Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Уилл обернулся и увидел Алану: она шла к нему в черно-белом клетчатом костюме и на высоких бордовых каблуках. Она остановилась прямо перед ним и положила руку ему на предплечье. — Как ты? — спросила она. Ее голубые глаза широко распахнулись, а улыбка была слабой; это выражение лица напомнило ему о том, как люди подходили к его отцу в те месяцы, когда мать ушла из семьи. Он накрыл ее пальцы своими, осторожно сжал их, а затем отвел ее руку от своей прикрытой хлопком кожи. — Нормально, да, — поспешно ответил он, стараясь казаться бодрым. — Я только что прошел медосмотр, со мной все в порядке. Он понимал, что в хорошо освещенном коридоре она, скорее всего, видит нездоровый блеск пота на его коже, но попытался улыбнуться, обнажив зубы, в надежде, что она позволит ему уйти без лишних расспросов. Алана вздохнула с преувеличенным облегчением, прижав ладонь к груди. — Я так рада это слышать, — сказала она. — Я очень за тебя переживала с тех пор, как ты… вылетел из моего кабинета. Уилл сглотнул, чувствуя, как она впивается в него взглядом; ее неодобрение, стоявшее за этим воспоминанием, было почти осязаемым. Она снова положила руку ему на предплечье. — Я не вылетал… — Уилл вздрогнул, почувствовав, как давление ее пальцев буквально прожигает ткань рубашки. Она, должно быть, ощутила это сокращение мышц, потому что сразу отстранилась и прижала руку к собственному плечу. — Я отправляла тебе приглашение, чтобы обсудить, как нам лучше устроить твою жизнь в будущем, — произнесла она. Уилл вспомнил ее пропущенные вызовы и сообщения, оставленные без ответа, и прикусил губу от прилива вины, шевельнувшегося в животе. Он в самом деле пулей выскочил из того кабинета. Он отвергал все ее попытки связаться с ним. Он и впрямь доставлял ей массу беспокойства, пусть даже ни капли его вины в этом не было. Но она, несмотря ни на что, оставалась добра к нему. Она сопереживала — в той манере, которая аккуратно укладывалась в ее собственные рамки приличий. — Да, — кивнул он, засовывая руку в карман джинсов и выдавливая подобие дружелюбной улыбки. — Я… Да, я буду заходить. Его покладистость, должно быть, воодушевила ее, потому что теперь прохладной рукой она сжала его ладонь, задев рукав пальто. Того самого пальто, в кармане которого лежали диски. — Заходи в любое время, когда захочешь поговорить, хорошо? — мягко сказала она, сжимая пальцы на его горячей коже. Если она и почувствовала этот неестественный жар, то никак не прокомментировала. — Спасибо, — буркнул Уилл и увидел, как ее взгляд смягчился при виде него. Он представлял собой жалкое зрелище: дрожащий комок потных кудрей, бледный до синевы. Противный, никчемный. Слабый — из-за того, что находился так близко к своему истинному, лишенный надежды на прикосновение или хотя бы взгляд на эти серебристые волосы, янтарные глаза и острые скулы. Запах высокого костра в зимнем лесу, озаряющего тьму ночного неба обещанием гибели. Уилл почувствовал, как у него подкашиваются ноги от этой мысли, и приложил все силы, чтобы устоять. — И мы с Марго будем очень рады, если ты как-нибудь заглянешь к нам на ужин. Она была бы счастлива снова тебя увидеть, — с глубочайшей добротой предложила Алана, подхватив его под локоть, когда почувствовала, что он едва заметно пошатнулся. Она ощутила его слабость, и от этого осознания Уилла обожгло острой вспышкой гнева. Блядство, он не был скулящим, жалким зверем, молящим о своем альфе. Он был Уиллом Грэмом — и никогда ни от кого не зависел. — Спасибо, — снова выдавил он, шипя сквозь зубы, когда его челюсть наотрез отказалась разжиматься. Она