Странная дружба

Новый день начался не так сказочно, как хотелось бы.

Утром девушек разбудил звонок с неизвестного номера.

— Цц, ну кого там ещё принесло в восемь утра?! — с раздраженностью сказала Эмма. — Эмми, может ещё поспим? А этих нахуй? — сонно пробормотала Дженна, закутываясь в одеяло. — Нет, Джен, вдруг важное что-то. Я пойду отвечу, а ты спи, соня.

С этими словами Эмма встала с кровати и направилась к телефону. Утренний холодок пола пробежал мурашками по босым ногам.

Эмма взяла телефон в руки. Незнакомый номер? Интересно. Она ответила. — Алло? С кем я говорю? — настороженно спросила Эмма. — Ох, здравствуйте. Я говорю же с Эммой Элизабет Майерс? — спросил неизвестный. Его голос был хрипловатым и уставшим, таким, каким говорят после многочасового дежурства. — Да, с ней. А по какому вопросу звоните и кто вы? — Хорошо. Я мистер Харрисон, главный врач городской больницы. Ваши родители... Не успел он и договорить, как Эмма его перебила. Её инстинкты, задёрганные этим тоном — тоном человека, приготовившегося сообщать плохие новости, сработали быстрее мысли. — ЧТО С МОИМИ РОДИТЕЛЯМИ?! — голос сорвался на низкий, хриплый рёв, в котором было больше животного страха, чем вопроса.

В трубке повисла тяжёлая пауза, полная того, что Харрисон так и не смог сразу сказать.

— Мне очень жаль, — наконец прозвучало, тихо и безжалостно. — Они попали в серьёзное ДТП сегодня ночью. Мы боролись за их жизни несколько часов, но повреждения были несовместимы с жизнью. Они не страдали. Приношу глубочайшие соболезнения...

Мир не замер. Он рухнул. Со звуком бьющегося стекла и скрежета металла. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо ударился о ковёр.

— Что?.. — выдохнула Эмма, но это был не вопрос. Это слово было признесено с такой интонацией, как будто какая-то важная частичка оборвалась. Ноги подкосились. Она не села в кресло, а рухнула в него, будто все кости разом растворились. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивался её собственный, чужой голос, выкрикивавший недавно в телефон: «Мам, пап, вы уж сами добирайтесь, у меня планы!» Планы. Варенье. Они везли её любимое вишнёвое варенье в баночке с клетчатой крышкой... Как в детстве... Дженна, заметившая ее ледяную бледность и этот пустой, уставленный в одну точку взгляд, сорвалась с постели. — Эмми?! Что случилось?! Эмма, смотри на меня! Она опустилась на колени перед креслом, схватила Эмму за плечи. Тело было гибким и безжизненным, как у тряпичной куклы. Кожа рук была холодной. — Эмма, дыши! Ты слышишь меня? Ды-ши! — голос Дженны дрожал от нарастающей, животной тревоги. Она прижала ладонь к щеке шатенки — та была мокрой от слёз, которые текли молча, без рыданий, сами собой, будто из сломанного крана. А Эмма смотрела сквозь неё. Она видела не потолок комнаты, а яркую вспышку фар в ночи, слышала не голос Дженны, а воображаемый визг тормозов, которого никогда не слышала. В носу стоял призрачный запах бензина, пыли и... вишнёвого варенья, сладкого и приторного, разлившегося по разбитому асфальту. — Я забыла про них, — тихо, без интонации, сказала она в пространство. — Я должна была поехать. Это я виновата. Голос был таким плоским и мёртвым, что у Дженны по спине пробежали ледяные мурашки. Она обхватила Эмму, прижала к себе, чувствуя, как мелкая, неконтролируемая дрожь бьёт по тому хрупкому телу. — Нет, нет, нет, это не ты... это не твоя вина... — шептала Дженна, заливаясь собственными слезами, потому что все слова казались беспомощными и фальшивыми перед лицом этой тихой, всепоглощающей катастрофы. Но Эмма её не слышала. Она ушла в себя, в тот тёмный, беззвучный вакуум, где не было ничего, кроме двух слов, бившихся в висках с каждым ударом сердца: погибли и виновата. А снаружи остался только её взгляд — стеклянный, пустой, устремлённый в ту точку на стене, где вчера висела фотография с родителями, счастливыми и живы