Mark me not a Savage : [ не считай меня зверем ]

Уилл почувствовал, как телефон в кармане завибрировал, сообщая о пришедшем сообщении. Он шел обратно к мотелю, шагая быстро, но пошатываясь — колени и щиколотки его почти не держали. Это Молли, понял он, вытащив телефон из кармана и смахнув блокировку. Ей, разумеется, не терпелось узнать результаты медицинского осмотра. Уилл читал на ходу, глядя в экран, пока тот не погас, а затем машинально сунул телефон обратно в пальто, не скрывая болезненной гримасы. Доктор Хэммингс явно преуспел, передавая информацию его жене. Что ж, пусть он тогда сам и берет на себя честь просветить ее. Потому что Уилл был болен. Ему стало определенно, неоспоримо плохо с той самой секунды, как его руки выскользнули из теплой хватки Ганнибала и он вышел из здания на открытый воздух. Он стиснул зубы, переходя улицу — до номера в мотеле оставалось всего два квартала. Он боялся, что после визита все станет только хуже, и оказался прав. Его била дрожь, под одеждой он был весь мокрый, ему было холодно и невыносимо жарко в один и тот же миг. Его желудок опустошил себя в мусорный бак в парке, а голову в висках раскалывало от дикого давления жестокого, злого огня, который лишь усиливался ревом его страдающего омеги внутри. Это было безумие. Каждое мгновение, пока он отдалялся от того места, ощущалось как медленное самоубийство, и теперь он точно знал, что не может вернуться туда снова, потому что попросту не выживет. Его тело, его омега, его разум — все распадалось на части, так сильно расходилось по швам, что заново сшить уже никогда не получится. Этого было слишком много, а возможно — но только возможно — прикосновения этих рук оказалось катастрофически мало. Уилл мотнул головой и сердито смахнул каплю пота с кончика носа. Блять. Нет… нет. На ходу он попытался сделать глубокий, успокаивающий вдох. Он не умирает — показатели в норме. Ему просто нельзя больше туда заходить до следующей течки, вот и все. Только и всего. Ему также пришло в голову, что, если доктор поддерживает связь с его женой, он может рассказать ей об этом — об этих беседах или визитах — а ее понимание и поддержка не будут бесконечными. Она не знала, каково это, как неистово и остро все вспыхнуло между ними. Молли еще даже не знала о течках — о четырех разах в год, длящихся по несколько дней для спаривания, в которых он обязан был участвовать ради спасения собственной жизни. Ему все равно придется сказать ей, что он никак не сможет уйти от всего этого окончательно. Никакие лекарства, никакое лечение, ничего не поможет. Когда Уилл подошел к своей двери и взялся за ручку, чтобы вставить ключ в замок, он почувствовал, что дверь подалась под его весом. Она была открыта. В комнате царил мрак. Шторы задернуты, свет выключен — все так, как он и оставлял, но Уилл видел, что замок взломан. Холодный сквозняк пополз по спине, когда он толкнул ручку, сделал шаг вперед и заглянул за дверь. Пусто. В плохо освещенном пространстве было трудно что-то разглядеть, но он заметил, что его вещи разбросаны вокруг открытого чемодана. Он оставлял все иначе. Уилл сглотнул, выругался под нос и почувствовал, как кожу нещадно стянуло от мгновенно выступивших мурашек. Оставив дверь открытой за спиной, Уилл переступил порог и потянулся к выключателю. Щелк. Наконец он смог разглядеть беспорядочную груду одежды на полу, свой ноутбук под кучей нижнего белья и несколько книг, заброшенных под приставной столик. В этом тесном пространстве, в вещах, в постели застыл запах, который он не мог ни распознать, ни осмыслить. Это был аромат крепкого красного перца, дыма и резкая цветочная нотка аконита. Запах не был человеческим, по крайней мере не до конца, и вдыхать его казалось опасным, почти ядовитым. Его глаза заслезились от едкого жжения, охватившего чувствительную слизистую. Уилл проверил шкаф, ванную, заглянул под кровать и за двери, но в номере никого не было. Он не обнаружил пропажи ни одной вещи, и это оставило его в состоянии пустого, жутковатого замешательства. Немного походив бесцельно из угла в угол, Уилл открыл окно и дверь, чтобы впустить струю свежего воздуха, и присел на кровать. Он смотрел на свой чемодан, книги и ноутбук, пока чужой запах постепенно выветривался, вытесняемый уличным бризом, шевелившим шторы. Он вытряхнул простыни, взбил подушку и, прежде чем окончательно стемнело, повернул ключ в замке, заперев дверь изнутри.                          

✶ ✶ ✶

