Тот, кого нельзя любить

«Забвение — милость.   Память — долг.   А помнить то, что нельзя ни простить, ни отпустить —   участь тех, кто стал зеркалом для чужой боли». Так сказано в «Книге Великой Пустоши…» *** Рассвет пришёл медленно, будто боялся того, что увидит. Охотники ушли. Не потому что проиграли, а потому что Гун Шанцзюэ не хотел проливать кровь рода на глазах у всего города. Но его взгляд, брошенный через плечо, был яснее любых угроз: «Это не конец».  Туман, державшийся за крыши Тяньду с упорством умирающего, начал редеть, обнажая мокрые черепицы и пустые улицы. Дождь перестал, но в воздухе ещё висела влага — та самая, что несёт в себе отголоски слов, произнесённых в тишине. В городе не запели петухи. Не зазвенели кувшины у колодца. Люди оставались за закрытыми ставнями, чувствуя: случилось нечто большее, чем стычка у заброшенного храма. Произошёл разлом в самом понимании порядка — и он трещал теперь в каждой душе, даже самой простой. Гун Юаньчжи не двинулся с места. Он стоял всё так же — спиной к храму, лицом к уходящим следам, будто превратился в статую, вырезанную из того же камня, что и алтари Предков. Только пальцы, сжимавшие рукоять меча, слегка дрожали — не от усталости, а от осознания: «он больше не охотник». Он стал чем-то иным. Не предателем, не защитником. — Ты знал, что он отступит, — произнёс он, не оборачиваясь. Сяо Чжо, стоявший у пруда и наблюдавший за луной, медленно обернулся. Его шэньи лоснился от ночной влаги, а в синих глазах, лишённых сна столетиями, появилась новая тяжесть — будто в них впиталась не только тьма, но и свет, ещё не решившийся стать рассветом. — Я знал, что он не посмеет убить тебя, — тихо ответил он, и в его голосе послышалась, усталая горечь. — Потому что Гун Шанцзюэ не смеет пролить кровь своего рода. Наступила тягостная тишина. Гун Юаньчжи обернулся. — Да, — выдохнул он.  Сяо Чжо не ответил сразу. Он подошёл к пруду, опустился на колени и провёл ладонью над водой — не касаясь, лишь чувствуя холод испарений. В отражении дрожали его черты и обломки неба. — Я — существо Великой Пустоши, — произнёс он, словно с трудом отыскивая слова, давно ушедшие вглубь. — Моя сущность Дракон, потерявший нечто незримое… нечто дорогое. Я не помню, кого именно утратил. Не помню его лица, голоса, даже имени. Но чувствую — это место связано с ним. Оно… знакомо, словно отголосок сна, который я не смею вспомнить. Он поднял глаза. — С тех пор, как стал тем, кем есть, я ищу его. Сотни лет. Но память стирается, как надписи на камне под дождём. И теперь… теперь я не помню даже, кого ищу. Гун Юаньчжи отшатнулся, эти слова ударили по нему так, что если бы кто-та ударили его кулаком. В голове закружилось: «Какой несчастный…» — подумал он. — Ты… ты Великий демон Пустоши, — выдавил он. — Да, — ответил  Сяо Чжо, поднимаясь. Он подошёл ближе, настолько близко, что Гун Юаньчжи почувствовал холод, исходящий от его кожи — не болезненный, а глубинный, как вода в горном источнике ранней весной. — Ты не можешь остаться здесь, — сказал демон. — И я не могу уйти. — Я… могу помочь тебе, — произнёс Гун Юаньчжи, и в его голосе впервые прозвучало не сомнение, а решимость. — Помочь? — переспросил Сяо Чжо, и в его синих глазах мелькнула тень недоумения. — Да. Расскажи — хоть что-нибудь, что помнишь. Даже обрывок. Я знаю места, в нашем роду Гун ходит легенда о Ледяной пещере — говорят, это место возвращает утраченные воспоминания. Правда, путь туда полон опасностей… и те, кто туда проникал, редко возвращались. — Ледяная пещера? — Грудь Сяо Чжо пронзила боль. Это место казалось ему знакомым. — Я хочу пойти, — сказал Сяо Чжо, и в его голосе впервые за сотни лет прозвучало не ожидание, не скорбь, не покорность — а жажда. — Даже если пещера сожжёт меня дотла… даже если правда окажется мучительней забвения — я пойду. Потому что лучше сгореть в свете, чем вечно мерзнуть во тьме. Гун Юаньчжи замолчал. Потом тихо добавил: — Пойдём со мной… я помогу тебе. И впервые за сотни лет — в нём затрепетала надежда. *** Они вышли из Тяньду на третий день после стычки у храма. Небо было чистым, но безрадостным. Гун Юаньчжи шёл в простых одеждах, без опознавательных знаков клана, без ритуальных талисманов на запястьях. Только меч у пояса — не как оружие, а как напоминание: «ты несёшь ответственность не за закон, а за живое существо».  