Феникс

Лунный свет падал сквозь незанавешенное окно. Очертания мебели — диванов, стола, полок — теряли чёткость, растворяясь в сизой полумгле, где тени казались глубже, а светлые поверхности мерцали серебром. Чтобы разглядеть детали, требовалось щуриться, вглядываться, будто пытаясь прочесть стёршийся текст. Из распахнутой створки тянуло сыроватым холодом ночного воздуха. С улицы доносились скупые, отчётливые звуки: отдалённые шаги, сдержанный смех запоздалых прохожих, редкий скрип повозки. Хайтам опустился на пол у дивана, почти бесшумно, как подкошенный. Он вытянул ноги, упираясь спиной в прохладную ткань обивки, и пару раз, с ощутимым давлением, провёл ладонями по коленям. Голова отяжелела и запрокинулась назад, на грани падения, удерживаемая лишь напряжёнными мышцами шеи. Взгляд его, устремлённый в потолок, был пустым и размытым. Он пытался сосредоточиться на физических ощущениях, чтобы вернуться в тело: жёсткий ворс ковра под ладонями, прохладная ткань дивана у спины, ноющее напряжение в шее. Под боком, почти прилипнув к нему, сидел Кавех. Он дышал — короткими, ломаными вдохами, которые не прекращались с той самой минуты. Он ждал ответного проявления, хоть малейшего намёка на прикосновение, но его не последовало. И эта тишина, это отсутствие отклика ранили сильнее, чем любая ссора. Поэтому слёзы лились безостановочно. У Хайтама кружилась голова, хотя он не двигался. Это было головокружение от переизбытка эмоций, которые накатили разом и теперь застыли внутри невыносимым комом. Противоречивые импульсы бились в его затуманенном сознании: желание сбежать, исчезнуть, раствориться в темноте комнаты, и одновременно понимание, что бежать больше некуда — он уже дома, в последнем своём убежище, и даже здесь его настигло это болезненное, неудобное, живое присутствие другого человека. Веки были свинцовыми, но уснуть не получалось. Мозг застрял в каком-то пограничном состоянии, где мысль и чувство были неразделимы и одинаково мучительны. Кавех смущал своим присутствием. Его рыдания ещё сильнее туманили мысли. «Нужно пережить, — монотонно, как мантру, повторял себе Хайтам, глядя в тёмный потолок. — Просто перетерпеть. Это пройдёт. Он успокоится.» Тишину, нарушаемую только всхлипами, прорезал голос Кавеха, хриплый от слёз и неуверенности: — Хайтам… давай поговорим. Хайтам медленно, с трудом повернул голову. Его взгляд, пустой и отрешённый, встретился с заплаканными, умоляющими глазами Кавеха. В темноте они слабо блестели. — О чём? И зачем? — прозвучало спокойно. Кавех нервно вытер ладонью щёку, смазывая следы слёз. — Да о чём угодно… — пробормотал он. — Но говори, пожалуйста. Расскажи… что ты сегодня читал? Кавеха разрывало изнутри. Он сидел здесь и снова чувствовал себя чужим. Ему нужен был хоть какой-то звук, хоть малейший отголосок — слово, вздох, даже раздражение — лишь бы разубедить себя в чудовищной мысли, что он одинок в этом мире. — Зачем? — его голос обрёл лёгкую, язвительную окраску. — Почему тебя вдруг интересует моя жизнь? Кавех вздрогнул, как от удара. Его слёзы на мгновение остановились, сменившись вспышкой боли и гнева. — А почему тогда ты меня пригласил жить? — вырвалось у него, тише, но с той же острой горечью. Хайтам замолчал. Он и сам не знал ответа. Вернее, знал, но не хотел формулировать даже в мыслях, особенно сейчас. Да и Кавех вряд ли поверил бы в эту истинную причину. Хайтам просто отвернулся, снова уставившись в пустоту перед собой, в полосу лунного света на полу. — Хайтам... — старший старался заглянуть в лицо, — Не отвечай на вопрос. Просто… говори что-нибудь. Что угодно… Отчаяние Кавеха нарастало. Он приподнял руку и тряхнул Хайтама за плечо. Тот вздрогнул от прикосновения, но не посмотрел на него. Он отвернул голову к потолку в