                          Больше всего на свете Уиллу, сидевшему на кровати в промокшей грязной одежде, хотелось принять долгий теплый душ. Он был покрыт старым потом, кожа стала липкой. Он чувствовал, что от него несет, даже не поднимая руки, и этот густой запах взрослого мужчины заставлял его брезгливо морщить нос. И все же он оставался на кровати, не в силах пошевелиться. Он был изрядно потрясен, обнаружив следы таинственного взлома, и после того как запер дверь, продолжал пребывать в тревоге, с подозрением прислушиваясь к каждому шороху за окном. Но когда пушинка, выбившаяся из взбитой подушки, попала ему в ноздрю, он прижал палец к носу и потер его, чтобы не чихнуть. И в этот миг он ощутил спокойствие. Он почувствовал себя в безопасности, почувствовал себя сильным, могущественным, защищенным. Он учуял своего альфу на собственной коже, и это исцелило боль, страх и шум в голове. Это принесло тот покой, которого он так жаждал, и усмирило бушующие воды, превратив их в мерный поток. И как бы плохо, напугано и устало он себя ни чувствовал — шло бы все к хуям, он позволит себе этим насладиться. Он едва не застонал от этого запаха, прижав обе ладони к лицу и вдыхая аромат своего истинного. Так что душ — тот самый душ, который был ему необходим и которого он так сильно, так отчаянно жаждал — подождет, потому что он был просто не в состоянии смыть с себя этот аромат зимнего костра и дома. Аромат дома, хотя сам он выбрал для себя в этом мире совсем иное место. Уилл коротко, безрадостно усмехнулся в тишине комнаты. Да, он был слаб. Невероятно, отвратительно слаб, и дело не только в том, что он обнюхивал собственные руки, как ищейка, почуявшая добычу. Он пошел к нему, коснулся его и прочувствовал этот контакт каждой клеткой своего существа. Он так неистово хотел преодолеть разделяющую их преграду. Если бы та дверь открылась, он боялся даже представить, что могло бы произойти, хотя сейчас он и не был в течке. Он чувствовал его так сильно, постоянно. Его боль, его радость, его желание и его прикосновение — прямо под собственной кожей. Он хотел его. Блять, он хотел его так сильно, и этого нельзя было допустить. Он не мог позволить этому желанию что-либо изменить. Уилл перенес вес тела и услышал, как под бедром хрустнул пластик. Ох. Он сидел прямо на кармане пальто, брошенного на кровать. Кости упирались во внутреннюю часть кармана, а внутри… Боже. Внутри лежали эти блядские диски. Уилл закрыл глаза, прижал ладони к носу и вдохнул так неистово, что со стороны это, должно быть, выглядело как наркотический трип, но ему было плевать. Теперь ему стало спокойнее. Боль отступила, скрылась из виду, и он был так слаб, так измотан, что просто позволил всему этому случиться, не чувствуя стыда, который неизбежно вернется, как только запах с его рук будет смыт. Бедро снова тяжело навалилось на один из пластиковых футляров, и Уилл неохотно полез в карман, вытащил все четыре диска и замер, держа их перед лицом. LECGRA. Лектер-Грэм. Он вертел пластик в руках, ведя ногтем по ребристой поверхности краев. Футляры казались теплыми от того, что он прижимал их телом. Уилл поднес одну из коробочек к носу и почувствовал собственный омежий запах — аромат осени, смешанный с затхлым душком кабинета и резким шлейфом дезинфицирующего средства для рук. Если на этих дисках было то, что он подозревал, он мог бы увидеть себя через ту камеру, тот красный огонек в верхнем углу. Стать свидетелем того, как его привели в камеру, как он набросился и как набросились на него, как они с Ганнибалом грубо трахались на том изувеченном столе — прямо перед тем, как тот сломался и швырнул их на пол, где они продолжили то, что так агрессивно начали. Все это было как в тумане, но Уилл помнил каждую деталь сквозь туннельное зрение затуманенных течкой глаз. Он сглотнул, во рту пересохло, и он крепче сжал футляры в руке. Там будет все. Секс, разговоры, сон в обнимку на разорванном матраце. Еда, поцелуи и слезы. То утро, когда он ушел… Уилл бросил диски на кровать и свесил ноги на пол. Он закрыл лицо руками, отчего запах его альфы, задержавшийся на коже, стал ощущаться еще острее. Мысль о просмотре этих кадров заставляла его чувствовать себя пиздецки уязвимым, словно он состоял из одних лишь веточек и травы под грудой тяжелых камней. На видео будет то, что видели все они — все те охранники и врачи, специалисты и, возможно, даже Алана. Это тревожило его, но недостаточно сильно. Там были они — в своем коконе из жара и нужды, в связи, что соткала для них целый личный мирок. Уилл не решился бы