Неведомый мир

Сознание возвращалось не волной, а серией мучительных, прерывистых толчков, как будто разбитый двигатель пытались завести снова и снова, и каждый раз он схватывался лишь на пару оборотов, издавая скрежет и дымя. Сперва - физическое ощущение, отличное от привычного фона боли. Жажда. Она была не просто желанием, а раскалённой металлической пластиной, впаянной в гортань, сухим, потрескавшимся адом, который поглощал все остальные мысли, превращая их в бесполезный шум. Каждый сглатывающий рефлекс был отдельной пыткой - глотать было нечего, только сгусток горячей, режущей боли, будто горло было натёрто наждачной бумагой. Язык, распухший и тяжёлый, лежал во рту словно кусок старой кожи. Затем, почти одновременно, пришёл голод. Не привычное, урчащее напоминание, а глубокая, сосущая, подсасывающая пустота в самой середине тела, заставлявшая желудок сжиматься болезненными судорогами, от которых темнело в глазах и кружилась голова. Боль, вечная, преданная спутница, никуда не делась. Она лишь отступила на второй план, став фоновым гулом, постоянной, ноющей нотой в симфонии страдания, на которую теперь накладывались более резкие, неотложные аккорды голода и жажды. Друг открыл глаз. Один. Правый. Левый всё так же оставался запечатанным опухолью, слипшимися ресницами и засохшим гноем, создавая ощущение давящей, мокрой повязки. Но странным образом острота кошмара, его психологическая режущая кромка, казалось, притупилась за ночь. Не потому что стало легче - тело было одним сплошным напоминанием о причинённом зле, - а потому что организм, борясь за выживание на самом примитивном уровне, перераспределил скудные ресурсы. Он загнал невыносимую психологическую травму ещё глубже, в самую забетонированную сердцевину, подальше от сознания, освобождая микроскопические крупицы энергии для базовых функций: дыхания, сердцебиения, поддержания хотя бы видимости жизни. Он лежал в луже. Не метафорической, а самой настоящей. Холодная, вонючая, липкая жидкость, смесь мочи, спермы, пота и бог знает чего ещё, пропитала его спину, бёдра, застыла плотной, зловонной коркой на коже, стягивая её при каждом движении. Воздух был по-прежнему холодным, но в нём уже чувствовалась иная, отличная от ночной, тяжесть - не леденящая, пронизывающая сырость, а безжизненное, статичное, давящее тепло, будто от огромной, давно выключенной, но всё ещё отдающей жар лампы где-то за горизонтом этого искусственного мира. С неожиданной для самого себя, животной решимостью - отчаяние, доведённое до абсолютного предела, иногда кристаллизуется в нечто, отдалённо напоминающее силу, слепой импульс к движению, - он попытался пошевелиться. Мышцы отзывались огненной ломотой, суставы скрипели и хрустели, словно посыпанные песком, но биологический механизм, хоть и со скрежетом, послушно, миллиметр за миллиметром, заработал. Он перекатился на бок, с тихим стоном отполз из зловонной лужи, оставляя на сером асфальте тёмный, влажный след, похожий на след улитки. Потом, упёршись ладонью единственной более-менее послушной руки и подгибающимся, пронзаемым болью локтем повреждённой, он, кряхтя, сдавленно выдыхая воздух, поднялся сначала на одно колено, потом, сделав рывок всем телом, на второе. Он сидел на корточках, как раненая птица, голова низко опущена. Голова закружилась, но не с той сокрушительной силой, что прошлой ночью. "Вставай, - приказал он себе беззвучным, хриплым, внутренним шёпотом, в котором не было ничего, кроме инстинкта. - Вставай. Они придут. Они всегда приходят". Эта мысль, как удар электрошокера, заставила его адреналиновые железы выдать новую, крошечную порцию гормонов. Он поставил одну ногу, упёрся ступнёй в шершавый асфальт, почувствовав его холод и твёрдость. Потом, задействовав все мышцы спины и пресса, сдавленно выдохнув, сделал невероятное усилие и поднял вторую. И вот он стоял. Шатаясь, как пьяный, сгорбившись, едва удерживая равновесие, но он стоял на