цели. И все они были направлены на него. Мысль о бегстве пронзила сознание, как короткое замыкание - яркая, болезненная и бесполезная. Он заставил себя оторвать взгляд от этого зрелища и метнул глазами по горизонту. Бескрайний, идеально плоский, серый ад. Асфальт, сливающийся с асфальтом, без единой щели, без малейшего укрытия, без тени, без признака иного направления, кроме "здесь". Небо - однородная, неестественно синяя пластина, без солнца, без облаков, без самолётов. Бежать было некуда. Совсем. Абсолютно. Эта истина обрушилась на него не с криком, а с тихим, окончательным щелчком. Это не было отчаянием - это было холодным, парализующим принятием неизбежного. Его ноги, уже занемевшие от ужаса, словно проросли корнями в шершавую, холодную поверхность. Он не мог сдвинуться с места. Он мог только стоять. Стоять и наблюдать, как к нему, неторопливой, уверенной поступью, приближается его участь, облечённая в десять знакомых, но абсолютно чужих тел. - Приступим, - просто сказал высокий клон, и это прозвучало как ритуальная формула. И ритуал, отточенный до автоматизма, пришёл в движение. Их глаза встретились в последний раз - не с Другом, а между собой. И началось нечто одновременно отвратительное и интимное до жути. Ближайший клон, тот самый с булькающим смехом, наклонил голову. Его челюсть поработала, собрав слюну. Затем он, не отводя взгляда от Друга, с лёгким, хлюпающим звуком сплюнул себе в раскрытую ладонь. Плевок был не водянистым, а густым, тягучим, блестящим на тусклом свете, как слизь. Он задержал взгляд на этой влаге, лежащей на его фиолетовой коже, будто оценивая качество. Потом, с театральной, расчётливой медлительностью, он обхватил свой набухший член и провёл ладонью снизу вверх, смазывая его. Звук был влажным, липким, откровенным. Этот жест был как сигнал. Второй клон, справа, повторил его. Потом третий, слева. Хор этих смачных, тихих звуков заполнил пространство: шлёпки, хлюпанья, тягучее трение кожи о кожу. Они не спешили. Они наслаждались каждым движением, тщательно растирая слюну, делая свои члены глянцевыми, готовыми к употреблению. Их лица при этом оставались почти бесстрастными, только в глубине глаз горел сосредоточенный, методичный огонь. Затем они начали сходиться. Не стремительным броском, а игриво, почти лениво, как большие кошки, заведомо знающие, что газель не сможет уйти из загона. Они двигались, покачивая бёдрами, и каждое колебание их тел подчёркивало их возбуждение, делало его осязаемым. Друг отступил. Один шаг. Пятка наткнулась на неровность в асфальте - крошечный бугорок, который стал границей его мира. Второй шаг. Спина упёрлась во что-то упругое и холодное. Он обернулся - позади него стояли ещё трое. Они молчали, просто преграждая путь, их тела сомкнулись в живую, непреодолимую стену. Паника, до этого дремавшая где-то глубоко, рванулась наружу. Он попытался рвануться в сторону, но было поздно. Холодные, сильные руки, с пальцами цвета увядшей сливы, схватили его. Одни - за запястья, сжимая так, что кости заныли. Другие - за предплечья, впиваясь в мышцы. Третьи - вцепились в плечи, пригвоздив на месте. Он попытался вырваться - его собственные мускулы, скованные ледяным ужасом, отказывались слушаться, движения были слабыми, беспорядочными. Их хватка была абсолютной, слаженной, как у хорошо отлаженного механизма. Общее, непреодолимое усилие - толчок, рывок, - и его ноги оторвались от земли. На миг он завис в воздухе, в клубке переплетённых фиолетовых рук, а затем его со всей силой швырнули на спину. Асфальт, шершавый и холодный, больно врезался в лопатки, в позвоночник, вышибая из лёгких воздух коротким, хриплым выдохом. Прежде чем он смог вдохнуть, на него набросились. Руки с фиолетовыми пальцами потянулись к его одежде, не как руки людей, а как щупальца, методичные и безличные. Он услышал резкий, сухой звук рвущейся ткани - это была его чёрная футболка, та самая, в которой он пришёл сюда, из своего мира. Её стащили через голову, и на мгновение его ослепила темнота собственной одежды, а затем - безжалостный свет искусственного неба. Потом затрещала молния на джинсах. Грубые ладони