Феникс

Прохладный морской ветер врывался в распахнутое окно, с силой надувая лёгкие шторы, отчего те взлетали ввысь, словно паруса, впуская в комнату солёный утренний воздух. Солнце только показалось из-за линии горизонта, залив всё мягким золотистым светом. На улице звонко перекликались проснувшиеся птицы, их щебет вплетался в тишину раннего утра. Ветер игриво щекотал нос спящему блондину, но тот лишь сильнее подтянул к подбородку край одеяла, пытаясь удержать ускользающий сон. Однако утро настойчиво пробивалось сквозь дрёму: видение постепенно отступало, не оставляя надежды на продолжение отдыха. Слышались тихие, глуховатые ноты — кто-то осторожно перебирал струны. Спустя несколько минут Кавех приподнялся на локтях, щурясь от слабого солнечного света. Одеяло сползло вниз, обнажив грудь. Мятая рубашка задралась во время сна, оставив полосы-замятины на тонкой ткани. Он всматривался в проём, вслушиваясь в незатейливую мелодию: то звучали чистые ноты, то глухой отскок струн о гриф. Кавех, скинув ноги на пол, на цыпочках направился к арке комнаты. На диване, устроившись в неудобной позе, сидел Хайтам. Его пепельные волосы ещё хранили следы сна — растрёпанные, торчащие в разные стороны после ночи, проведённой не в постели. Одна нога была подогнута под себя, корпус слегка наклонён вперёд. Подушечка большого пальца медленно и неуверенно скользила по струнам дутара, в то время как пальцы левой руки неуклюже зажимали лады. — Что-то знакомое, это что? Хайтам вскинул голову, отчего прядь забавно встала дыбом. — Не знаю, бабушка научила когда-то. Кавех провёл рукой по волосам, закручивая их в спираль, и шагнул в комнату: — У тебя неплохо получается, — он кивнул на инструмент, — но ты как-то странно зажимаешь струны, слишком далеко от лада. — А ты, значит, умеешь играть? — в голосе скользнула насмешка. — Обижаешь, — Кавех отодвинул плед, которым совсем недавно укрывался младший, и плюхнулся на диван, — я вообще-то выступал в театре Зубаира! Правда, тогда я ещё маленьким был. Кавех аккуратно подвинул дутар, лежащий на коленях Хайтама, выравнивая его, и легонько хлопнул ладонью по согнутой ноге младшего: — Выпрями ногу, а то осанку испортишь. Хайтам недовольно дёрнул бровью, но всё же опустил ногу, усаживаясь ровнее. Кавех подался вперёд и их плечи соприкоснулись. — Смотри, — сказал он, беря в руки правую кисть Хайтама. Та была тёплой, с длинными, чуть напряжёнными пальцами, — ты слишком высоко держишь кисть, нужно под меньшим углом. Поставь их «домиком», видишь? Чтобы подушечки не касались соседних струн. Большой палец сзади, расслабленно, вот так, — Он прижал его палец к грифу с обратной стороны, фиксируя правильное положение. — Да, точно. Теперь пробуй тот же мотив. Хайтам послушно, с сосредоточенным выражением лица, провёл большим пальцем по струнам. Из-под его пальцев полилась та же мелодия, но на этот раз чисто. — Получилось, — сказал он, искоса глянув на соседа. — Ещё бы, — довольно хмыкнул Кавех, — с гениальным учителем и не такое получится. «Ну хоть в чём-то я гораздо лучше него», — с злорадством подумал он. Хайтам попробовал переставить пальцы левой руки, меняя аккорд. На втором переходе струны снова звучали чисто. Он попробовал другой аккорд — уже хуже. Большой палец левой руки прошёлся по незажатым струнам, пока он переставлял пальцы. — Технику нужно отрабатывать, — прокомментировал Кавех, не отрывая взгляда от его рук. — Пальцы должны сами запомнить, куда ставиться. Но для первого раза — хорошо. Взгляд Кавеха скользнул по предплечью Хайтама, задержался на том, как напрягаются и расслабляются