Сяо Чжо шёл рядом, но не в ногу. Его шаги не оставляли следов на росе, не сотрясали камни под ногами. Он двигался, как тень, что решила идти вслед за светом. Глаза его — всё так же синие, как глубинный лёд, — всё чаще обращались к северу, где за хребтом Вечного Холода начинались земли, которые даже карты обходили молчанием. Первые недели они шли молча.   Не от недоверия. От осторожности — не к миру, а друг к другу. Слишком много было риска в этом новом: не быть ни охотником, ни демоном, а просто — ими. Гун Юаньчжи привык держать дистанцию даже в мыслях. Сяо Чжо — веками избегал прикосновений, боясь, что его боль заразит других. Но постепенно тишина между ними перестала быть пустой. Она стала общей. Они делили хлеб у костра. Сяо Чжо учил Гун Юаньчжи читать следы ветра — не магические, а простые: где прятался заяц, чей след у ручья, чей дым — дружелюбный. Гун Юаньчжи показывал, как ставить ловушки на птиц — не для убийства, а чтобы отпустить, если поймаешь детёныша. Однажды, в горной деревушке, где их приняли за странников, старуха дала им одни покои — «места-то нет».   Они легли на разные стороны циновки, спиной друг к другу. Но ночью, когда начался дождь, Гун Юаньчжи почувствовал, как Сяо Чжо дрожит — не от холода, а от кошмара: он снова видел сверкающий голубым свечением меч, вонзённый в чужую грудь. Гун Юаньчжи не сказал ни слова.   Просто перевернулся — и положил ладонь на его плечо. Тепло его кожи сначала заставил Сяо Чжо напрячься. Но потом кошмар отступил. Наутро они не заговорили об этом.   Но в походе их локти стали касаться чаще.   И взгляды — держаться дольше. *** Этот кошмар преследовал его сотни лет, но в первые он почувствовал немую поддержку за своей спиной.  Душу Сяо Чжо терзали воспоминания, смытыми веками. Они приходили в час, когда полная луна стоит над горизонтом, но не касается земли — ни свет, ни тьма. В такие ночи он будто проваливался сквозь себя, и перед ним вспыхивали обрывки: «Рука в его ладони. Тёплая. Он не видит лица, но знает — это мужчина…» «Храм с золотыми колоннами. Он стоит, а перед ним — человек в чёрных одеждах. Тот протягивает руку… в немом вопросе: «Почему, Сяо Чжо? Ты не помнишь меня?» В такие моменты в груди остаётся дыра, как после удара без меча». «Он идёт по льду. За ним — крик: нет «Сяо Чжо, нет!», «остановись!», «не делай этого!» — и «алое свечение за спиной», будто рассвет, рождённый из крови». «Он заносит сверкающий голубым свечением меч и человек в чёрном перед ним падает». Все эти воспоминания — как обрывистые мгновения его прошлой жизни. Мучительные. Болезненные… Однажды ночью, когда Гун Юаньчжи спал, Сяо Чжо вскрикнул:   — Чжао Юаньчжоу! Коротко, как раненая птица. Охотник мгновенно проснулся, рука на мече, взгляд — настороженный. — Что? Демон? — крикнул он. Сяо Чжо сидел, обхватив голову руками, дрожа — не от холода, а от внутреннего разрыва. — Я… видел его, — хрипло выдавил он. — Он… он… Его имя — Юаньчжоу. Гун Юаньчжи молча встал, подошёл и опустился рядом. Не касаясь. Просто — существуя рядом с болью. — Что ещё ты вспомнил? — спросил он тихо. Сяо Чжо поднял глаза. В них — не слёзы, но лёд, начинающий трескаться. — Только… имя. И больше ничего. — А если я найду его… и окажусь тем, кого следует убить?  — А что, если то, что я совершил в прошлом, непростительно? Гун Юаньчжи не колебался. — Тогда я сначала выслушаю тебя.   А уж потом решу — поднимать ли меч. Над ними звёздная река.  А в тишине — ещё один обрывок памяти упал на дно души, как семя в чёрную землю.