сказать, что скучает по этому, потому что это было бы просто… Он втянул слюну сквозь зубы со свистом. Это было бы признанием поражения. Он бы сказал, что тогда было как-то проще, чем сейчас. Тише, яснее и, определенно, приятнее. Секс, боже… В паху у Уилла вспыхнуло жаркое, яростное возбуждение от одной лишь мысли о том, какими кадрами он теперь владеет. Смазка покрыла внутреннюю сторону бедер, а член нетерпеливо толкнулся в ширинку от одного этого образа. Это было мучительное, неподвластное ему желание, уходящее корнями в самую глубину существа и свивающееся в его нутре в пульсирующий клубок тьмы. Первобытное, неуемное, дикое — оно не сулило ни покоя, ни даже проблеска на горизонте, где всему этому наступил бы конец. Уилл низко заскулил; этот звук не имел ничего общего с человеческой речью — так выл только зверь. Ганнибал… Блять, блять, вот сука, как же он хотел Ганнибала. Ему нужно было видеть его, касаться его, чувствовать и вдыхать его запах — внутри, снаружи, повсюду. Уилл посмотрел на свои руки перед лицом. Тот аромат, смесь его и Ганнибала, глубоко въелся в кожу за эти дни, превратившись в уникальный парфюм темных времен года. Именно эта близость к нему, помноженная на истощение и ярость его внутреннего омеги, заставляла его чувствовать, что он ломается, проигрывает, теряет силы для дальнейшей борьбы. И он хотел посмотреть эти ебучие диски. Хотел. Разумеется, хотел. Тело затрепетало от одной мысли о том, чтобы увидеть то, чего он не мог не желать больше всего на свете, и на сегодняшнюю ночь он разрешил себе заглушить боль. Просмотром. Просто просмотром. Он просто взглянет, что там записано, уверял он себя. Один разок. Он поставил ноутбук на кровать и устроился поудобнее, прислонившись к изголовью с подушкой за спиной, прежде чем вставить диск в привод. Щелк. Он открыл папку, навел мышь, прислушался к надсадному гулу оживающего старого ноутбука… и вот они. Видеофайлы. Их было несколько, помеченных временем записи. Первый начинался в шесть утра, последний заканчивался в шесть утра следующего дня. Щелк. Он открыл первый файл и замер в ожидании кадра, окна проигрывателя, и вдруг… он снова оказался в камере. Шесть утра. Уилл смотрел, как он сам, завернутый в тонкие простыни и объятия Ганнибала, спит на полу тюремной камеры; они лежали на единственном матраце среди царившего вокруг беспорядка. Все было погружено в тишину, пока они дышали в унисон — медленно и мерно. Уилл видел растрепанные волосы Ганнибала, его обнаженные широкие плечи и смотрел на кудри, рассыпавшиеся по его собственному лбу, пока глаза за закрытыми веками двигались во сне. Это было сюрреалистично — наблюдать за собой в состоянии, которого он никогда не видел со стороны. Мирном. Беззаботном. Минуты утекали одна за другой, пока они просто лежали, сплетясь телами в своем коконе сна, но Уилл не перематывал. Он смотрел на них, не в силах оторваться. Впитывал каждую секунду. Лишь в 7:12 Ганнибал заворочался рядом с ним и открыл глаза. Кровь и золото хищного, пробудившегося альфы вспыхнули на экране так ярко, что Уилл почувствовал их почти физически — словно чьи-то пальцы проникли в низ живота и сжали все его нутро. Он ссутулился, отвел взгляд от экрана и сделал глубокий вдох, прежде чем решился посмотреть снова. Ганнибал провел носом вдоль его шеи, обнюхивая горло, зарылся в кудри, и Уилл знал, что это была чистая, животная, искренняя привязанность. Поцелуи, что следовали по коже его шеи, заставили его, спящего на экране, зашевелиться, и Уилл наблюдал за этим контактом, за этой нежностью на записи широко распахнутыми глазами, с приоткрытыми губами и онемевшими конечностями. Он видел, как сам поворачивается к Ганнибалу, покорно следуя за его губами, и целует его, прижимаясь ближе, поднимая руку, чтобы коснуться челюсти своего альфы и его волос. Первобытная связь, чистая и абсолютная, читалась в них обоих. Куда сильнее, чем он осознавал в тот момент. Он почувствовал резкое жжение на щеке и заметил, что его собственные ногти больно впились в кожу лица. Он помнил этот момент, конечно, и помнил, как боролся с собой из-за этой интимности, случившейся вне яростного порыва течки. Он не хотел этого видеть, но и отвернуться не мог. Это произошло, потому что он позволил. Потому что он хотел, чтобы это произошло. Это было пределом того, что он осмеливался признать тогда и сейчас. Алана появилась на экране, и впервые в жизни он был благодарен ей за это вмешательство. Начало последовавшего разговора он помнил довольно отчетливо, но