Звёздный час

      Рокси вернулась на террасу. Фредди сидел на том же месте, в его лапах уже дымилась третья подряд сигарета. Дым висел в неподвижном ночном воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Его взгляд был пустым, устремлённым в никуда, но по тому, как дрожали его пальцы, было ясно — внутри бушевал ад.             «Фредди, хватит» — её голос прозвучал резко, но без прежней ярости. Только усталость и огромная боль за него. Она выдернула сигарету из его лап и швырнула её за перила. Затем опустилась рядом на корточки и просто обняла его, прижав его голову к своему плечу.       И он разрыдался. По-настоящему. Громко, некрасиво, с захлёбами и судорогами.             «Я сам виноват… — выговаривал он сквозь рыдания, вцепившись в её куртку. — Слышишь? Я САМ. Это он мне сказал. Что я сам полез в его постель… Что я сам сделал себя проблемой. Как такое может сказать… тот, кого я люблю? Я его блять ненавижу… ненавижу, Рокси!»       Она молча гладила его по спине, по голове, чувствуя, как её собственная ярость на Монти застывает в сердце ледяной глыбой. «Он просто испугался, дурак несчастный, — прошептала она, но в её голосе не было оправдания. — Испугался и начал ляпать чушь, чтобы оттолкнуть то, чего боится. Это не делает его слова правдой. Ты не проблема, Фредди. Ты никогда ею не был».       Они просидели так, пока рыдания Фредди не сменились тихой, прерывистой дрожью. Именно в этот момент на террасу осторожно вошли Бонни и Чика. Они выглядели растерянными и встревоженными. Чика держала Бонни за руку, а у того на лице было нехарактерное для него серьёзное, почти испуганное выражение.             «Фред… мы… — Бонни запнулся. Они случайно подслушали разговор в коридоре. Вернее, не подслушали, а наткнулись на Монти. Тот шёл куда-то с потрёпанным, опустошённым видом, с красным пятном на щеке. Бонни, по старой привычке, хотел подколоть его, спросил, не Рокси ли его отделала. И Монти, в порыве какого-то саморазрушительного гнева, просто выпалил: «Отвали. У меня и так скоро будет ребёнок, о котором я не просил». И пошёл дальше, оставив их в полном, оглушительном шоке.             «Мы всё… в общем, знаем — тихо сказала Чика, первая опомнившись. Она подошла и села с другой стороны от Фредди, обняла его за плечи. — Боже, Фредди… как ты?»       Фредди поднял на неё заплаканные, опухшие глаза.             «Я не знаю — его голос был хриплым и безжизненным. — Хочу просто здохнуть. И ладно бы только я… а тут ещё и… ребёнок. Внутри меня. И тот, кто должен быть рядом, считает меня… обузой».             «Эй, эй — Бонни присел перед ним, отбросив весь свой клоунский налёт. Его голубые глаза были серьёзными. — Никаких «здохнуть». Ты что. Это же… это ж круто, в каком-то смысле! Новый человечек! Ну, фурричек. Просто… неожиданно очень. Давай, тебе сейчас нельзя нервничать. Давай к доктору сходим, а? Всё выясним, как что, что делать».             «Угу» — безвольно кивнул Фредди. Ему было всё равно. Лишь бы не оставаться одному со своими мыслями.       Они вчетвером пошли в медотсек. Вивиан, видимо, уже предупредила врача, потому что та ждала. Она провела Фредди на УЗИ. Бонни, Чика и Рокси ждали за дверью, молча, не глядя друг на друга.       Через некоторое время Фредди вышел. В его лапах он сжимал чёрно-белый снимок. Ещё ничего нельзя было разобрать, только какое-то маленькое, размытое пятнышко. Но он смотрел на него, как заворожённый.             «Вот… он, что ли?» — тупо спросил он.       Врач, стоявшая рядом, кивнула. «Он. Пока просто эмбрион. Но процессы идут очень быстро. Ваша… уникальная физиология, Фредди. Всё ускорено. Вынашивание, судя по показателям, займёт не девять месяцев, а гораздо меньше. Возможно, четыре-пять. Организм адаптируется, чтобы минимизировать нагрузку на сценную деятельность. Природа мудра».       