надежде, что Кавех устанет и наконец-то пойдёт спать. Младший был выдохшимся до последней клетки. Каждое движение, каждое слово требовало нечеловеческих усилий. — Почему молчишь? — прошептал Кавех, и в его голосе снова задрожали слёзы. И тогда Кавех, движимый слепым порывом, перелез через вытянутые ноги Хайтама, неловко, по-кошачьи. Встав на колени перед ним, он положил руки на его плечи и надавил — не сильно, но настойчиво, заставляя того взглянуть на него. Он навис над Хайтамом, перекрывая собой его поле зрения. Их взгляды встретились. Хайтам устало смотрел в распахнутые глаза снизу вверх. Потом медленно прикрыл веки, сделав глубокий вдох, и откинул голову набок, к плечу. — Ответь хоть что-нибудь… — всхлипнул Кавех, и слова путались, захлёстываемые новой волной рыданий. — Прошу тебя… хоть слово… Кавех снова зарыдал, уже намного тише. Сил на новые эмоции не хватало. Всё, что осталось, — это почти беззвучный выдох-стон, и тело снова содрогнулось в знакомой, изматывающей судороге. Он наклонился ниже, его губы почти коснулись наушников Хайтама. Шёпот был горячим и влажным от слёз, полным мольбы, чтобы она, наконец, пробила брешь в ледяном оцепенении. — Прошу… И он рухнул вперёд, снова уткнувшись лицом в то же место на плече Хайтама. Его руки, скользнув с плеч, прижались ладонями к груди, ощущая под собой медленный, слишком ровный ритм чужого сердца. Сидеть на бёдрах Хайтама было неудобно — кости давили, мышцы быстро затекали. Кавех то и дело приподнимался, отрываясь на миг, чтобы украдкой, почти виновато заглянуть в лицо младшего, пытаясь в полутьме прочесть хоть что-то, кроме ледяной отрешённости. Спустя пару минут по спине Кавеха, от лопаток к пояснице, медленно, почти нерешительно провелась ладонь Хайтама. Полуобъятие больше походило на поддержку, которую он не мог выразить словами. Кавех медленно выпрямился, взгляд его, ещё не остывший от ярости, скользнул по лицу Хайтама. Он смотрел на макушку, где пепельные волосы были беспорядочно растрёпаны, а зелёные прядки выбивались из общей массы, придавая образу что-то дикое и беззащитное одновременно. Его дыхание, всё ещё неровное, начало постепенно успокаиваться. Он замер на мгновение, словно собираясь с духом, а затем, с почти робкой осторожностью, поднял обе руки. Кончики его пальцев легонько коснулись холодного металла наушников, обрамлявших голову Хайтама, — этого щита от внешнего мира. Не надавливая, лишь ощущая гладкую поверхность, он начал медленно, с невероятной бережностью стягивать их. В ожидании резкого движения Кавех всё-таки снял наушники и положил на диван. Открылись уши, горячие, залитые алым румянцем от пережитого нервного накала, и эта внезапная незащищённость. — Я не понимаю тебя, — выдохнул Кавех, и его голос дрогнул. — Я хочу попробовать услышать тебя, понять, что с тобой происходит. Хочу знать, как твои дела, как ты себя чувствуешь. Поговори со мной. Давай я начну, а ты продолжишь? Младший притупил взгляд, мысли начали выстраиваться снова в логические последовательности, но начинало потряхивать. Хайтам чувствовал, как внутри начинает нарастать знакомое, болезненное дрожание — избыточные эмоции, чужие и свои, начали искать выход. Кавех снова, не дождавшись ответа, продолжил: — Я… я так устал. За работой сегодня вообще ничего не ел… Хайтам внезапно приподнялся, оторвав спину от дивана с резким движением. Кавех от неожиданности ахнул и отпрянул назад. Руки Хайтама легли на его талию, решительно отодвигая того в сторону, освобождая пространство. Он попытался высвободить свои ноги, движения его были резкими, почти отталкивающими. — Ты куда? — Кавех схватил его за предплечье, пальцы тряслись. — Ты куда уходишь?! — Кавех, тебе надо поесть, — прозвучало плоским, глухим тоном, будто зачитанный