убрала руку, напоследок крепко сжав его плечо, и отступила назад; ее каблуки звонко цокнули по плиточному полу. — Так, я полагаю, ты хочешь увидеть Ганнибала? Я могу все устроить прямо сейчас, если хочешь, — предложила она почти буднично, и внезапно Уилл почувствовал себя ослепленным сокрушительным ударом ее слов, угодившим прямо в лоб. Он отшатнулся, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Нет, нет, я… — заикаясь, залепетал он, выставив перед собой руки и мелко, прерывисто качая головой. Алана склонила голову, и ее каштановые кудри рассыпались по плечам; она сделала шаг вперед, следуя за его попятным движением. — Может, просто поздороваешься? Тебе в самом деле пошло бы на пользу увидеть его, — настаивала она, и Уилл почувствовал, как его кожу стягивает от горячей и холодной дрожи. — Ты выглядишь чуточку… бледновато. И это был уже второй раз за час, когда ему обратили внимание на «бледность». Сука. Одно лишь упоминание о визите к Ганнибалу сеяло хаос в его омежьей сути — словно нож, кромсающий его человечность. — Я не могу… — поспешно возразил он, но Алана улыбнулась, будто желая развеять его тревоги одним движением губ. Прежде чем он успел отвернуться, чья-то рука легла ему на плечо со спины. — Мистер Грэм. Рад вас видеть, — бодрый мужской голос прозвенел над самым ухом, и Уилл оглянулся: перед ним стоял мускулистый блондин в черной форме, которую он узнал как принадлежащую охране. Он помнил это лицо, но не мог соотнести имя с рядом ровных белых зубов и стильной прической. — Вы к доктору Лектеру? — спросил мужчина, и Уилл охнул, на этот раз вслух. Кожа натянулась так сильно, что стало трудно дышать. — Я… — он почти всхлипнул; его налитые кровью глаза расширились, а бледное лицо заблестело от свежей порции пота. — Мы как раз обсуждали такую возможность, Деннис, — заполнила Алана паузу, возникшую из-за оборвавшегося голоса Уилла. Пальцы сильнее сжали его плечо — кто-то явно испытывал от ситуации восторг. — Он наверняка будет счастлив вас увидеть, сэр, — услышал Уилл слова Денниса. — С тех пор как вы ушли он вел себя просто ужасно. Даже некоторые из его книг не пережили вашей разлуки. И шум — бесконечный шум из криков, воя и визжащей боли — прекратился. Нескончаемые картины, мелькавшие в его голове, яростный всполох сменяющихся экранов со всем, что было, что есть и что могло бы быть… все кончилось. В наступившей тишине остался лишь один образ: его альфа, страдающий в одиночестве в своей камере. Сука, сука, вот же сука. Внутри Уилла все похолодело. — О… о-он аг… агрессивен? — заикаясь, спросил он, полностью повернувшись к Деннису. Тот убрал руку с его плеча и раздумчиво покачал головой. — Да нет, так, просто короткие вспышки, — задумчиво произнес он. — Но он часами меряет камеру шагами, как загнанный зверь. Уилл моргнул, и этот образ возник перед его внутренним взором так отчетливо, словно он сам находился в той комнате. — Он теперь даже почти не рисует. — В легком голосе Денниса слышалось сочувствие, и Уилл одновременно почувствовал желание и ударить охранника в пах, и ощущение, будто этот удар пришелся точно между его собственных ног. Ганнибал был здесь, рядом, и он мучился. Он страдал. Он чувствовал боль, потому что Уилл держался в стороне. Он… он… Множество мыслей, что боролись друг с другом прежде, превратились в белый шум перед образом его истинного, его альфы, ждавшего его. Он хотел уйти, и ему почти это удалось, но теперь — какой выбор у него остался? — Вы хотите войти в камеру или просто поговорить через стекло? Видимо, выбор был именно таким. Уилл глубоко вдохнул носом и сморгнул слезы, подступившие к глазам. Он