своих двоих. На обнажённых, грязных, исцарапанных, покрытых синяками ногах. Холодный воздух обдувал его мокрое тело, и это, после лежания в ледяной луже, казалось почти освежающим, почти очищающим. На миг, короткий, обманчивый, дурацкий миг, ему показалось, что он чувствует себя не легче, нет, это было бы слишком сильным словом, но как-то устойчивее. Как будто дно, липкое и ужасное, которого он, наконец, достиг, оказалось твёрдым. И с этой жуткой, отвратительной опоры можно было если не оттолкнуться, то хотя бы не провалиться дальше. Это была опасная, смертельная иллюзия, но в опустошённом сознании она стала призрачной точкой опоры, единственной, какая была. Именно в этот момент, когда он поднял голову, чтобы бросить взгляд на бескрайнюю, ужасающую пустоту полигона, он их увидел. Всех десятерых. Они не спали. Они не лежали, не бродили. Они стояли. Равномерно, на расстоянии примерно пяти метров друг от друга, они образовывали широкий, почти идеальный, отточенный круг, и геометрическим центром этого круга оказался он. Они стояли неподвижно, как фиолетовые, отполированные изваяния, голые, лысые, с абсолютно бесстрастными, застывшими лицами-масками, и смотрели на него. Не спали, не переговаривались, не переминались с ноги на ногу. Просто наблюдали. Ждали. Их синхронность, их полная, беззвучная координация была леденящей. Это был не хаотичный сброд животных инстинктов - это была организованная группа, действующая с пугающей, почти военной слаженностью. И их коллективное, молчаливое внимание, этот десяток пар чёрных, неотражающих глаз, был страшнее любых криков, угроз или проявлений ярости. Друг почувствовал, как под тяжестью этого десятка безжалостных взглядов его мимолётное, дурацкое ощущение устойчивости начало мгновенно испаряться, таять, как иней на раскалённой плите. Но вместе с ним, из самой глубины, из того уголка души, что ещё не был полностью раздавлен, поднялось и что-то другое - тлеющий, едкий уголёк ярости. Заглушённый, задавленный, но живой. Страх, кипящий, превращающийся в отчаянное, истеричное, бессмысленное возмущение. Он выпрямил спину, насколько позволяли сведённые мышцы и ноющие рёбра, и повернулся лицом к тому, кто всегда казался самым высоким, самым массивным, к их негласному лидеру, к воплощению этого кошмара. - Вы… - его голос вышел наружу, и это был не голос, а хриплый, рваный, скрипучий звук, похожий на трение ржавых петель. Но он заставил его звучать, заставил воздух пройти через разбитое горло. - Вы обязаны… обязаны меня отпустить. Слышите? Это… это незаконно! Это преступление! Вы не имеете права! Вы не можете меня тут держать! Его слова, такие пустые, такие беспомощные, такие смехотворно-человеческие в этой новой, бесчеловечной реальности, повисли в мёртвом, неподвижном воздухе, не найдя отклика, не вызвав эха. Клоны не шелохнулись. Ни один мускул не дрогнул на их фиолетовых лицах. Только их глаза, эти бездонные, чёрные, поглощающие свет точки, следили за ним с холодным, неослабевающим вниманием. - Я требую! - закричал он, и крик, сорвавшись сначала на визг, затем стал хриплым, надрывным. - Я человек, блять! Понимаете? ЧЕЛОВЕК! У меня есть права! Меня ищут! Меня… меня друзья найдут! Настоящие! Они вас всех… они вас всех в клочья разорвут! Вы - пидоры! Уроды! Конченные мутанты! Он задыхался, грудная клетка болезненно вздымалась, каждое движение рёбер отзывалось острой болью. Высокий клон, на которого был направлен этот поток бессильной ярости, медленно, с невозмутимым, почти скучающим спокойствием, сделал один чёткий, размеренный шаг внутрь круга. Потом второй. Он приблизился так близко, что Друг почувствовал исходящее от него сухое тепло и тот странный, чуть сладковатый, химический запах, который был свойственен им всем, - запах чужеродной плоти. - Требуешь? - спокойно, без единого изменения интонации, переспросил клон. Его голос был низким, бархатистым, на удивление приятным на слух и абсолютно