суть постепенно ускользала от него, пока он наблюдал, как обвивает своего альфу руками и ногами, уткнувшись носом под его подбородок. Блять, да, он помнил. О боже. Его щеки яростно пылали от смущения: он смотрел, как бесстыдно трется всем телом о Ганнибала прямо на глазах у Аланы. Он был благодарен судьбе хотя бы за то, что ситуация не зашла еще дальше — Ганнибал подхватил его и унес в ванную в глубине камеры, придерживая огромными ладонями, полностью накрывшими его ягодицы. Уилл смотрел, как его двойник исчезает из кадра, и непроизвольно скрестил щиколотки, плотно сжав бедра. Он знал, что произойдет за той дверью. Знал, что Ганнибал опустится на колени позади него и будет вылизывать его до тех пор, пока у него не подогнутся ноги. Затем они запрыгнут в душ и будут исступленно трахаться, прижавшись к запотевшему стеклу. То, как это ощущалось, слова, которые они шептали… Уилл прерывисто вздохнул в пустоту комнаты, скребя пальцами джинсы на бедрах. Алана вышла из кадра, но вскоре камеру открыл охранник, впустивший шестерых мужчин: они несли каркас кровати, стол, новые матрацы и стул. Блять, ну конечно. Уилл прижал ладони к глазам. Он и думать забыл, что мебель меняли в то самое время, как они с его альфой спаривались — громко и неистово — всего за одной стеной. — Нет, боже, ну нет, — простонал Уилл, глядя, как рабочие быстро собирают щепки и обломки разбитой мебели. Камеру наполняли стоны, вскрики и отчаянный скулеж, и в каждом звуке он узнавал себя. — Прекрати, — взмолился Уилл, кусая щеку от смеси жгучего стыда и не менее жгучих воспоминаний о том, что творилось в той комнате. — Блядь, блять, именно там, — выкрикнул его собственный голос из-за стены, и Уилл едва не заскулил от живого воспоминания: он прижат к кафелю, язык альфы глубоко внутри него, а он сам вжимается в его лицо, заставляя войти еще глубже. Один из рабочих выронил каркас кровати из рук, а трое других резко замерли, переглядываясь и косясь на дверь ванной. Уши у всех порозовели, глаза округлились. Уилл жалко застонал, чувствуя, как член наливается кровью под аккомпанемент приглушенных стонов и всхлипов, доносящихся с экрана. Один из мужчин что-то прошептал, другой тихо усмехнулся, а парень с правого края, казалось, поправил член под рабочей формой. — Боже, — с презрением выплюнул Уилл при этом зрелище, подсознательно поправляя собственные тесные джинсы. Звуки не смолкали, пока мужчины продолжали работу, то и дело поглядывая на ванную комнату, которая продолжала метафорически «содрогаться» от непристойных воплей, вырывавшихся из его собственного горла. — Трахни меня, трахни меня, трахни меня! — услышал он как раз в тот момент, когда двое рабочих заносили новый стол. Первый уронил его себе на ногу, а второй громко выругался, когда тяжелая мебель выскользнула из рук и завалилась на бок. Послышались шепотки, ругательства; большинство рабочих теперь густо, пунцово покраснели. Уилл заметил, как тот, что стоял сзади, потирает ладонями бедра, а другой натягивает рубашку пониже, прикрывая пах. Это было абсолютно невыносимо. Отвратительно. Уилл расстегнул пуговицу на джинсах и приспустил ширинку, просто чтобы дать себе немного свободы. Ганнибал знал об этом. Он говорил о тех людях, которые слушают и возбуждаются от мысли о том, что происходит в этой ванной. И он входил в Уилла, пока говорил об этом. Он напоминал Уиллу о его аудитории, и это только подливало масла в огонь. Он обещал убить их за то, что они подслушивают, за то, что представляют, как именно Ганнибал вбивается в его скользкую омежью дырочку. Уилл прижал раскрытую ладонь к паху при виде образов, заполнивших его голову. Ганнибал давил на его простату с таким напором и скоростью, что он кончил… Хватит, хватит. Уилл убрал руку с джинсов и нажал на кнопку привода, пока экран не почернел, а ноутбук не выплюнул диск. Он шмыгнул носом, тяжело выдохнул и посмотрел на свои дрожащие руки. Это было… Это было сюрреалистично. Он был там, и в то же время его там не было. Словно заглянул за занавес того, чего вообще не должно существовать. Если бы его руки не были пропитаны запахом альфы, Уилл стер бы пот со лба, но вместо этого он позволил ему блестеть на коже, пока извлекал второй диск из футляра и вставлял его на место. Да, он собирался смотреть дальше. Да, даже после этого. Он не мог придумать ни одного оправдания своим действиям, но и не собирался утруждать себя поисками. Это было сильнее него, и ему нужно было видеть его. Только этой ночью. Щелк. И вот