сильнее этого. Он должен был быть в состоянии уйти. — Я… э-э… просто поговорить, — это было лучшее, на что он сподобился. Никаких прикосновений, только разговор. Возможно, так будет лучше. Они смогут во всем разобраться, лицом к лицу, прежде чем он сядет на самолет домой в конце недели. Может быть, разговор развеет весь этот туман. — Следуйте за мной, — улыбнулся Деннис, коснувшись ладонью тяжелой связки ключей на поясе. Алана снова дотронулась до его руки и наклонилась к нему с довольным блеском в глазах. — Скоро увидимся, — тихо проговорила она ему в щеку, после чего отстранилась и пошла прочь. В этот миг Уилла пронзило внезапное подозрение, что его с самого начала подталкивали именно в этом направлении. Но Деннис уже вел его, положив широкую ладонь на его влажную спину, к лестнице, ведущей в подвал. Здесь содержали худших из худших. Ключи Денниса задорно позвякивали при ходьбе, и Уилл заметил пистолет, заткнутый за пояс. — Вы всегда можете прийти навестить его, мистер Грэм, — любезно вещал Деннис, и его тяжелые сапоги властно грохотали по каменному полу. — Если захотите, можете даже остаться на ночь. Уилл сглотнул и избежал взгляда, который, он чувствовал, был направлен на него. — Как пара доктора Лектера, вы обладаете всеми этими привилегиями. Они повернули направо, затем налево и пошли по длинному коридору мимо бесконечных рядов стеклянных камер, заполненных пялящимся, свистящим отбросам с всклокоченными волосами, руками в карманах тюремных роб и гнилыми зубами. Уилл почувствовал жаркий прилив отвращения под ребрами при мысли о том, что его альфа находится в одном ряду с этой грязью, и был рад узнать, что с ним, по крайней мере, обходятся как с «королевой улья» — содержат в отдельном блоке, вдали от общего смрада. Деннис пнул стекло последней камеры справа, когда лысый татуированный заключенный плюнул в прозрачную преграду и прошипел что-то про «вагину его мамаши», но Деннис даже не отвел взгляда от двери впереди, перебирая ключи. Уилл смотрел, запоминал маршрут, следил за ключами — и проклинал себя за то, что делает это, думая о Ганнибале. Он был отравлен. — Вы бы даже могли использовать его камеру как гостиничный номер, за который не нужно платить, — хохотнул Деннис, продолжая этот односторонний разговор, в котором Уилл давно перестал участвовать. Он нахмурился, глядя на охранника, который отпирал тяжелую дверь. Гостиничный номер? Даже если бы он когда-нибудь захотел остаться со своим альфой навсегда, он бы никогда не назвал эту камеру «номером». Учитывая, сколько зазубрин оставил Ганнибал на своей разделочной доске за время преступной деятельности, то, что он проводит дни в тихом и чистом коконе среди искусства и грез, было вопиющим излишеством. Но каким бы роскошным ни было это место, как отелю он наверняка поставил бы ему одну звезду из пяти — хотя бы из-за отсутствия уединения. — Спасибо, — кивнул Уилл с натянутой улыбкой и перехватил дверь, которую придержал для него Деннис. Их взгляды встретились, и Деннис с любопытством вскинул бровь, а на его лице промелькнула зубастая усмешка. — Знаете, как-то странно видеть вас вживую, — признался он. — После того как я столько раз видел вас на экране. Он отвернулся, и Уилл отпустил дверь, услышав, как она защелкнулась за спиной. «На экране». — О, — выдохнул он и мучительно прикусил губу, следуя за ним по очередному коридору. Потребность внутри становилась острее, резала глубже с каждым шагом, а его словарный запас стремительно истощался. — Вы выше, чем я думал, — мимоходом заметил Деннис, весело оглянувшись через плечо. Уилл сглотнул и подумал о дисках в пальто. Эти ли записи