лишённым всякой злобы, раздражения или даже интереса. В нём звучала лишь усталая, немного отстранённая констатация неочевидного факта. И прежде чем Друг успел что-то ответить, выкрикнуть новое проклятие или унижение, клон резко, без всякого замаха, предупреждения или изменения выражения лица, толкнул его раскрытой ладонью прямо в центр грудины. Удар был не сокрушительным, не таким, чтобы сломать кости, но невероятно точным и абсолютно неожиданным. Для Друга, едва стоявшего на ногах, балансирующего на грани падения, он оказался роковым. Он потерял равновесие, ноги подкосились, и он с глухим, тяжёлым стуком, от которого внутри всё содрогнулось, рухнул на спину, ударившись затылком и лопатками о неумолимо твёрдый, шершавый асфальт. В глазах потемнело, яркие звёзды вспыхнули и погасли в чёрном поле зрения. Воздух с силой вырвался из лёгких. Когда мир перестал плыть и вращаться, вернувшись к своему неподвижному, ужасающему состоянию, он увидел, что высокий клон стоит над ним, заслоняя собой искусственную синеву неба. Он смотрел вниз, и в его глазах не было ни гнева за оскорбления, ни насмешки над падением, ни даже простого любопытства. Была только пустота. Совершенная, всепоглощающая. - Ты ничего не требуешь, - произнёс клон тем же ровным, бесцветным тоном, будто диктовал инструкцию. - Ты не понимаешь своей позиции. Ты больше не гость. Не пленник. Даже не игрушка в привычном смысле. Доктор Стрэндж… он не просто бросил тебя сюда, чтобы мы развлеклись. Он подарил. Передал в собственность. В полное распоряжение. Друг, лёжа на спине, смотрел на него снизу вверх, не понимая, отказываясь понимать. В горле стоял горячий, солёный ком. - Мы здесь, на этом полигоне, существуем, - продолжал клон, как будто объяснял ребёнку или особенно тупому животному простейшую, базовую истину мироздания. - И нам, как и любым биологическим организмам, тоже нужно… справлять естественные надобности. Раньше мы ходили для этого в дальний угол площадки. Но это неудобно. Непрактично. Негигиенично. Теперь у нас есть ты. Ты - наш новый туалет. Наше отхожее место. Персональный, многофункциональный унитаз. Сточная канава. Понимаешь теперь? Это твоя новая функция. Единственная. Слова долетели до сознания, ударились о него, но их чудовищный, запредельный смысл отскакивал, не желая укладываться. Это было за гранью. Даже за той гранью, где находилось физическое насилие, мучительная боль, сексуальное унижение. Это было низведение до уровня предмета, до уровня вещи, у которой нет не только воли, но и биологического статуса живого существа. До уровня канализационной трубы. - Нет… - прошептал Друг, и это было даже не отрицание, а просто звук, последний звук сопротивляющейся, умирающей человечности. - Да, - просто, безапелляционно сказал клон, перечеркнув всё одним слогом. - Сегодня утром мы и начинаем новый режим. Новый порядок вещей. Практическое применение. Он отступил на шаг, развернулся к остальным, стоящим в безмолвном кругу. Он не произнёс команду, не сделал никакого жеста. Просто медленно кивнул. И этого, видимо, было более чем достаточно. Механизм пришёл в движение. Первым шаг вперёд сделал невысокий, коренастый клон, тот самый "помощник", чьи прикосновения ещё жгли память стыдом. Он подошёл к лежащему Другу не спеша, с расстановкой, встал над его бёдрами, широко расставив ноги. Его лицо было сосредоточенным, деловым, лишённым какой-либо эмоциональной окраски. Он даже не смотрел на Друга в лицо, не встречался с ним взглядом. Он смотрел на его тело, на грязную, покрытую синяками кожу живота и груди, как инженер смотрит на площадку для будущей работы, оценивая рельеф. И затем, без тени смущения, злобы, торжества или отвращения, он выпустил струю. Длинную, тёплую, жёлтую, вонючую струю мочи. Она с тихим шипящим звуком хлестнула Другу прямо в солнечное сплетение, разбрызгалась во все стороны, горячими потоками потекла по бокам, заливая впадины между рёбрами, стекая в