мышцы при каждом движении. Потом, сам того не замечая, поднялся выше — к лицу, к сосредоточенно сведённым бровям, к чуть приоткрытым губам. Пепельные, с редкими изумрудными прядями волосы были в полном беспорядке — торчали в стороны, вились на концах, падали на лоб и так манили потрепать. — А ты? Сыграй что-нибудь. — Что? — Кавех моргнул, возвращаясь из своих мыслей. Хайтам протянул дутар. Пальцы старшего сами легли на струны и полилась мелодия — светлая, простая, очень уютная. Она была похожа на это утро: чуть сонная, тёплая, с нотками свежести и умиротворённости. Кавех играл, не глядя на инструмент, прикрыв глаза, покачивая головой в такт. Хайтам же растворился в Кавехе. Он бессознательно закинул ногу на диван, разворачиваясь всем корпусом к источнику звука. Левой рукой он опёрся о мягкую спинку, а ладонь прижал к щеке так, что она приподняла скулу, заставив один глаз хитро прищуриться и спрятаться за пальцами. Взгляд сквозь чёлку не отрывался от лица старшего. Он следил за едва заметной морщинкой на лбу, когда тот брал сложный аккорд, за трепетом его ресниц. С последним аккордом Кавех открыл глаза и положил дутар на колени. Тут только он заметил, в какой позе застыл Хайтам — внимательный, абсолютно поглощённый зрелищем. Мягкий взгляд зелёных глаз был слегка затуманен. — Тебе понравилось? — Кавех неловко усмехнулся, смущённый таким вниманием. — Играешь хорошо, — Хайтам даже не шелохнулся. Кавех почувствовал, как щёки начинают теплеть. И чтобы скрыть это, он перевёл взгляд на его волосы. Рука сама собой легла на макушку Хайтама, пальцы запутались в пепельных прядях. Голова младшего поддалась, слегка наклонившись. Вторая рука прислонилась следом, оттягивая прядку у виска. — У тебя волосы... — пробормотал Кавех, пытаясь пригладить непослушные вихры, — всегда такие растрёпанные после сна? Кавех осторожно разбирал волосы на секторы, пытаясь придать им подобие порядка. Волосы оказались на удивление послушными — мягкими, тонкими, они ложились ровными прядями, скользили меж пальцев, словно тёплая вода. Он раз за разом проводил рукой ото лба к затылку, наслаждаясь этим ощущением, тем, как легко они поддаются. Аль-Хайтам сидел неподвижно, даже глаза, которые нельзя было встретить, не потеряв самообладания, не отрывались от лица старшего. Одна прядь всё равно выбивалась и падала на лоб. Он убрал её за ухо, задержавшись пальцами на кромке — горячей, тронутой слабым румянцем, и это тепло обожгло подушечки, отозвавшись наплывающим чувством от живота к уже его собственным ушам. Кавех углубился в работу. Его пальцы, уже смелее, пробрались на затылок, начали медленно прочёсывать волосы у самого основания, массируя кожу лёгкими круговыми движениями. Хайтам вслед склонил голову, отдаваясь прикосновениям. В тот же миг вся причёска, которую Кавех так старательно выстраивал, рассыпалась. Пепельные пряди упали обратно, закрыв пол-лица, почти полностью вернувшись в тот же беспорядок. Тот мысленно выругался и продолжил перебирать волосы, но теперь уже не пытаясь их причесать, а просто касаясь — нежно и успокаивающе. Его пальцы скользнули ещё ниже. С затылка на шею — по тонкой, беззащитной коже, где едва заметно билась жилка. Затем мягко, но настойчиво провёл от основания шеи вверх, к подбородку. Пальцы легли под челюсть, приподнимая. Теперь и он не мог отвести взгляда. Светлые на солнце глаза с слегка фиолетовыми мешками смотрели на него в упор. И губы — Кавех только сейчас заметил — расплылись в тёплой улыбке. — Ты... — выдохнул он, не зная, что сказать. — Кавех, — голос Хайтама прозвучал неожиданно