впились в его бёдра, стаскивая плотный деним вниз вместе с нижним бельём. Он почувствовал, как ткань скользит по коже, обнажая её. Холодный, неподвижный воздух полигона ударил по голому телу, заставив его содрогнуться всем существом. Он инстинктивно попытался сомкнуть ноги, скрестить их - но сильные, безжалостные хватки легко, почти небрежно развели его колени в стороны, прижав к асфальту. Один из клонов, тот что был поменьше ростом и вертелся на периферии с азартом падальщика, подскочил и подхватил его тёмные трусы. Он поднёс ткань прямо к своему лицу, глубоко, с шумным всхлипом, втянув носом воздух. Его фиолетовые ноздри дрогнули, расширились. Глаза закатились под веки, и на его лице - том самом лице Сенчоуса - расплылось выражение почти сладострастного, глубокого наслаждения. - Ах, - прохрипел он, и его голос дрожал от восторга. - Свежо. С довольным видом коллекционера, нашедшего редчайший артефакт, он швырнул трусы через плечо. Тёмная ткань упала где-то в стороне, бессмысленное пятно на сером поле. Теперь он лежал полностью обнажённый. И каждый прикосновенный участок кожи кричал об уязвимости. Его собственное тело стало чужим, объектом, выставленным на всеобщее обозрение под десятками голодных, оценивающих взглядов. Он был холстом, и они уже мысленно рисовали на нём картину своего насилия. Высокий клон, тот самый, что произнёс роковое "приступим", медленно, с невозмутимым видом палача, приближающегося к плахе, опустился на колени между его разведённых, беспомощных ног. Его большие ладони, уже испачканные липкой слюной, нашли свои цели: они обхватили Друга за рёбра, прямо под грудной клеткой. Пальцы, холодные и сильные, впились в плоть с такой силой, что та немедленно побелела, обещая впоследствии стать чёрно-синими кляксами. Клон приподнял его таз, оторвав поясницу от асфальта, выставив на всеобщее обозрение, лишив последней опоры. Друг увидел то, что нависло над ним. Член, крупный, тёмно-фиолетовый, почти чёрный на вздувшемся, влажном кончике. Он был смазан, блестел мерзким, отвратительным блеском под бездушным светом. Это было орудие. И оно было направлено прямо в него. - Нет… - успел выдохнуть Друг, и его собственный голос показался ему тонким, чужим, голосом ребёнка. - Подожди… Стой… Но слова потеряли всякий смысл. Они были лишь звуком, который тут же утонул. Тело высокого клона подало вперёд с утробной, нечеловеческой силой. Не было ни подготовки, ни осторожности, ни попытки проникновения - было только вторжение. Грубое, подавляющее, разрывающее. Острая, жгучая, абсолютно новая боль пронзила его насквозь, от самого низа живота до затылка. Горло само по себе разорвал громкий, хриплый, непроизвольный стон, больше похожий на предсмертный хрип. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз, застилая вид этого ужасного неба. Он закричал - протяжно, отчаянно, но его крик был моментально подавлен, захлебнулся в новом насилии. Другой клон, который до этого наблюдал сбоку, переминаясь с ноги на ногу и издавая тихие, нетерпеливые рычания, бросился вперёд. Он схватил Друга за волосы у висков, сжал в кулаке и резко, грубо дёрнул голову на себя, заламывая шею. Друг захлебнулся, его рот непроизвольно открылся в попытке вдохнуть. В этот момент он почувствовал, как в это открытое, искажённое гримасой боли отверстие втискивается другая плоть. Тёплая, влажная, упругая. Она заполнила всё, ударилась о нёбо, протолкнулась глубже в горло, перекрывая дыхание и вызывая немедленный рвотный рефлекс. Он задрожал всем телом, пытаясь вытолкнуть её языком, сомкнуть челюсти. Слюни - его собственные, смешанные с чем-то чужим, солоноватым - хлынули неконтролируемым потоком из уголков его губ, стекая по подбородку, по шее, образуя липкие дорожки на асфальте под головой. Руки, державшие его голову, не давали даже дюйма для манёвра. Он попытался укусить - но сила, с которой его челюсти были разомкнуты, была абсолютной. Это было не сопротивление, это была лишь тщетная конвульсия. И в этот момент началось третье движение, замкнувшее порочный круг. Ещё один клон, стоявший позади высокого, придвинулся вплотную, обхватив его за