пупок. Друг ахнул - не столько от ощущения, которое было отвратительно-тёплым и липким, сколько от ужаса и абсолютного, вселенского омерзения, перехватившего дыхание. Он инстинктивно дёрнулся всем телом, попытался откатиться вбок, поднять руки, чтобы хоть как-то закрыться, защититься от этого потопа унижения. В этот самый момент другой клон, стоявший сбоку, почти не глядя, быстрым, резким, точно рассчитанным движением ударил его ногой по предплечью. Не со всей силы, не чтобы сломать, но достаточно резко и точно, чтобы кость и нервы онемели от шокирующей боли, а рука беспомощно, как плеть, упала обратно на асфальт. Боль, острая и яркая, пронзила нерв, и Друг завыл - коротко, по-звериному. - Не двигайся, - раздался чей-то спокойный, ровный голос из круга. - Ты мешаешь процессу. Лежи и принимай. Это твоя работа. И процесс, не останавливаясь, продолжился. Второй клон, как по невидимой очереди, сменил первого, отступившего на шаг. Потом подошёл третий. Они подходили по очереди, с интервалом в несколько секунд, как к общественному, уличному писсуару, соблюдая негласный порядок. Каждый выпускал свою порцию, длинную или короткую, сильную или слабую. Струи били в разные части его обнажённого тела: в грудь, в бёдра, в голени, прямо в лицо. Друг зажмурил единственный глаз, отворачивал голову, сжимался в комок, но тёплая, липкая, невыносимо вонючая жидкость заливала его, попадала в полуоткрытый от крика рот, в нос, в уши. Он давился, кашлял, рыдал, плевался, но все звуки тонули в монотонном, шипящем шуме падающей жидкости и в полной тишине, которую сохраняли клоны. Его попытки отряхнуться, съёжиться, свернуться пресекались лёгкими, точными, не вызывающими серьёзных травм, но очень болезненными ударами ноги или тычка пальцем в чувствительное место. Его обездвижили не верёвками, а болью, страхом и подавляющим физическим превосходством. Он лежал, превращаясь в мокрую, зловонную, дымящуюся на холодном воздухе лужу, в живую, дышащую выгребную яму, в центр миазматического болота. Когда последний, десятый клон закончил и отошёл, вставая обратно в круг, наступила тяжёлая, густая тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым, захлёбывающимся дыханием Друга и тихим, мерзким капаньем с его тела на асфальт. Он лежал в огромной, растекающейся луже, которая была продуктом его абсолютного унижения. Кожа горела не от химического ожога, а от всепоглощающего омерзения, которое было сильнее, острее, глубже любой физической агонии. Он чувствовал, как жидкость медленно остывает, становясь холодной, липкой плёнкой. Высокий клон снова перевёл на него свой пустой взгляд, оценивающе, как мастер смотрит на готовое изделие. - Хорошо, - произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали слабые отголоски чего-то, похожего на удовлетворение. - Первичная обработка завершена. Но это была лишь уборка. Подготовка площадки. Теперь - основное питание. Функция номер два. И снова, без единой команды, просто по незримому, но абсолютно точному сигналу, клоны сдвинулись. Теперь их движения были иными - не такими размеренными и церемонными. В них, сквозь маску бесстрастия, начал проступать знакомый, низкий, животный интерес. Несколько пар сильных, фиолетовых рук одновременно протянулись и схватили Друга. Он почти не сопротивлялся - у него не было ни физических сил, ни, что страшнее, психической воли. Его грубо, с небрежной силой перевернули на живот. Кто-то прижал его лицо к асфальту, теперь уже мокрому, холодному и вонючему от мочи, так что щека прилипла к поверхности. Другие взяли его руки, скрутили их за спиной в неестественном, болезненном положении, придавили коленями к пояснице, зафиксировав таз. Он был полностью обездвижен, пригвождён к земле, лишён даже возможности дёрнуться. И началось. И это было бесконечно хуже, чем самый первый раз. Потому что теперь не было даже тени ритуала, азарта первооткрывателей или даже простой животной страсти. Была