ровно, разрушая оцепенение, — а ты на работу собираешься? — Ах ты... — выдохнул он, вскакивая с дивана. Он отдёрнул ладонь от щёк и, словно в отместку, взъерошил волосы Хайтама ещё сильнее, окончательно уничтожая жалкие остатки причёски. Кавех пулей вылетел из гостиной, едва не споткнувшись о собственные ноги. В голове гудело так, словно налетела толпа заказчиков. Он влетел в спальню, заметался по комнате в поисках своей накидки, хотя та преспокойно лежала на тумбочке, куда он сам же и положил. — Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотал он, натягивая накидку и путаясь в застёжках. Пальцы предательски дрожали, отказываясь слушаться. Накидка никак не хотела застёгиваться. Кавех дёрнул её с такой силой, что едва не оторвал пряжку, поскулил сквозь зубы и, махнув рукой, рванул обратно. Хайтам сидел всё в той же позе, только теперь снова взял дутар в руки. Пальцы неуверенно, но старательно пытались повторить мелодию, которую старший играл пару минут назад. Стараясь не обращать внимания, Кавех повернул в сторону мини-бара в надежде взять хотя бы перекус и воду по дороге к клиенту. По пути не рассчитал траекторию, врезавшись боком в проход между шкафом и диваном. — Ай! — взвыл он, потирая ушибленное место. — Да что ж такое! — Осторожнее, — раздался ровный голос сбоку, — мебель не виновата в твоей неуклюжести. Кавех распрямился и уставился на Хайтама, который даже не повернул головы, продолжая перебирать струны. Дутар лежал на его коленях, пальцы — теперь уже лучше поставленные — осторожно искали нужные ноты. — Я неуклюжий? — голос против воли полез вверх. — Это ты вчера в море с пирса рухнул, как мешок с камнями! — Уточни, из-за кого упал. — Сам вызвался помочь, тебя за шкирку никто не тащил! — Кавех рванул дверцу холодильника, взял бутылку воды и с грохотом поставил на столешницу. — Ты вообще приехал сюда по работе, но что-то не торопишься её выполнять! Аль-Хайтам перебрал пару струн, зажимая по очереди струны на грифе. — Понятно, — архитектор стащил несъеденный виноград с журнального столика. — Я недостоин знать, чем же занимается секретарь Академии! Хайтам отложил дутар в сторону, аккуратно прислонив его к дивану, и скрестил руки на груди. — Включи мозг, светоч Кшахревара. Тебе мало того, что я делаю для тебя? Кавех открыл рот, закрыл, снова открыл. Внутри всё кипело, но он никак не мог сформулировать достойный ответ. — Ты... — выдохнул Кавех. — Невыносим! Кавех схватил за ручку свою сумку у шкафа и, развернувшись, понёсся к выходу. Но у самой двери замер, схватившись за ручку. Секунду он стоял так, спиной к Хайтаму, судорожно соображая, почему он вообще вчера сюда пришёл. Почему так легко согласился остаться? Почему, когда Хайтам смотрел на него этим утром — расслабленный, тёплый, почти родной — у него внутри всё переворачивалось? И почему сейчас, когда нужно просто уйти, ноги будто приросли к полу? Он резко обернулся, намереваясь сказать что-то язвительное, едкое, что-то, что вернёт всё на свои места, — но наткнулся на взгляд Хайтама. Той смотрел на него с дивана строго, будто он снова ошибся в расчёте из-за бессонной ночи, как в Академии. Всё вернулось в своё русло. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Коридор гостиницы тянулся бесконечной чередой одинаковых дверей, одинаковых светильников, одинаковых ковровых дорожек. Кавех шёл, не разбирая дороги, — ноги сами несли его к выходу. — Да твою ж, — выдохнул Кавех сквозь зубы и стянул с руки резинку. Волосы, рассыпанные по плечам, лезли в глаза и щекотали шею. Он собрал их в кулак, стянул резинкой, намотал — слишком туго, так, что кожа на висках натянулась, но легче не стало. Через секунду он уже дёргал резинку обратно, распуская пучок, и волосы снова падали на лицо, мешали, бесили. — Да что за утро, — прошипел он, снова собирая их. Мятая рубашка висела на нём мешком. Кулаки сжимались сами собой, до боли, до белых костяшек и следов от ногтей на ладонях. Кавех резко дёрнул один рукав вниз, потом второй, но ткань снова предательски съехала, обнажая запястье. Он повторил движение — сперва левый, потом правый. Бессмысленное, лихорадочное дёрганье, словно это могло хоть что-то исправить. Вылетев на улицу, Кавех растянул губы в нервной улыбке — нужно идти вперёд. Но впереди был мост, тот самый. Кавеха передёрнуло. Он размашисто стукнул ногой по брусчатке. Петлять, терять время, делать крюк — что угодно, лишь бы не ступать на эти проклятые доски. Повернувшись, он зашагал к лифту, нервно теребя лямку сумки. Внутри всё бурлило ядовитой смесью: страх перемешался со стыдом, ненависть с болезненным возбуждением и тошнотворной жалостью к самому себе. Кавеху хотелось просто исчезнуть, лишь бы не чувствовать и не думать ни о чём. Особенно о том, что сейчас нужно взять себя в руки: доложить о вчерашнем осмотре, составить план для рабочих и вернуться в Сумеру. Кавех шагнул в лифт, деревянная кабина пахла смолой и чужими духами. Он прислонился спиной к стене, прикрыл глаза и позволил мыслям наконец-то нагнать его. «Идиот. Какой же он идиот. Зачем? Зачем он вообще вчера попёрся за этим придурком? Хайтам даже не звал его, ну, или почти не звал. «Ты пойдёшь?» — спросил, я поплыл. Услышал этот его ровный, бесстрастный голос — дурак поплыл.» Лифт дёрнулся и пополз вниз, Кавеха замутило от этого движения. «Архонты, за что?! Эти его дурацкие, торчащие в разные стороны волосы? Этот дутар в неумелых руках, это сосредоточенное выражение лица, когда он пытался повторить мелодию?» Кавех думал о нём всё время в отъезде. Злился, проклинал, убеждал себя, что ему плевать, но он скучал по этому самодовольному, эгоистичному и циничному типу. Лифт мягко тряхнуло, сообщая о прибытии на первый этаж, Кавех не двигался. Он смотрел себе под ноги, напоминая, что ему надо на работу, закрывать долги, зарабатывать деньги и жить, наконец. У него куча проектов, куча обязательств, куча причин не тратить время на человека, который приносит только головную боль. «Нужно съехать от него. Снять что-то подальше от Академии, от его маршрутов, от его взглядов. Осталось только заработать, нужно взять больше проектов. Как раз меньше о нём думать.» Двери лифта открылись, пропуская внутрь какую-то пару с чемоданами. Кавех вышел, не глядя на них, и побрёл, на автомате лавируя между людьми. «Но боже, боже, какие же у него были волосы. Мягкие, тёплые, они так и скользили меж пальцев, когда я запускал в них руки. И как он сидел — неподвижно, позволяя себя касаться. А потом этот взгляд, когда я приподнял его лицо за подбородок. О, нет.» Кавех ждал другого продолжения. Он поймал себя на этой мысли — на том, что ждал поцелуя или хотя бы объятия. И порыв морского ветра снова ударил в лицо, хлестнул волосами по щекам. Он зажмурился, чувствуя, как горят щёки от стыда за эти мысли, за это ожидание, за эту глупую, мазохистскую надежду. Кавех с силой провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть с него это дурацкое, предательское выражение. С каждым шагом он пытался убедить себя, что нужно думать только о работе, но извечный вопрос «а что, если?» не давал покоя. Кавех мотнул головой, отгоняя видение, и прибавил шагу. Впереди его ожидала работа без «если».