бёдра. Его собственное возбуждение не нуждалось в демонстрации. Он нашёл свою цель — и начал ритмично, с тем же безжалостным равнодушием, входить в того, кто в этот момент насиловал Друга. Так образовалась мерзкая, пульсирующая цепь. Энергия, боль, насилие - всё передавалось по этому живому конвейеру, где Друг был конечным, принимающим звеном, сосудом, в который сливалось всё. Звуковая палитра сместилась, стала влажной, чавкающей, отрывисто-ритмичной: приглушённые хлюпанья, тяжёлое сопение, глухие, мясные удары плоти о плоть, прерываемые лишь его собственными захлёбывающимися хрипами. Остальные клоны, не занявшие места в этой первой, самой интенсивной атаке, не остались в стороне. Они обступили место действия плотным, дышащим кольцом. Их руки, почти синхронно, опустились к своим членам. Началась не мастурбация в привычном смысле, а нечто иное - синхронная, механическая стимуляция, часть ритуала. Они стояли, уставившись на происходящее, их глаза были широко раскрыты, дыхание сбивалось, чтобы попасть в ритм толчков своих двойников. Иногда один из них отрывался от этого занятия, чтобы совершить небольшое, но значимое действие: резко шлёпнуть ладонью по внутренней поверхности бедра Друга, оставляя красный отпечаток; ущипнуть его за сосок до боли; провести мокрым, грязным пальцем по его щеке, размазывая слёзы и слюни. Каждое такое прикосновение было не просто жестоким, а клеймящим. Оно говорило: "Ты наш. Твоё тело - наша территория". Ритм, заданный высоким клоном, был неумолимым и глубоким. Каждое движение было резким, вышибающим из Друга остатки воздуха, заставляющим его тело непроизвольно дёргаться. Боль, сначала острая и режущая, стала фоновой, постоянной, пронизывающей всё его существо. Она была везде: внутри, снаружи, в горле, внизу живота. Он вертелся, извивался, как червь на крючке, пытаясь вырвать запястья из железных хваток, брыкался, но его ноги и лодыжки тут же прижимались к асфальту коленями других клонов, стоящих по бокам. В отчаянии он снова попытался сомкнуть челюсти на члене, двигающемся у него в горле. Получилось лишь слабое давление, но этого хватило. Клон во рту издал довольный, хриплый звук, похожий на смех, и в ответ двинулся ещё активнее, глубже, сильнее, заставляя Друга давиться и кашлять, слезы из глаз текли ручьями. - Да, чувствуешь? - просипел клон, его голос был искажён, приглушён и влажен. - Чувствуешь, как тебя трахают? Их возбуждение, подпитываемое его борьбой, его болью, его унижением, лишь росло, как ядовитый гриб после дождя. Движения стали ещё быстрее, ещё неистовее. Дыхание превратилось в сплошной, животный рёв. Высокий клон издал низкий, протяжный стон, идущий из самой глубины его существа. Его пальцы, впившиеся в рёбра Друга, сжались с такой силой, что тот вскрикнул от новой, пронзительной боли. Тело клона затрепетало, его бёдра задвигались в серии коротких, судорожных, пульсирующих толчков. Внутрь Друга хлынула волна горячей, вязкой, чужеродной жидкости. Она заполняла, обжигала изнутри, отмечая его как собственность. Почти одновременно с ним кончил и клон у него во рту. Густая, горьковатая сперма хлынула ему в горло, заливая его, вызывая новый приступ рвотных спазмов. Его заставили проглотить. Третий, трахавший высокого, тоже издал короткий, рычащий выкрик и, сделав несколько последних резких толчков, обдал спину своего двойника. Наступила пауза. Короткая, тягучая, наполненная только тяжёлым, прерывистым дыханием и тихими, сдавленными стонами Друга. Высокий клон с отвратительным, влажным, отслаивающимся звуком вытащил из него свой уже мягкий член и отполз в сторону, тяжело опускаясь на асфальт, как отработанный механизм. Тот, что был во рту, с таким же неприятным хлюпаньем освободил его лицо и отпустил голову. Друг рухнул на бок. Он давился, откашливался, пытаясь выплюнуть остатки, его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке. Внутри всё горело и ныло. Но это не была передышка. Это была лишь смена караула. Затишье, в котором копилась энергия для нового, ещё более ужасного шквала. И тут случилось то, что окончательно сломало в нём последние надежды. Остальные семь