он. Красивый, сильный и совершенно первобытный. Уилл понял, что это был самый первый раз, когда он вошел в камеру: на экране он увидел, как его ведут под конвоем вооруженные охранники. Ганнибал был там, весь дрожал от неконтролируемой нужды, и Уилл тяжело сглотнул при этом зрелище. Его истинный выглядел таким мощным, таким диким — кровь в глазах, оскаленные клыки, ссутуленная спина, словно он выслеживает добычу. Они обнюхивали друг друга, охотясь как звери с затуманенным взором, прежде чем наброситься, пуская в ход когти и зубы. Уилл помнил то сокрушающее кости, разрывающее разум и выворачивающее нутро желание, которое охватило его, стоило переступить порог, и сейчас, глядя на экран, он почувствовал, как внутри него в ответ встрепенулось что-то дикое. Ганнибал сжал его кудри в кулаках и оттянул назад, и Уилл смотрел, как его собственная голова запрокидывается в жесте подчинения, пока его ногти оставляют кровавые борозды на спине Ганнибала. — Ох… — выдохнул Уилл, глядя на струйки крови, сбегающие по гладкой коже Ганнибала, и его член еще сильнее толкнулся в белье. Запах его собственного возбуждения в сочетании с ароматом Ганнибала на пальцах превратился в опьяняющую, одурманивающую смесь, заполнившую воздух вокруг, пока он наблюдал за их спариванием на экране. Ганнибал навалился на него и вжал его бедра в столешницу, которая уже опасно пошатывалась. — Трахни меня, — услышал он собственный стон и увидел, как сам подается бедрами навстречу, словно похотливая шлюха: — Кончи в меня. Ганнибал зашипел, и Уилл смотрел, как он сам впадает в неистовство под своим альфой, чувствуя, как от этих звуков белье становится мокрым, а кожа — обжигающе горячей. Он понимал, что останавливаться нет смысла. Либо он прикоснется к себе сейчас, глядя на экран, либо позже, вспоминая об этом. Все его тело наполнялось кипящим давлением — смесью экстаза и бесконечной пытки. Игра была проиграна. Уилл горячо заскулил в комнату, когда его рука потянулась расстегивать пуговицы на рубашке, от ключиц до самого паха. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, альфа, — взывал он на экране, пока Ганнибал широкими движениями языка вылизывал его дырочку, прикрыв глаза, которые подергивались от удовольствия — он смаковал вкус своего омеги. Уилл наблюдал за собой на экране; он был в таком же состоянии — глаза закатились, взгляд блуждал. Он дергался и невидяще стонал на столе, яростно впиваясь ногтями в плоть Ганнибала, отчего альфа обнажал зубы в рычании. — Сейчас. Сейчас. Пожалуйста, — услышал Уилл собственный крик и провел рукой по обнаженной груди, царапая кожу у ключиц. Его дыхание перехватило, когда он увидел, как Ганнибал закидывает его колени себе на бедра и одним резким толчком входит в него. Его огромный член погрузился в мокрый, тесный жар, и Уилл видел, как его тело растягивается, скользкое и готовое принять своего партнера целиком; он слышал, как и Ганнибал, и он сам отчаянно скулят, прижавшись друг к другу. Они были потеряны, полностью поглощены куполом наслаждения, в котором хватало места только для них двоих. Их глаза встретились, несмотря на дикий инстинкт просто совокупляться и двигаться, и пальцы Уилла зарылись в короткие волосы на лобке, скребя по коже. Они были связаны так глубоко, в полном подчинении своей природе. Они двигались в унисон, и Уилл видел на собственном лице слезы чистейшего удовольствия. Он видел, как стол ходит ходуном под их весом, пока они неистово трахались, боролись, касались друг друга повсюду и отдавались моменту с абсолютным самозабвением. — Блять, — Уилл стянул джинсы и боксеры ниже бедер, освобождая влажную эрекцию. Пальцами он скользнул вверх по твердому стволу, когда Ганнибал обхватил горло омеги на экране и неумолимо сдавил трахею. Уилл видел, как сам завыл и клацнул зубами в ответ, и он помнил этот конкретный миг. Помнил вкус крови Ганнибала на языке и то, как член его альфы растягивал каждый дюйм его нутра, пока не вошел так плотно, что каждая частица тела мучительно горела приглашением. Уилл обхватил свой налившийся член, когда вспоминал боль, которая лишь жестоко подпитывала его наслаждение. Он прошипел сквозь зубы, глядя на то, как сам выгибается на столе — глаза ослепли от удовольствия, а зад до предела был заполнен членом его альфы. Это было ужасающе и в то же время запредельно, невообразимо возбуждающе. — Хн-н-н-н, — простонал Уилл, прикусив нижнюю губу, поглаживая свою твердую плоть дрожащей рукой. Размазывая вытекающий предэякулят по головке и вниз по всей