Деннис видел на экране? И хотел ли он сам об этом знать? — Спасибо, — буркнул он, чувствуя, как омега внутри бьется и пульсирует, словно сердце, оскаливая зубы и сверкая глазами в темном углу сознания. — Ну вот мы и пришли, — Деннис остановился перед большой знакомой дверью. Прежде чем Уилл успел отступить и передумать, охранник с привычной быстротой принялся за замки. — Я… я… — заикнулся Уилл, но Деннис не заметил его колебаний, когда щелкнул последний замок. Запах Ганнибала мощной, глубокой волной окатил его и проник внутрь. Колени Уилла подогнулись; его омега зарыдал внутри, и сам он был близок к слезам, когда этот тугой капкан, сжимавший его плоть, наконец разжался, оставив зияющие раны, едва обтянутые нежной новой кожей. В этот миг он ненавидел Ганнибала, ненавидел себя, ненавидел Денниса, Алану и доктора Хэммингса. И Молли он тоже ненавидел. Он просто хотел подойти и всем телом обвиться вокруг своего альфы, пока не растворится в нем полностью — так, чтобы никто не мог думать, смотреть, судить или причинять боль. Никто, ни единая душа не могла понять, что это с ним делает, и то, как они на него смотрят, лишь усложняло ситуацию. Деннис придерживал дверь, которая манила к себе, словно баллон с кислородом под водой. — Я внутрь не пойду, — тихо проговорил он, наклонившись к Уиллу. — У меня от него всегда такое чувство, будто он заглядывает мне прямо в мозги, и увиденное его совсем не впечатляет. — Деннис жестом указал на открытый проем. Уилл кивнул, сухо сглотнул и прошел мимо него. Ноги стремились к бегу, но при этом казались слабыми и хрупкими, едва удерживая вес костей. Без лишних слов он вошел в комнату, ставшую для него такой знакомой. И в этом было всё. Запах, образ, близость, их встретившиеся взгляды — это было возвращение всего того, что у него отобрали. Ганнибал был там. Он уже стоял у самого стекла, выпрямившись во весь рост в серой тюремной робе; его серебристые волосы были коротко подстрижены. Он был бледен, в янтарных глазах проступила сетка лопнувших красных сосудов, а пальцы подергивались, пока он держал руки опущенными вдоль тела. — Уилл, — произнес он голосом более мягким, чем обычно, и его кадык дрогнул при виде своего истинного. Уилла захлестнуло отчаяние; на мгновение он представил, как бросается на эту стену и бьется о нее до тех пор, пока не проберется внутрь, чтобы коснуться его. Своего альфы, Ганнибала. Его руки блуждали бы, а губы искали, пока он срывал бы ткань робы, обнажая бледнеющую бронзу кожи и серебро волос. — Ты пришел, — сказал Ганнибал, вырывая Уилла из видения. Уилл опустил глаза, застыв на месте у закрывшейся за спиной двери и прижимая пальто к себе. — Я не… — выдохнул он, качая головой, словно повторяя мантру, в поисках объяснения, которое понял бы он сам. — Это просто… как-то само вышло, — признался он, шаркнув ногой и не сводя глаз с пола, пока не стало совсем невмоготу терпеть это тянущее чувство под веками. Он снова посмотрел в этот жидкий янтарный взгляд. Ганнибал шагнул вперед в тот момент, когда их взгляды снова встретились, и Уилл заметил быстрый трепет его ресниц, то, как у него перехватило дыхание. Он тоже чувствовал их близость, и если его обычная стоическая манера была хоть каким-то показателем, то чувствовал он это остро. От этого знания омега внутри Уилла взбесился, беспощадно раздирая его нутро зубами. Ганнибал двигался грациозно и уверенно, пока не остановился перед отверстиями в стекле — прорезями в преграде между ними на уровне рук. Он положил пальцы на нижний край, прежде чем перевести пристальный взгляд на своего омегу. На его лбу Уилл заметил тот же блеск холодного пота, какой