простая, грубая, механическая утилизация. Использование ресурса по прямому назначению. Первый клон, самый мускулистый, с толстой шеей, без каких-либо прелюдий, приготовлений или смазки, грубо, одним мощным движением бёдер вошёл в него сзади. Знакомая, разрывающая боль пронзила насквозь, острая и жгучая, но на этот раз к ней прибавилось невыносимое, тошнотворное чувство грязи, осквернения изнутри, смешанное с физиологическим отвращением от того, что происходило поверх этого, от запахов, от звуков. Но на этот раз они не стали ждать очереди, не стали соблюдать хоть какой-то порядок. Пока первый двигался, наваливаясь всей тяжестью, другой клон, стоявший спереди, увидев, что рот Друга приоткрыт в беззвучном, захлёбывающемся крике, подошёл ближе. Он грубо зажал его челюсти большим и указательным пальцами, разомкнул их сильнее, почти до хруста, и, не церемонясь, без предупреждения, вставил ему в рот свой уже возбуждённый член, глубоко, до самого горла, заткнув его, как пробкой. Друг подавился, начал давиться, рвотные спазмы скрутили пищевод, но его голова была жёстко зафиксирована рукой другого клона. Он не мог даже вырвать, не мог повернуть голову, чтобы освободиться. И тут начался настоящий, неконтролируемый хаос. Третий клон, не найдя "свободного" места, пристроился сзади к первому, начав трахать его, образуя живую, пульсирующую цепь из трёх тел. Четвёртый, недолго думая, прижался к третьему, пытаясь найти точку опоры. Образовалась свалка, пирамида, гора из фиолетовой, потной плоти, в основании которой, придавленный, лежал он. Остальные, не сумев вклиниться в этот безумный, хлюпающий конвейер, не стали ждать. Они просто использовали любые доступные щели, любые части его тела: подмышки, пространство между сжатых бёдер, терли свои члены о его спину, о голени, о ступни, мастурбировали, стоя над ним, направляя струи спермы на его голову и плечи. Это был уже не акт насилия в сексуальном смысле. Это был акт тотального осквернения, пометки территории каждой клеткой их тел, физическое утверждение их власти над каждым квадратным сантиметром его существа. Воздух наполнился хлюпающими, чавкающими, скрипящими звуками кожи о кожу, тяжёлым, учащённым дыханием, короткими, глухими выкриками и стонами удовольствия, которые издавали они, но не он. Это был адский, работающий на полную мощность механизм, где он был всего лишь пассивной деталью, шестерёнкой, принимающей на себя всю нагрузку, весь тройник, всю грязь. Друг перестал чувствовать боль как отдельное, локализованное ощущение. Всё его существо, каждая клетка, каждый нервный окончание стали одной сплошной, пульсирующей, невыразимой раной - физической, ментальной, духовной. Он не мог дышать - рот был забит, нос залит слизью и потом, грудь сдавлена весом тел. Его рвало, но рвотные массы не могли выйти, заливая ему носоглотку, вызывая новые приступы удушья. Сознание, спасаясь, начало отключаться, уходить в тёплое, тёмное небытие, но его каждый раз возвращали обратно новые, более резкие толчки, новые вторжения, новые порции боли и унижения. Он видел не мир, а вспышки - белые, красные, чёрные - перед единственным глазом. Он слышал не звуки, а гул собственной крови в ушах, поверх которого, как сквозь толстое стекло, прорывались их животные рыки и хрипы. Когда наступила кульминация, это было похоже на извержение вулкана, на одновременный взрыв. Несколько тел в этой свалке одновременно затрепетали в судорогах, издали протяжные, хриплые стоны. Горячая, густая, липкая жидкость хлынула внутрь него, в рот, заполнила его, полилась через край губ. Его заставили проглотить, он захлебнулся, закашлялся, и его снова набили, вливая новую порцию. Снаружи его спину, ноги, затылок заливали струи и капли спермы, смешиваясь с мочой и потом, покрывая его густой, белой, медленно стекающей плёнкой. Потом тела, одно за другим, с влажными, отлипающими звуками, стали отползать, отваливаться, тяжело дыша, устало