длине, он медленно двигал кожу вверх и вниз дрожащими пальцами. Он отчетливо видел дорожки слез на своих разгоряченных щеках, пока Ганнибал безжалостно вбивался в него; видел, как его бедра подаются навстречу альфе с почти непристойной жадностью в попытке прижаться еще ближе. Ганнибал укусил его чуть выше соска, и Уилл смотрел, как кровь выступает на коже, пока сам он сильнее сжимал руку на члене, чувствуя, как внизу живота нарастает прекрасное давление. Вскоре стол сломался, но они, казалось, едва заметили, как оба рухнули на пол. Уилл смотрел, как он сам — совершенно бесстыдно — встает на четвереньки и выставляет мокрую задницу в воздух с такой похотью, что он густо покраснел, проводя двумя пальцами по своей скользкой дырочке. — Блядство. Щелк. Другой файл, и вот он ползет по спящему Ганнибалу, устраиваясь сверху своего альфы. — Нет. Боже, нет, — простонал Уилл в ладонь, пока другой продолжал ритмично сжимать член. — Блять, о-ох, блядство, — услышал он свой всхлип на экране, когда начал опускаться на эрекцию ничего не подозревающего Ганнибала. Альфа зарычал во сне, и Уилл опустил бедра на матрац, чтобы погрузить палец в свою сжимающуюся пустую дырочку. Обычно он этого не делал, но, боже, как же было хорошо. Ганнибал распахнул глаза и с яростным рыком вцепился в бедра Уилла с экрана, прежде чем податься тазом навстречу толчкам своего омеги. Уилл видел, как сам содрогается, скулит, сдается, когда его притягивают для голодного поцелуя — поцелуя, который казался криком в битве за доминирование и оставил их губы распухшими и алыми. Уилл задвигал рукой на члене быстрее при виде того, как закатываются покрасневшие глаза Ганнибала, когда он плотно сжимается вокруг него. Альфа прижал его, стонущего, к груди, чтобы вбиваться еще глубже, и Уилл протолкнул второй палец в тесный, скользкий жар своего тела; он тяжело дышал приоткрытым ртом и потирал головку пульсирующего члена. — О-о, боже. Это было непристойно — то, как он кричал, выл и царапал все вокруг, словно бешеный пес, неистово и дико вращая бедрами на огромной, широкой эрекции своего альфы, в отчаянии пытаясь вместить ее в себя целиком. Ганнибал слизывал его слезы, чтобы успокоить, прежде чем оставить красные отметины острыми ногтями по всей его бледной, обнаженной коже. Уилл ввел в себя третий палец; смазка текла, пачкая руку, пока ладонь не стала мокрой и липкой, а затем он надавил глубже, навстречу растяжению мышц. — Блять, — всхлипнул он от ощущения того, как ноготь задел простату, наблюдая при этом, как на экране он сам седлает альфу с такой страстной, разрушительной энергией, что это выглядело по-настоящему варварски. Дальше. Уилл провел рукой по твердой плоти своего члена и застонал — открыто и жалко — когда увидел, как его грубо прижимают к стеклянной стене тюремной камеры, той самой, которой он касался только сегодня. Он видел, как Ганнибал давит ему на живот, пока осыпает его шею поцелуями и укусами. Их голоса сливались в рычании и вое, и… блять — Уилл толкнул пальцы глубже, ощущая, как истекает смазкой, и задел чувствительный бугорок внутри кончиками пальцев. Это не было похоже на то, как Ганнибал касался его, трахал его, но ощущалось так успокаивающе знакомо, что он не мог сдержаться и подавался бедрами вверх, пока член скользил в кулаке. — Пожалуйста. Пожалуйста, Ганнибал, — слышал он свои мольбы на экране, пока альфа мучил его губы своими, а дырочку — безжалостно двигающимися пальцами. Затем Ганнибал вошел в его тело под таким углом, что открывался самый захватывающий вид, и воздух наполнился звуками, которые трудно было бы назвать человеческими. Они трахались жестко, но медленно, и это выглядело почти болезненно, если бы Уилл не помнил ярко и отчетливо, что на самом деле это было чем угодно, но не болью. Это было всем — хотя этого все равно было мало. Он смотрел, как сам скребет по стеклу, прижатый к стене сзади, пока твердый, блестящий член Ганнибала входил в его тело и выходил из него размеренными толчками. Это выглядело гипнотически, завораживающе, и Уилл крепко сжал свой член в руке, размазывая собственную смазку от яичек до самой головки. Глядя на внушительный, широкий обхват Ганнибала, он пожалел, что не может опуститься на колени в этот самый миг, взять его в рот и проверить, сколько удастся вместить. Он никогда не пробовал. Ни разу. Два скользких пальца прошлись по соску и ущипнули затвердевшую плоть, прежде чем он опустил руку вниз, чтобы беспомощно скрести по напряженному животу, ритмично сжимая горячую, твердую