ощущал на своем собственном. — Коснись моей руки, — сказал Ганнибал. Это не было вопросом. Он пошевелил пальцами, приковывая взгляд Уилла к месту, где их кожа могла встретиться. Уилл смотрел — и искушение, сама возможность обрушились на него с такой силой, что он был почти уверен: оно переломит ему хребет с громоподобным треском. Ганнибал выглядел измученным, но сильным и самоуверенным. В нем чувствовалась резкость, кричащая о контроле — именно о том контроле, который Уилл утратил, едва покинув это место. Он жаждал этого прикосновения. Внутри него все билось, извивалось и выло, требуя этого контакта. Но это стало бы рецидивом. Это лишь сделало бы уход во много раз тяжелее, а для Ганнибала — невыносимее осталось бы ожидание в одиночестве. Уилл безмолвно смотрел на пальцы, прежде чем встретиться с выжидающим взглядом Ганнибала. — Это всего лишь прикосновение, — произнес альфа, и его губы тронула едва заметная усмешка. В его глазах всегда горел огонь, так было неизменно с тех пор, как Уилла привели сюда, когда он проявился омегой. Возможно, и раньше. Уилл обреченно усмехнулся и покачал головой. — Ты же знаешь, что не «просто», — сказал он с резкостью в голосе, пытаясь скрыть боль, и янтарные глаза Ганнибала вспыхнули при этом косвенном проявлении слабости. Уилл почти физически ощущал его потребность защитить, обнять, насытить свою пару, вернув ей силы. — Пожалуйста, — произнес Ганнибал; его голос был почти неслышен, но слово читалось по губам. Нужда в нем была такой же сильной, как и та, что бурлила в Уилле. Он видел это, чувствовал, он слышал вопль альфы в собственном черепе, когда они стояли так близко. И Уилл не мог быть сильным за двоих. Он подошел к стеклу, развернулся и прижался спиной к преграде. Все для того, чтобы избежать жадного притяжения взгляда своего страдающего истинного. Он отвел руки назад, просовывая пальцы в отверстие, и контакт произошел мгновенно. Теплые подушечки пальцев скользнули по его коже и ласково погладили ее, сцепляя их кости и мягко сжимая плоть. Стон облегчения, наслаждения и вожделения вырвался у обоих одновременно, сливаясь в единый звук. Это был чистый экстаз — иметь возможность коснуться друг друга, пусть так мимолетно и едва ощутимо. Внезапная кульминация разума, костей и крови. Уилл сжал ласкающие его пальцы и повернул голову вбок, видя, как Ганнибал стоит рядом за стеклом, прижавшись влажным лбом к холодной поверхности. — Тебе приятно видеть меня, Уилл? — спросил он. Его губы были совсем рядом со стеной между ними, а глаза то открывались, то закрывались под тяжестью напряжения и удовольствия, которое приносила обоим эта неполноценная близость. Уилл откинул голову, ударившись о стену, и рассмеялся — открыто и безрадостно. Приятно ли? Это было всем. Это был рай и ад, беспросветная тьма и ослепительный свет, двойственная гонка крайностей, вобравшая в себя все противоположности мира. Слово для описания этого чувства не могло быть таким простым. — Приятно? Нет, — выдохнул он и шмыгнул носом, когда слеза скатилась в складку у крыла носа. Ганнибал молчал, играя обеими руками с той единственной ладонью, что была ему предложена. — Хотел бы я, чтобы ты вошел внутрь, — произнес он после мгновения просто стояния рядом. — Я хочу обнять тебя. Еще одна слеза сорвалась и исчезла в уголке губ, заставив Уилла ощутить вкус соли на языке. — Нет, — прошептал он в пустоту комнаты, чувствуя мягкое скольжение кожи по своим пальцам. Острый край ногтя на мгновение впился в складку его сустава, но прежде чем он успел охнуть от укола или подумать о том, чтобы отстраниться, Ганнибал успокоил след круговым надавливанием