вытираясь. Его отпустили. Он не упал - упасть можно было из положения стоя. Он просто обмяк, растекаясь по асфальту, как тряпичная кукла, у которой перерезали все ниточки, безвольная, разорванная, пустая изнутри оболочка. Неизвестно, сколько прошло времени - секунды, минуты. Но в нём, в этой раздавленной, уничтоженной твари, снова, как назойливый инстинкт, зашевелилось что-то. Не инстинкт борьбы, гордости, мести. Инстинкт бегства. Примитивный, слепой импульс просто уйти. Уползти подальше. Скрыться от этих взглядов, от этого всепроникающего запаха, от собственного тела, от памяти о том, что только что происходило. Собрав последние, крошечные, чудом сохранившиеся силы, он вдруг рванулся. Резко, с неожиданной даже для себя самого, животной силой отчаявшегося, он вскочил на четвереньки, оттолкнулся и, пошатываясь, как марионетка на расшатанных нитках, поднялся и побежал. Не выбирая направления, не думая, а просто сквозь круг, через того клона, что стоял ближе всего, казавшегося менее внимательным. Он ударился о его твёрдое, мускулистое плечо, оттолкнул его, потерял равновесие, восстановил и, спотыкаясь, хрипло дыша, побежал в слепую, к кажущемуся, манящему краю этого бесконечного полигона, в ту сторону, где асфальт, казалось, сливался с небом. Его побег длился дольше, чем в прошлый раз. Возможно, целых десять секунд. Возможно, пятнадцать. Он услышал за спиной не крики погони, не рёв ярости, а короткий, деловой, почти снисходительный смешок. Потом - быстрые, лёгкие, несуетливые шаги по асфальту. Его догнали легко, без усилий. Сильная, цепкая рука схватила его за спутанные, грязные волосы у затылка и резко, с жестокой силой дёрнула назад, заламывая шею. Он потерял равновесие, полетел на спину и ударился о землю, выбив из лёгких остатки воздуха. Перед его затуманенным взором оказалось знакомое лицо. Того самого "помощника". На его обычно расчётливом лице сейчас играла весёлая, игривая, почти детская улыбка, но глаза оставались холодными и пустыми. - Куда так спешишь, унитаз? - прошипел он, наклоняясь так близко, что Друг почувствовал его дыхание. - Обслуживание ещё не закончено. Ты же не выполнил свою функцию до конца. Вылился, что ли? И не давая опомниться, перевести дух, он развернул его, повалил на спину и сел. Не присел рядом, не опустился на корточки. Он сел ему на лицо. Прямо. Полным, немаленьким весом своего фиолетового, голого, мускулистого тела. Задом. Друг почувствовал, как его лицо, нос, рот, глаза утонули в холодной, упругой, неприятно мягкой плоти, которая полностью, абсолютно перекрыла доступ воздуху. В нос ударил запах - невыносимый, прямой, концентрированный, не приглушённый расстоянием, - смесь пота, мочи, выделений и чего-то ещё, чисто животного, чужеродного. Он захлебнулся этим запахом, этим плотным, тёплым удушьем. Жестокий, неконтролируемый рвотный рефлекс скрутил всё его тело, желудок сжался в тугой, болезненный узел, но вырвать он не мог - его рот был прижат, нос зажат. Он бился в немых, бесполезных конвульсиях, пытаясь вывернуть голову, вытолкнуть это тело, но вес, давящий на его череп и шею, был абсолютным, неумолимым. Тошнота была такой всепоглощающей, такой физической и душевной одновременно, что казалось, выворачивает наизнанку не только желудок, но и саму душу, последние остатки сознания. В глазах потемнело, сознание поплыло, поплыло в сторону тёплой, гостеприимной тьмы. Он понял, осознал с последней ясностью, что сейчас задохнётся именно так, самым унизительным, самым нелепым образом - под задницей одного из этих существ, и это осознание было последней, леденящей, окончательной каплей, переполнившей чашу. Через мгновение, которое в агонии показалось вечностью, клон поднялся. С лёгким, удовлетворённым вздохом. Друг лежал, синея, давясь, выплёвывая слюну, слизь и желчь, его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи, лёгкие судорожно хватали воздух. И тогда, как по расписанию, пришла расплата за