с листа вывод. — Да не хочу я! — Кавех почти крикнул, ещё сильнее сжав чужие руки. — Сиди. И слушай меня. Он толкнул Хайтама обратно к дивану, грубо, без всякой грации. Хайтам звонко стукнулся о сидушку, не отрывая широко раскрытых глаз от заплаканного, искажённого болью лица над собой. Кавех продолжал, и слова лились теперь потоком, горячие и бессвязные: — Я боюсь смерти. Понимаешь? Боюсь. А хочу творить. Хочу, чтобы этот мир сиял, чтобы люди жили и наслаждались тем, что их окружает. Хочу и сам наслаждаться, наконец! Я стараюсь, я бьюсь как рыба об лёд, но всё идёт куда-то не туда! Мне нужно закрыть долги, чтобы появилась хоть какая-то возможность создать что-то великое снова. Я хочу жить, ты слышишь меня, Хайтам?! А мне стыдно! Стыдно, что я так пал из-за них всех! И… и спасибо тебе. Спасибо, что простил мои гадкие слова про тебя. Спасибо, что забрал меня из таверны, из той конуры. И... Эй! — он тряхнул его за предплечье. — Ты меня вообще слушаешь?! Взор Хайтама был устремлён в пустоту где-то за его головой, стеклянный и невидящий. Кавех, не выдержав, схватил его за подбородок и резко повернул его лицо к себе, придвинувшись так близко, что их дыхание смешалось. — Ты... тебе вообще не стыдно, что ты бросил меня тогда? — прошипел Кавех, и в его глазах плясал огонь. — За то, что не пришёл раньше? Когда я ещё сам мог… мог держаться? Хайтам сквозь полуприкрытые ресницы смотрел на него. На сведённые гневом брови, на раздувшиеся от плача ноздри, на глаза, сверкавшие в полумраке небывалой яркостью. Когда он заговорил, его голос был низким, обманчиво спокойным: — И почему, собственно, я должен нести вину за твою безрассудность? Тишина повисла на долю секунды — хрупкая, натянутая. А потом Кавех ударил его по щеке. Резко, с размаху, всей плоскостью ладони. Звук шлёпка был приглушённым, но отчётливым в ночной тишине. Хайтам дёрнул головой в сторону, волосы упали ему на лицо. — Ублюдок, — выдохнул Кавех, и в его голосе не было уже ни слёз, ни мольбы. Только ледяная, чистая ярость. — Побудь хоть раз в жизни человечным. Хоть раз! Понимаешь, что ты теряешь меня, когда говоришь так в такие моменты? У тебя что, голова вообще не варит? Ты как, блять, вообще стал секретарём Академии?! Как тебе доверяют что-либо?! Хайтам потер ладонью щёку, где уже проступал алый след. Губы его искривились в усмешке. Теперь он не отводил взгляда от лица Кавеха. Его глаза, наконец, сфокусировались, в них появилось что-то живое — вызов, боль, может быть, даже странное понимание. — Потому что я не веду себя так, — Младший медленно покачал головой. — Потому что я не кричу и не требую от людей невозможного. — Я на тебя не кричал, — защищался второй, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только хриплое смущение. Хайтам не произнёс ни слова, лишь приподнял бровь в немом вопросе «Правда?». Он размял затекшие плечи, движение было нарочито спокойным, почти небрежным. Потом он продолжил: — Зато не стесняешься поднять руку и обвинять того, кто тебе дал кров. Кавех замер, его дыхание всё ещё было тяжёлым и прерывистым. Слова Хайтама повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие. Он видел, как в глазах Хайтама наконец-то вспыхнул огонёк — не боль, не раскаяние, а скорее любопытство, будто тот наблюдал за химической реакцией, которую сам же и спровоцировал. — Ты… — голос Кавеха сорвался на хрип. — Ты просто… циничное чудовище. Хайтам, не моргнув, выдержал его взгляд. Уголок его рта дёрнулся. — Действительно, вот твои действия полностью соотносятся с тем, как люди должны себя вести, потеряв почти всё... — Заткнись, — прошипел Кавех, прервав чужую речь. — Весьма последовательно, — Хайтам склонил голову набок, и в уголке его рта дрогнула та же безжизненная усмешка. — То