и скользкую эрекцию в тесном захвате. — Уф, уф, — слышал он звуки, вырывающиеся из собственного горла при каждом толчке, и не мог не вторить им, вновь толкая пальцы между ног и принимаясь двигать ими вперед-назад. — Пошел ты, — прорычал он на экране, когда Ганнибал не ответил на его безмолвные мольбы о большем, и вскоре они повалились на пол, где Ганнибал наказал его безжалостным темпом, который Уилл помнил так ярко, что его дырочка сжалась вокруг пальцев. Он и раньше думал о том, как горячо это должно было смотреться со стороны — как он работал бедрами, неистово трахая себя и скача на своем альфе, и тяжесть в яйцах вместе с дрожью в бедрах были доказательством того, насколько это было правдой. В другом файле они трахались на столе после ссоры из-за его ухода. Уилл смотрел, как Ганнибал властно толкает его на стол, прежде чем сорвать с него тюремную робу и, не теряя ни секунды, трахнуть — жестко и наказывающе. Руки тянули его за волосы, ногти впивались в бедра, и Уилл всхлипнул при воспоминании о том, как хорошо было ощущать на себе вес своего альфы, находясь полностью в его власти. Пальцы вошли еще сильнее и глубже, с каждым движением находя простату, пока он крепко и туго сжимал член в кулаке, большим пальцем описывая круги по уретре на истекающей головке. — О боже, блять, — выругался Уилл от горячего давления внизу живота, наблюдая, как его собственные глаза на экране дико закатываются. — Блять, блять, блять, трахни меня, — выкрикивал Уилл он из динамика, и настоящий заскулил в ответ. Сцена в следующем файле запечатлела их последний секс. Это было на том самом матраце; Уилл сидел на коленях у Ганнибала, и судорожные движения его руки замедлились при виде их, поднимающихся и опускающихся вместе. Ганнибал поддерживал его вес, их тела содрогались, а губы встречались в медленных мазках языка и нежных прикосновениях. Руки блуждали по телу, но уже не яростно. Они гладили, ласкали, скорее поклоняясь друг другу, чем отчаянно, зло требовали контакта. Уилл увидел слезы на своем лице — совсем иные, чем те, что он видел до этого, — и заметил такой же блеск в глазах Ганнибала. Там была боль, теперь более очевидная для него, чем тогда. В тот момент он еще не знал, насколько тяжелым окажется выбор, который ему предстоит сделать. Теплые руки любили его кожу, держали крепко, не давали упасть, и Уилл полностью растворился в объятиях Ганнибала. Он смотрел, как его тело сотрясает яростная дрожь, когда узел Ганнибала начал раздуваться у основания члена, и почувствовал непреодолимую потребность заплакать и излиться одновременно, поглаживая себя — жестко, но медленно, наказывая себя. Пальцы, терзавшие простату, выскользнули, и он поднес их к лицу, чтобы вдохнуть резкий запах омежьей смазки и пьянящий аромат своего альфы, слившиеся, переплетенные, смешанные в совершенную, первобытную тьму. На экране он видел, как принимает узел Ганнибала в себя, продолжая дрожать всем телом и кончая, пока невидящий взгляд был прикован к его альфе — а тот, в свою очередь, напрягся внутри него, мышцы его живота свело судорогой, прежде чем он последовал за Уиллом, глядя на него так, словно он был единственным во вселенной, на что стоило смотреть. И Уилл последовал за ним: рукой жестко и быстро он двигал по пульсирующему члену, а скользкие пальцы со смешанными ароматами прижимал к носу и к губам, а затем облизал. Он пробовал их вкус, вкус их обоих, и тогда кончил. Он смотрел в их глаза, на их нежные руки, на их захватывающую дух связь, пока изливался себе на вздрагивающий живот. Жемчужно-белые капли падали на потную кожу; он стонал, не сводя глаз с экрана, а его руки работали медленно, посылая волны наслаждения, что разбегались под кожей в самую глубь плоти. — Вот блять. О, это было хорошо — этот оргазм. То, что ему требовалось. Но это было не… то. Это было не… Это были секунды жаркого удовольствия, сменившиеся тупой пульсацией послевкусия. Обычное человеческое наслаждение, знакомое. То же, чему он стал свидетелем на экране, было чем-то неизмеримо большим. — А-ах, — Уилл тяжело дышал, приходя в себя, его пальцы все еще были во рту, а обмякший член — в ладони. Он опустил руку на простыни, но не стал вытирать пальцы. Еще нет. Он откинул голову назад; грудь часто вздымалась. Пиздец. Это было неправильно. Грязно, нездорово и неправильно. Даже нарциссично, не говоря уже о том, что толпа народа видела эти записи до него. Одного этого должно было хватить, чтобы вызвать в нем брезгливое отвращение. Впрочем, это не