клонов, которые до этого момента лишь мастурбировали, стоя в круге, переминаясь с ноги на ногу, с нетерпением хихикая и перешёптываясь, двинулись вперёд. Они не бросились толпой. Они выстроились. Небрежно, не по росту, но - выстроились. Образовалась извилистая, но очевидная очередь. В их глазах не было ни усталости, ни пресыщения. Только жадное, неутолённое, нарастающее возбуждение. Первый из очереди, коренастый, с особенно развитой мускулатурой плеч, грубо оттолкнул ещё не отошедшего в сторону предыдущего участника и упал на колени между ног Друга. Его глаза, ярко-фиолетовые, сверкали азартом. - Моя очередь, - просто сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни ненависти - только оживлённое, почти деловое ожидание. И без всяких церемоний, пользуясь тем, что проход уже был разомкнут, раздут и залит спермой, он грубо, одним решительным движением, вошёл в него. Новая волна боли, острой, свежей, несмотря на всё перенесённое, накатила на Друга. Он закричал, но крик был слабым, хриплым, сорванным. Процесс, как заезженная пластинка, повторился. Но с вариациями. Один за другим. Каждый клон использовал его тело по-своему, в соответствии со своей мимолётной прихотью. Один, более терпеливый и жестокий, входил медленно, мучительно растягивая момент, заставляя Друга чувствовать каждый миллиметр вторжения, каждое движение внутри него. Он при этом смотрел ему прямо в глаза, наслаждаясь отражением страдания на его лице. Другой, наоборот, действовал быстро, яростно, словно пытаясь побить рекорд или доказать свою силу, его толчки были неглубокими, но частыми, болезненными, как удары тупым ножом. Третий приказал другим перевернуть Друга на живот, прижав лицом к холодному асфальту, приняв ещё более унизительную, животную позу. Иногда их было двое одновременно, координируя свои движения с жуткой слаженностью. Иногда, когда первый уставал, его место тут же занимал следующий из очереди, не давая и секунды на передышку. Они меняли отверстия. Использовали его рот снова, когда то было свободно. Использовали пространство между сжатых бёдер, когда другие места были заняты. Они передавали его друг другу как вещь, как куклу, поворачивая, приподнимая, перекладывая. Его тело перестало быть его телом. Оно стало общественным достоянием, полем для экспериментов, сосудом для их похоти. Время потеряло всякий смысл. Оно распалось, превратилось в бесконечную череду новых тел над ним, новых прикосновений, новых порций боли. Липкие, чужие прикосновения. Хлюпающие, чавкающие звуки. Запахи - едкий пот, сладковатая сперма, железный привкус крови (его собственной, из разодранных губ), и над всем этим - густой, непередаваемый запах страха, его страха, который, казалось, пропитал сам воздух. Когда последний, десятый клон - самый молодой на вид, с почти подростковой худобой - закончил, скуля высоким, не своим голосом и вцепляясь ему в волосы так, что казалось, вырвет с корнем, наступила тишина. Не настоящая тишина, а оглушающая, потому что прекратился этот непрерывный, кошмарный грохот насилия. Друг лежал неподвижно, распластанный. Его тело было покрыто коркой - липкой, засыхающей, состоящей из слоёв спермы, слюны, пота и пыли с асфальта. Всюду были синяки - фиолетовые, синие, жёлтые - от грубых пальцев, шлепков, ушибов о твёрдую поверхность. Внутри всё горело огнём, ныло тупой, пульсирующей болью, которая, казалось, заполнила каждую клетку. Слёзы давно высохли, оставив на щеках солёные дорожки, смешанные с грязью и следами от шлепков. Потом, движимый последним, чисто животным инстинктом - инстинктом раненого зверя, стремящегося заползти в нору и умереть в одиночестве, - он пошевелился. Каждое движение отзывалось пронзительной болью в мышцах, в суставах, в самых глубинах тела. С нечеловеческим усилием он перекатился на бок, упёрся локтями в асфальт. Кости и мышцы кричали в протесте. Он встал на четвереньки. Положение было ужасно унизительным, но оно давало хоть какую-то опору. Потом, шатаясь, как пьяный, зацепившись за собственную слабость, он поднялся на ноги. Ноги подкашивались, дрожали, отказывались держать вес. Он не думал ни о чём. Ни о