***

Вечером, хотелось бы сказать, что после работы, однако Кавех всё ещё сидел на пирсе. Рабочие давно разошлись, оставив его наедине с ворохом бумаг и чертежей, прижатых от ветра камнями. Он то и дело возвращался к ним, сверял цифры, делал пометки, но основной работой была проверка — можно ли на базе старой установки смонтировать новую. Рубашка, мокрая и в пятнах, противно липла к телу, и с каждым новым пятном желание выкинуть её нарастало. Со временем мысли о работе перекрыли тревогу, дело помогло снова стать собой. Кавех обожал конструировать, усовершенствовать, строить и создавать. Этот проект его вдохновлял не эстетикой, которую созерцают глазами, а тем, от чего приходит в экстаз мозг, — абсолютным пониманием каждой циферки, буковки и вектора. Наверное, если бы не страсть архитектора, он мог бы вести спокойную жизнь инженера здесь, в Порт-Ормосе, или где-то в Фонтейне. Оторвавшись от размышлений, Кавех вернулся к заданию. В одной руке — канат, который норовил выскользнуть, локтем он пытался прижать второй конец к тяжёлому блоку, чтобы зафиксировать конструкцию. — Да стой ты, — шипел он на непослушный канат. — Стой, кому говорю! Внезапно канат перестал выскальзывать. Кто-то молча, но уверенно потянул его на себя, забирая из рук Кавеха. Пальцы архитектора на миг сжались впустую, и он почувствовал, какую невероятную силу приложил этот кто-то, чтобы удержать снасть. «Рабочий, что ли, пришёл, — мелькнуло в голове. — Ну, хоть кто-то помог...» Он поднял глаза — и вздрогнул всем телом так, что едва не упал спиной на мокрые доски. На фоне закатного неба стоял аль-Хайтам. Спокойный, невозмутимый, с этим своим фирменным выражением лица, будто он снова поймал кого-то на глупости. Пепельные волосы чуть шевелил ветер. «О боже, как я пал...» — пронеслось в голове, пока кровь приливала к щекам. — Я закончил дела, — первым нарушил тишину Хайтам. Голос звучал ровно, будто утром ничего не было. — Отправляюсь домой. Если хочешь, можешь переночевать ещё одну ночь в том же номере. — Что? — Кавех моргнул. — Нет, я... то есть... — он запнулся, пытаясь собрать мысли в кучу. — Но я настаиваю, жалко деньги впустую. Кавех открыл рот для новой порции возражений, но вдруг понял, что внутри всё согласно кипит. Ноги гудели, рубашка промокла насквозь, а в гостинице была кровать, на которой можно было выспаться, да и можно было бы втихую выпить за счёт Хайтама. — Господин Кавех! Пронзительный детский голос разрезал вечерний воздух. Кавех обернулся и увидел мальчишку лет десяти, который бежал к нему со всех ног, размахивая руками. — Господин Кавех! Лист! Лист улетает! Кавех проследил за его пальцем и похолодел. Чертёж с итоговыми расчётами сорвался и, подхваченный ветром, планировал прямо в сторону моря. — Ах ты ж! — рявкнул Кавех так, что чайки на соседнем пирсе подскочили в воздух. Он рванул с места, забыв про всё на свете. Блок, который он только что прижимал ногой, качнулся и, выскользнув, покатился по доскам прямо к краю пирса. Аль-Хайтам проводил его взглядом, нос негодующе дёрнулся. Кавех нёсся к краю пирса, где белый лист, словно издеваясь, планировал над самой водой. Хайтам вздохнул, перехватил канат поудобнее и, не меняя позы, вытянул ногу, пытаясь зацепить блок, чтобы тот не рухнул в море следом за бумагой. Через время послышался тяжёлый, мокрый топот. Штаны Кавеха были мокры по колено, с них стекала вода, оставляя на досках тёмный след. Рубашка, и без того не первой свежести, теперь облепила тело окончательно, но в руках он торжественно нёс спасённые бумаги. Рядом с ним, подпрыгивая, плёлся тот самый мальчишка. Подмышкой он сжимал тонкую тетрадь, в руках нёс пару камней, а на лице сияла такая гордая улыбка, будто это он лично спас Сумеру. — Господин Кавех! — щебетал он, едва поспевая за архитектором. — А Вы завтра будете здесь? Вы очень интересно рассказываете! Мне так понравилось решать Ваши задачки! Я дома дорешал их! Мальчик