просишь говорить, то приказываешь заткнуться. Ты уже решил, чего хочешь, Кавех? Или тебе просто нравится доводить меня? Рука старшего снова дёрнулась вверх — инстинктивный порыв дать вторую пощёчину, стереть с этого лица самодовольную холодность. Ладонь взметнулась, но не опустилась. Она замерла в воздухе, пальцы сжались в трясущийся кулак, а затем бессильно упали ему на колено. Кавех отвернулся, уставившись в тёмный угол комнаты, его плечи сгорбились под тяжестью собственного бессилия. — Напоминаю, — голос Хайтама зазвучал чётко, безжалостно, рассекая тишину, как скальпель, — это я предложил тебе жить здесь бесплатно. Это я вчера пошёл с тобой на Базар, чтобы ты обустроился. Это моя еда в шкафу, которую ты ешь. И сегодня я целый день не заходил к тебе и не спрашивал ни о чём, потому что знаю, как важна для тебя работа. В этом, кажется, заключается человечность, которую ты так требуешь. Каждое слово было отдельным, выверенным разрезом, обнажающим неприглядную правду. Кавех мотал головой, как загнанный зверь, пытаясь отмахнуться от этой атаки, но фразы впивались в него, точно отточенные клинки. Он чувствовал, как его праведный гнев, ещё секунду назад пылавший жарким пламенем, таял и стекал куда-то в темноту, оставляя после себя лишь горькую лужу стыда. Он был не в силах оспорить ни единого пункта из этого безжалостного обвинительного акта. — Прости, — вырвалось у него, глухо и сдавленно. — Прости, я… Я не хотел… Хайтам пристально смотрел на старшего, наслаждаясь словесной победой. Кавех же пробовал найти в стеклянных глазах хоть толику теплоты. — Прости, — снова забормотал он, и его рука, неуверенная и робкая, потянулась вперёд. Пальцы осторожно, почти с благоговением, коснулись затылка Хайтама, скользнули в густые, непослушные волосы. — Я тоже… я тоже хочу быть полезным тебе. Я хочу быть благодарным, понимаешь? Но я… я вообще о тебе ничего не знаю. Я же догадываюсь, почему ты не сбегаешь от меня снова... Его прикосновение было неожиданным, нарушающим все негласные границы. Голова Хайтама, тяжелая от усталости и внутреннего напряжения, непроизвольно, с почти физическим облегчением, поддалась этому движению, склонившись вперёд. Тело уже несколько часов не слушалось мозг. Хайтам старался не запоминать ничего из сегодняшнего, завтра ему будет очень стыдно за себя. — Ты мне ничего не должен. И не обязан притворяться другом из благодарности. — Блять, что ты такое несёшь, а? — прошипел старший, но уже беззлобно. Рука Кавеха, лежавшая на затылке, мягко, но неотвратимо притянула голову Хайтама к себе, прижав к груди, к тёплой ткани рубашки, за которой слышался сильный стук сердца. Вторая рука обвила его плечи, ладонь прошла между лопаток и начала медленно, плавно гладить, описывая широкие, успокаивающие круги. — Положи руки мне на талию. — Кавех потрепал того за предплечье. — Да, вот так. Обними. Не рассуждай, просто сделай. Хайтам, после паузы, повиновался. Его руки медленно обвили стройный стан Кавеха. Сначала это было робкое, невесомое прикосновение, словно он боялся обжечься или сломать что-то хрупкое. Но потом, чувствуя под пальцами тепло и реальность другого человека, его хватка инстинктивно усилилась, сжалась. Пальцы Кавеха медленно запутывались в густых пепельных волосах Хайтама, нащупывая напряжённую кожу у висков. Кончиками пальцев он начал совершать неторопливые движения, разглаживая невидимые морщины напряжения. Заплетая и расплетая мягкие пряди, его прикосновения становились ритмичным, гипнотизирующим массажем. Иногда спускаясь к горячим и мягким ушам, руки медленно их мяли. С каждым движением он чувствовал, как неподатливые мышцы шеи и плеч младшего начали постепенно смягчаться под его ладонью. — Я так скучал по тебе… — голос был приглушён тканью.