несанкционированный побег, за попытку выйти из отведённой роли. Они не стали его снова насиловать - видимо, сочли эту фазу завершённой. Они его избили. Не в ярости, не в порыве злобы, а методично, холодно, эффективно, как отбивают, выправляют непослушный, деформированный инструмент, чтобы он снова стал функциональным. Кулаки и ноги, крепкие и не знающие жалости, обрушились на него со всех сторон. Удары сыпались по уже травмированным рёбрам, по почкам, по лицу, по животу, по бёдрам. Он не кричал. У него не было на это воздуха, не было сил. Он только хрипел, с каждым новым ударом чувствуя, как что-то внутри - не только физическое, но и последние опоры личности - окончательно ломается, трескается, отмирает, превращается в пыль. Это было не наказание в человеческом понимании. Это было приведение имущества в должное, рабочее состояние. В состояние полной, безоговорочной покорности. В состояние вещи, которая не смеет шевелиться без приказа. Когда они закончили, немного запыхавшись, он лежал, не двигаясь, лишь изредка вздрагивая в такт прерывистому, хриплому дыханию. Они постояли над ним кольцом, переговариваясь тихими, спокойными, обыденными голосами, словно обсуждали погоду или планы на день. - Ну, вроде понял, — произнёс один. - Надо будет чаще напоминать, — добавил другой. - Ничего, войдёт в привычку, — заключил третий. Потом, видимо, сочтя работу выполненной, а объект - приведённым в должный вид, стали неспешно расходиться, растягиваться на асфальте, подставляя тела под безжизненные лучи искусственного "солнца" этого вечного ада, принимая свои обычные, ленивые позы. Друг лежал. Он не чувствовал ничего. Ни острой боли, которая теперь стала просто частью фона. Ни отвращения к себе и к ним. Ни страха перед будущим. Была только пустота. Глубокая, чёрная, беззвёздная, бездонная пустота, в которой не было ни мыслей, ни эмоций, ни желаний. Он смотрел одним, чуть приоткрытым глазом в синюю, бездушную муть неба и больше ничего не хотел. Ни спастись. Ни отомстить. Ни даже умереть. Желание смерти - это всё ещё акт воли, проявление "я". А его "я" больше не существовало. Оно было размазано по асфальту вместе с мочой и спермой. И тогда, уже казалось бы, под самый занавес этого акта, когда тишина и неподвижность почти полностью установились на полигоне, он услышал приближающиеся шаги. Медленные, тяжёлые, размеренные. Это был высокий клон. Лидер. Он подошёл не спеша, встал над Другом, заслонив свет, и посмотрел на него своими пустыми, всевидящими и ничего не видящими глазами. Потом, с тем же видом человека, который завершает незначительную, рутинную процедуру - выносит мусор, закрывает дверь, - он расставил ноги пошире, заняв устойчивую позицию прямо над лежащим, неподвижным телом. И выпустил последнюю, долгую, неторопливую, мощную струю мочи. Она падала не на лицо, не на грудь специально. Она падала прямо на него, с высоты, как последнее, окончательное благословение, как печать, как точка в документе. Тёплая, почти горячая жидкость с глухим шлёпком хлестнула Другу в середину живота, с силой растеклась по бокам, смешалась со всем остальным, что уже было на нём. Клон стоял, делая своё дело, совершенно спокойно, даже не глядя вниз, устремив взгляд куда-то вдаль, на горизонт. Потом закончил, слегка встряхнулся, поправился и, не сказав ни слова, не кивнув, просто развернулся и ушёл прочь, к другим, растворяясь в их неподвижной группе. Друг лежал. Он даже не зажмурился, когда первые капли попали в лицо. Он просто лежал под этим синим, вечным, абсолютно безразличным небом, в луже, которая была им самим, его сущностью, его определением. Он был больше не человеком. Не жертвой. Не страдальцем. Он был тем, что они сказали. Туалетом. Отхожим местом. И в этой чудовищной, чёткой, окончательной простоте не было больше боли, стыда или страха. Было только ничто. Тихий, холодный, всепоглощающий покой небытия, наступивший ещё до прекращения биения сердца.