вдруг резко затормозил, заметив фигуру напротив. Он уставился на Хайтама — на того, кто смотрел на них серьёзнейшим и рассерженным взглядом. (Младший же не напрягал ни мускула и, можно сказать, что был даже рад, что Кавех вернулся.) Ребёнок оробел, сделал шаг назад и дёрнул наставника за мокрый рукав, прячась за его спиной. Старший проследил за его взглядом и рассмеялся во весь голос. — Не бойся, — он легонько подтолкнул мальчика вперёд. — Это аль-Хайтам, секретарь Академии. Если захочешь поступать, тебе придётся с этим дяденькой общаться. Так что привыкай. Мальчик сделал над собой усилие, шагнул вперёд и, глядя Хайтаму прямо в глаза, протянул руку — церемонно, по-взрослому, как его, видимо, учили. — Здравствуйте, меня зовут Ника. Аль-Хайтам чуть сузил глаза, скользнув взглядом по мальчику, потом по Кавеху, потом снова по мальчику, и наконец красноречиво посмотрел на канат и на блок под ногой. Вся его поза говорила: «Может, поможете?» Кавех быстро, но аккуратно прижал спасённые бумаги к груди одной рукой, другой подхватил блок, ловко впихнул его в конструкцию, и младший, дёрнув канат, закрепил его так, что тот натянулся струной. — Готово, — выдохнул он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Мальчик снова шагнул к Хайтаму, всё ещё протягивая руку. Секретарь посмотрел на эту маленькую ладонь, на упрямо вздёрнутый подбородок ребёнка и просто кивнул. — Хайтам! — в голосе зазвенело возмущение. — Будь человеком! — Я кивнул, — ровно ответил тот. Кавех закатил глаза и присел на корточки перед мальчишкой, оказавшись с ним на одном уровне, и мягко сказал: — Не обращай внимания, Ника. Секретарь сегодня не в духе, как и в любой день. — Кавех потрепал его по макушке. — Иди домой, а тетрадь с задачами оставь мне. Я проверю и завтра обсудим. Мальчик просиял и убежал вприпрыжку, то и дело оглядываясь и махая рукой. Кавех повернулся к Хайтаму. Тот стоял, скрестив руки на груди, — глухая, непроницаемая стена. Взгляд зелёных глаз был устремлён вслед удаляющемуся мальчишке, и на лбу залегла странная складка — не то напряжение, не то задумчивость. Кавех вздохнул, подошёл к груде камней и аккуратно уложил спасённые бумаги под пресс, разгладив влажный край ладонью. Сделал он это нарочито медленно — лишь бы отсрочить момент, когда придётся снова встретиться с Хайтамом глазами. — Минут пять назад ушла моя лодка. Я планировал попрощаться с тобой и отправиться. Но, видимо, придётся договариваться заново. — Хайтам, прости, я не думал, что ты... — он сбился и махнул рукой. — Извини. Они стояли друг напротив друга, и между ними, казалось, не было и двух шагов. Закат догорал, окрашивая небо в багровые и золотые тона, обливая их последним теплом. Ветер стих так внезапно, что стало слышно, как шумно плещется вода о сваи пирса. Молчание затягивалось, Кавех не выдержал первым. — Хайтам, — начал он и запнулся. Потом продолжил, глядя куда-то в сторону, на воду: — Извини меня за утро. Я погорячился и наговорил лишнего. Просто... Младший чуть наклонил голову — едва уловимое движение, от которого прядь пепельных волос перевилась. В этом жесте читался немой, почти издевательский вопрос: «А что, собственно, было не так?» — Эй! — возмущение вспыхнуло мгновенно. — А ты не хочешь извиниться?! Хайтам откинул голову назад — едва заметно, но Кавех уже выучил этот жест. — За что? — За то, что из-за тебя у меня была истерика! — тот всплеснул руками, и мокрые рукава жалобно хлюпнули. — За то, что я не смог нормально поработать и поэтому торчу здесь! За то, что... — Что я сделал не так? — он действительно не понимал или делал вид. Кавех наклонился вперёд, надув щёки, и раздражённо выдохнул. «Какой же ты... — пронеслось в голове. — Какой же ты тупой, Хайтам.» Вслух он ничего не сказал. Просто махнул рукой и вернулся к конструкции. Хотя бы это он сделал — высказал свои эмоции. Если до Хайтама дойдёт, будет прекрасно. Если нет — что ж, он хотя бы попытался.