большого пальца. Это было безумием. Все до последней капли. Чаша, до краев полная противоречий, превратилась в бездонный склад самых вопиющих противоречий. Уилл вывернул руку из чужой хватки и повернулся к стеклу, приблизив лицо к лицу Ганнибала у разделяющей их преграды. — Знаешь, чего я не понимаю? — прошипел он, наблюдая, как конденсат от его дыхания застилает прозрачную поверхность. Ганнибал смотрел на него в ответ, сжимая обеими руками его податливые пальцы. — Ты говорил, что можешь выбраться отсюда, — тихо произнес Уилл, помня о микрофонах, расставленных по комнате. — Почему же тогда не сбежишь? Одна рука Ганнибала ослабила хватку и легла на край другого отверстия. Уилл проследил за этим жестом и последовал ему, вкладывая свою свободную руку в его ладонь. — Этого ли ты хочешь? — спросил его альфа, и Уилл знал: если бы они оба не были одновременно благословлены и прокляты животным слухом, он бы не расслышал вопроса. Он облизнул губы и на мгновение закрыл глаза; его лоб находился совсем рядом с Ганнибалом, но он не мог почувствовать жар чужой кожи. — Нет, — тихо заскулил он и потерся лицом о стекло. — Не знаю. Ганнибал надавил большими пальцами на внутреннюю сторону его рук, пока пальцы Уилла не свернулись поверх его ладоней. — Часть тебя знает, — сказал он, глубоко массируя ткани его дрожащих кистей. — Под этой затвердевшей глиной в тебе всегда жила трепещущая, живая плоть, полная крови, вен и желаний. Уилл посмотрел в янтарные глаза напротив и заморгал от этой близости и дребезжащего зноя, который, казалось, просачивался сквозь само стекло. — Часть тебя хочет, чтобы я подхватил тебя и унес в нашу совместную жизнь, не оставляя тебе выбора, — Ганнибал почти улыбнулся и переплел их пальцы, притягивая их еще ближе друг к другу. — В этом не было бы ни проступка, ни вины, ни ответственности. Некого было бы винить, Уилл Грэм. Уилл закрыл глаза, прислонившись лбом к стене; его дыхание, глубокое и неровное, оставляло запотевший след на стекле. — И ты бы лежал там, пока я стесываю глину, обнажая истинного зверя под ней, — промурлыкал Ганнибал, и в его голосе прозвучала нотка удовлетворения от этой мысли. — Это не было бы твоей виной, — произнес он. — Но это стало бы, по чистой случайности, всем, чего ты когда-либо желал. Уилл услышал собственный всхлип, когда слова Ганнибала окатили его. Было жестоко говорить такое, даже если набросок, который Ганнибал так резко начертал в его разуме, не был новым, неизведанным образом. Он сглотнул комок в горле и обеими руками вцепился в запястья своего альфы, крепко сжав кости его рук. Пульс, который он там ощутил, был бешеным, совсем как его собственный, но Ганнибал не отстранился от этой яростной хватки. — Мне нужно, чтобы ты знал, где я, — сказал он, в ответ поглаживая пальцами запястья Уилла. — Чтобы ты знал, куда возвращаться, когда я тебе понадоблюсь. Жесткий взгляд Уилла смягчился от этих слов и прикосновений, когда он вспомнил, почему его альфа вообще позволил запереть себя в клетке, словно пса. — Вот почему ты сдался, — сказал он. — Чтобы я мог найти тебя, когда проявлюсь омегой, где бы я ни находился. Раньше он понимал это лишь отчасти, зная только, что Ганнибал хотел, чтобы он всегда знал его местоположение. Причина всегда казалась ему абстрактной. Он считал это проявлением власти, отказом позволить ему жить дальше, не продолжая ковыряться в части его мозга. Но вместо этого Ганнибал ждал; он хотел быть уверенным, что никогда не пропустит и не окажется вдали от своего омеги в период его течки и нужды. Когда Уилл прогнал его, альфа посвятил свою жизнь ожиданию своего истинного, пусть даже