мести, ни о Стрэндже, ни о Сенчоусе. Только одно слово пульсировало в опустошённом сознании: "Уйти". Просто уйти. Уползти. Исчезнуть из поля зрения этих клонов. Слепо, не видя ничего перед собой, он сделал первый шаг. Потом второй. Он двигался прочь от круга клонов, которые теперь сидели и лежали вокруг, расслабленные, довольные, переговариваясь тихими, весёлыми голосами, словно после хорошей пирушки. Он прошёл, может быть, пять метров. Может, семь. Его "побег" длился не больше этих нескольких шагов. Из тени, отбрасываемой телом одного из сидящих клонов, быстрым, змеиным движением вынырнула длинная, жилистая рука цвета баклажана. Она с силой впилась в его запястье - именно в то, которое уже было зажато и измято - и сжала. Раздался тихий, но отчётливый хруст. Не перелом, но что-то близкое к тому. Острая, яркая боль, новая и чистая на фоне общего тупого гула, пронзила руку до самого плеча. Друг вскрикнул - коротко, по-звериному. Перед ним возникло лицо. Это был тот самый клон, что первым нюхал его трусы. На его лице не было злобы. Было спокойное, почти учёное любопытство, смешанное с глубоким, интеллектуальным удовольствием. - Куда это ты собрался, пидор? - спросил он мягко, почти ласково. - Разве представление закончилось? Мы тут не просто так. У нас… есть фетиш. Особенный. На доведение. Доведение до конца. До самого дна. Прежде чем Друг что-либо успел понять, обработать эти слова, клон дёрнул его за руку. Резко, с проворотом. Он выкручивал её за спину. Раздался уже не хруст, а отчётливый, сухой, громкий щелчок в плечевом суставе. Адская, белая, ослепляющая боль пронзила всё его тело, от кончиков пальцев ног до корней волос. Друг завыл - долго, бесконечно, голосом, в котором не осталось ничего человеческого. Его колени подкосились, но он не упал - его удерживала на весу та самая вывихнутая, скрученная рука. И тогда началось избиение. Это не было яростью или наказанием за побег. Это было методично, холодно, с расчётливым интересом. Клон, не отпуская руки, начал бить его. Кулак, собранный из твёрдых фиолетовых костяшек, со всей силы врезался ему в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, и Друг обвис, не в силах вдохнуть. Пока он давился, пытаясь захватить воздух, последовал удар в лицо. Он не увидел его, только почувствовал взрыв боли и тепла в носу. Хруст донёсся до его сознания как что-то отдалённое. Тёплая, солёная, густая кровь хлынула ему в рот, в горло, заливая всё. Он захлебнулся ею. Потом удар - точный, сильный - пришёлся в почку, с правой стороны. Это была особая, глубокая, тошнотворная боль, заставившая всё внутри сжаться. Он согнулся пополам, но его снова выпрямили рывком за сломанную руку. Потом удар коленом. В пах. Боль, острая и невыносимая, разлилась по нижней части живота, волна тошноты подкатила к горлу, в глазах потемнело, поплыли круги. Он не кричал больше. У него не было на это воздуха, не было сил. Он только хрипел, издавая булькающие звуки, захлёбываясь собственной кровью и болью, которая теперь была всем, что он мог чувствовать. - Вот так, - приговаривал клон, работая над ним как скульптор, исправляющий дефекты на глиняной фигурке. Его голос был спокоен, задумчив. - Теперь более нормальный вид. Когда он наконец отпустил его руку, Друг не упал. Он рухнул. Его тело, лишённое воли и опоры, обрушилось на асфальт с глухим, бесформенным звуком. Он не чувствовал удара. Он лежал лицом вверх, глядя в искусственную, вечную синеву неба одним глазом. Второй глаз уже не открывался, заплывший и слипшийся от крови и опухоли. Он не мог пошевелиться. Не мог даже пальцем. Всё его тело было одной сплошной, пульсирующей раной. Боль перестала быть ощущением - она стала окружающей средой, воздухом, который невозможно вдохнуть, реальностью, из которой не было выхода. Сознание начало расползаться, уползать в тёмные, гостеприимные углы, где не было ничего. Последнее, что он уловил прежде, чем тьма накрыла его с головой, был звук. Не крик, не стон. Лёгкий, довольный, общий смех. Смех клонов. Он доносился будто из-под толстой стеклянной плиты, приглушённый, но совершенно ясный. А потом наступило ничто.