имело значения, подумал Уилл, пытаясь выровнять тяжелое дыхание. Ничего не сработало. Он хотел унять боль. Вместо этого после увиденного ему хотелось просто свернуться клубком и разрыдаться. То, что они разделили за эти несколько дней, было невероятным взлетом и падением. Сначала — яростным, первобытным, совершенно бездумным. Затем все начало меняться. Их беседы потекли так же, как в былые времена, взгляды смягчились, а прикосновения стали отдавать, а не забирать. Их связь была неоспоримой. К концу это уже не выглядело как простое спаривание. Это выглядело как нечто совершенно иное, чему он не хотел подбирать название. Он уставился в потолок. Остался еще один диск — их прощание. Он вытерся простыней, натянул белье, сбросив джинсы на пол. Он не хотел смотреть этот диск. Все, чего он хотел — это перевернуться на бок и уснуть, надеясь на несколько мгновений забвения. Но диск в футляре жег ему душу, и он знал, что не сможет перестать думать о нем, пока он не окажется в дисководе. Щелк. Он позволил видео идти дальше, хотя у него больше не находилось сил смотреть на экран. Он просто сидел, обхватив себя руками за талию и прижавшись спиной к изголовью, и слушал слова, звучавшие из динамика. Но он не поднимал глаз, чтобы не видеть их взглядов, прикосновений, поцелуя. Он не поднимал глаз, чтобы не видеть лица своего альфы в тот момент, когда сам он уходил от него, не оборачиваясь. Он просто дал видеозаписи дойти до конца, пока на экране не воцарилась тишина. Прошло пятнадцать минут, а может, двадцать, и в обеих комнатах — на экране и в реальности — сохранялось безмолвие. Уилл смотрел в потолок, слушая тишину Ганнибала из динамиков, и гадал, смогут ли они уснуть вместе, вот так. Когда он все же взглянул на монитор, спустя примерно полчаса, то увидел свою пару на кровати: Ганнибал лежал на спине и точно так же смотрел в потолок. Он был совершенно неподвижен, но глаза оставались открытыми, а пальцы, лежавшие вдоль тела, были согнуты от скрытого напряжения. Он выглядел таким, каким Уилл никогда его не видел. Даже если раньше у него не хватало сил смотреть на это, теперь он не мог отвести глаз. Его пара была там — непроницаемый, недосягаемый, одинокий. Колено Ганнибала разок дернулось, вздрогнули веки, плечи. Уилл знал: Ганнибал — мастер абсолютного самоконтроля. Он не зевал, не отрыгивал, не ерзал. Но сейчас его тело вздрагивало, и это зрелище было крайне тревожным. Уилл не переставал наблюдать за ним целый час, пока они «лежали вместе» в тишине. Затем Ганнибал поднялся с кровати и начал мерить шагами камеру: от постели к противоположной стене — и назад, вперед, и снова назад. Уилл следил за ним, видел, как ногти впиваются в ладони, видел пот на виске и сжатые челюсти за сомкнутыми губами. Прошел еще час, а Ганнибал все ходил. Невидящий взор, неустанный шаг. Уилл мог бы наблюдать за этим часами, даже если боль от увиденного была способна поглотить его целиком. Затем вошел один из охранников с телефоном в руках. — Ваш адвокат, — сообщил он Ганнибалу и подключил аппарат. Ганнибал посмотрел на устройство расчетливым взглядом и ответил на звонок, когда охранник вышел. Последовал разговор, который Уилл не смог расшифровать. Голос был мягким, тихим, шепотом — и Уилл понимал, что в этом и заключалась суть. Никто не должен был слышать, и его нутро сжалось от этого неведения. Разговор длился шесть минут, почти семь, прежде чем Ганнибал положил трубку. Телефон забрали, и Ганнибал вернулся на кровать. Уилл закрыл ноутбук последним решительным движением руки. Он знал, что на дисках есть еще записи. Его телефонный звонок Ганнибалу тоже наверняка был записан. Но с него хватит. Все, что осталось на этом диске, — это боль. Боль Ганнибала и его собственная, и он больше не мог этого выносить. Он чувствовал себя опустошенным во всех смыслах. Больше всего на свете ему хотелось обнять его, чувствовать его запах и дышать ему в шею, просто ощущая его близость. Уилл скользнул под простыни; рубашка все еще была расстегнута на плечах. Он решил, что завтра снова станет сильным. Сейчас же он может позволить себе желать всего этого. А завтра у него хватит сил, чтобы заказать билет на самолет домой. Время шло, а глаза у Уилла так и не смыкались; он старался не думать о том, что это первая ночь без него, когда они не поговорили по телефону. Он повернулся спиной к отельному телефону на прикроватной тумбочке и приказал себе не прислушиваться, но даже далеко за три часа ночи он все еще слышал, как в комнате стоит тишина.