вечному. — Да, — подтвердил Ганнибал, разворачивая запястье в хватке Уилла, чтобы прижать их ладони друг к другу. — А если я покину это место сейчас, что ты мне пообещаешь? — спросил Ганнибал; его улыбка была расчетливой, а взгляд — всезнающим. Уилл покачал головой, и в горле застрял судорожный вздох. — Я… я не могу… — заикаясь, проговорил он, чувствуя, как его собственная рука становится влажной, прижатая к сухой и теплой коже Ганнибала. — Именно, — сказал альфа, поглаживая его вспотевшие ладони. Глаза цвета суши и океана наблюдали друг за другом и поглощали друг друга, пока они оставались рядом, соединив ладони. — Я стал бы беглецом. Альфой, на которого объявлена охота. Уилл сглотнул при этой мысли. Он знал, что его альфа считается опасным. Если бы они поймали Ганнибала, его бы пристрелили, заявив, что он одичал и обезумел. Никто бы и не усомнился. — Но я бы не смог уйти или покинуть эти края без тебя. Губы Уилла задрожали, и широкие кончики пальцев надавили в промежутки между его пальцами. — Если ты не выберешь меня, Уилл, а я не в силах и не желаю покидать тебя — что мне тогда останется? Голос Ганнибала звучал сурово, но Уилл чувствовал, как он нежно разминает его ладони, и видел перед собой эти распахнутые глаза цвета крови, меда и земли. — Убить того, кого я выберу, — тихо произнес он, прижавшись к стеклу. — Убить меня. — Его губы коснулись стекла, и взгляд Ганнибала метнулся к этому прикосновению влажной розовой плоти, отгороженной от него прочным стеклом. — Если я убью тебя, я убью и себя, — сказал он, обводя контуры ногтей Уилла. Улыбка, в которой смешались ирония и печаль, тронула его губы, и Уилл увидел, как углубились морщинки в уголках его глаз. Носками ботинок Уилл коснулся основания перегородки и всем телом приник к твердому материалу. Где-то в здании наверняка должна была сработать сигнализация из-за слишком опасного сближения, но он был уверен, что им позволяют это, учитывая обстоятельства. — Так что бы ты сделал? — спросил Уилл, закусив нижнюю губу клыками. Ганнибал проследил за его острыми зубами и провел розовым языком по своим собственным, более крупным. — Мой альфа стал намного сильнее с тех пор, как встретил твоего омегу, — прошептал он у самой стены. — Могу честно сказать: я не знаю, что бы произошло. Уилл моргнул, не в силах почувствовать ни возмущения от этого признания, ни даже страха. Это был инстинкт, удушающее жизненное желание, и он понимал это слишком хорошо. Ганнибал снова посмотрел Уиллу в глаза и облизал губы. Капля крови проступила на розовой коже — должно быть, он прикусил язык клыками. — Но я сомневаюсь, что хоть что-то из этого поспособствовало бы здоровому началу крепких отношений и уз. Он крепко сжал их руки, соединив их в единый замок, пока Уилл чувствовал, как его бровь подергивается от изнеможения и слабости. — Я выйду отсюда только с тобой. Не раньше, — отчеканил альфа, и Уилл плотно сжал губы, сдерживая поток слез, закипавших в глазах. Ганнибал провел ногтем по его костяшкам и улыбнулся. — Я хочу, чтобы ты выбрал меня сам, и никого другого. Уилл высвободил руки и протянул их ладонями вверх сквозь отверстия, а Ганнибал подхватил их снизу. Теперь он верил, что было бы проще, если бы он зашел сюда просто ради секса. — А если это значит, что ты никогда отсюда не выйдешь? — прохрипел Уилл, открыто обнажая боль, которую у него больше не было сил скрывать. Новые слезы покатились по подбородку, и он почувствовал, как пальцы Ганнибала дрогнули от отчаянного желания утешить и обнять его. Альфа прижался к стеклу еще плотнее, не сводя с него глаз, и улыбнулся, обнажив зубы: — Я не верю, что так будет.