Фредди только кивнул, не в силах ничего сказать. Ускоренные процессы. Мало времени. Ещё больше давления.       Они пошли обратно по коридорам Плекса. И тут, на повороте к его студии, они увидели Монти. Он шёл им навстречу. Вид у него был жалкий: помятый, с синяком под глазом видимо, от Рокси, но в его глазах горела какая-то отчаянная решимость. Он, увидев их, замер, его взгляд упал на Фредди.             «Фредди, я…» — начал он, сделав шаг вперёд.       Но Фредди, не меняя выражения лица, целенаправленно свернул в боковой коридор, ведущий к запасному выходу. Он сделал это чётко, холодно, демонстративно. Он не побежал, не закричал. Он просто… уклонился. Как от чумного.       Монти остановился, как вкопанный. Он увидел, как прошла мимо него Рокси, бросившая на него взгляд, полный ледяного презрения. Как прошли Бонни и Чика, смотрящие куда-то в сторону. Он всё понял. Его не хотят видеть. Его присутствие — самое последнее, что нужно Фредди сейчас.       Он развернулся и ушёл. Куда — не знал. Просто ушёл, чтобы не сходить с ума.       Фредди же, добравшись до своей студии, закрыл дверь на ключ. Он отгородился от всего мира. Студия, его творческое убежище, вдруг стала камерой. Он прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол.       В голове, как заезженная пластинка, крутились слова. Слова Монти: Ты сам сделал себя проблемой.             «Я проблема… — прошептал он в тишину. — Я должен был думать, сука. Должен был… остановиться. Предохраниться. Что угодно. Но нет… полез, как последняя шлюха… Ненавижу…»       Слёзы текли по его лицу беззвучно, без рыданий. Он опустил взгляд на свой ещё плоский живот, на котором под толстовкой ничего не было видно. Он положил на него ладонь. Тёплую, большую, медвежью лапу.             «Что делать… — он говорил шёпотом, обращаясь к тому крошечному пятнышку на снимке, к тому, что было теперь частью его. — Подскажи, пожалуйста… что мне делать? Я один… я не справлюсь… Боже…»       Он сидел так, может, час, может, больше. Пока ноги не затекли, а слёзы не иссякли. Потом поднялся, с трудом, как старик. Подошёл к зеркалу. Увидел опухшее, несчастное лицо, мокрый мех на щеках. Увидел цепочку с коричневым камнем на шее. Сорвал её одним резким движением. Металлическая застёжка расцепилась, цепочка упала на пол с тихим, жалким звяканьем.       Он вышел из студии. Не знал куда. Просто шёл. По коридорам, которые уже не казались родными. Он вышел в атриум, пустой и тёмный в ночи. Поднял голову. Высоко-высоко, через стеклянный купол, тускло светила луна. И прямо на него, сквозь стекло, упал луч холодного лунного света. Прямо на его лицо и на его живот.       Это было так неожиданно, так театрально, что Фредди замер. Он стоял в этом серебристом пятне, как на сцене. И в его измученном, переполненном болью сердце что-то дрогнуло. Не голос. Не видение. Просто… чувство. Тихий, слабый, но упрямый внутренний толчок. Как будто то самое пятнышко внутри сказало: Я уже здесь. Я твой. И ты — мой. Значит, справимся.       Фредди закрыл глаза, вдохнул полной грудью. Впервые за этот вечер его дыхание не срывалось на рыдания. Оно было глубоким, хоть и дрожащим.       Знак? Наваждение от усталости? Неважно. Ему нужно было за что-то ухватиться. И этот тихий, внутренний ответ стал первой соломинкой.       Он повернулся и пошёл обратно. Проходя мимо сцены, он наступил на что-то твёрдое. Это была его же цепочка. Он поднял её, зажал в кулаке. Не надел. Просто зажал. И пошёл дальше — не в студию, а в комнату Рокси. Он не мог быть один. Не сейчас.       Он постучал. Рокси открыла почти сразу, как будто ждала. Увидев его, она ничего не сказала, просто отступила, пропуская внутрь. И он вошёл, сжимая в лапе холодный металл и смутную, робкую надежду на то, что даже в кромешной тьме можно найти крошечную точку света, за которую стоит зацепиться.