Странная дружба

Тишина в комнате была густой, звенящей. Эмма не плакала. Она отстранилась от Дженны и уставилась в стену, но видела не её. Перед глазами, будто на плёнке, прокручивалось вчерашнее утро. «Дженна так хочет с ними познакомиться» — её собственный голос, радостный и взволнованный, звучал в голове. Она стояла перед зеркалом, выбирая, в чём встретить родителей. «Мы все вместе пойдём в тот итальянский ресторан, папа обожает пасту… Мама, наверное, сразу начнёт Дженну пирожками кормить, надо её предупредить». Это должно было быть сегодня. Прямо сейчас. Завтрак, смех, неловкие и милые попытки родителей произвести впечатление на её девушку. Вместо этого — тишина. Вечная тишина. — Джен... Они... Они так ждали, — хрипло выдохнула Эмма, не глядя на брюнетку. — Папа сказал: «Наконец-то увидим ту, что сделала нашу буйную головушку счастливой». А мама... мама всю неделю репетировала, как тебя обнять, чтобы не спугнуть. Она резко встала и прошла к окну. Её тело, обычно такое собранное и сильное — тело волейболистки, способное на мощный прыжок и резкий удар, — сейчас двигалось неуверенно, будто все мышцы забыли свою работу. Её взгляд упал на старую деревянную шкатулку на подоконнике — подарок отца, вырезанный им самим. Внутри, среди значков с турниров и брелком в виде потёртого мяча, лежала помятая пачка сигарет и зажигалка. Последний раз она курила в семнадцать, после провала на отборе в юниорскую сборную. Тогда папа, не ругаясь, просто положил руку ей на плечо: «Дым лёгким вредит, дочка. А без них в прыжке тяжко. Решай сама». Она завязала. Больше для него, чем для себя.

Теперь его не было. Не было и того прыжка, ради которого стоило беречь лёгкие...

Дрожащими пальцами она достала одну, последнюю, смятую сигарету. Зажигалка щёлкнула с сухим звуком. Первая затяжка обожгла горло, вызвав спазм кашля. Она не откaшлялась, а подавилась им, и слёзы наконец хлынули — не тихие, а горькие, смешанные с едким дымом. — Он... он бы сейчас сказал, что я дура, — прохрипела она, глядя на струйку дыма. Голос был полон такой тоски, что у Дженны сжалось сердце. — Эмми, пожалуйста... — начала Дженна, но поняла бесполезность слов. Она видела, как шатенка буквально уходит в себя, замуровываясь в молчание. Эмма стояла, курила и смотрела в окно, но её взгляд был обращён внутрь. Мысли, едва зародившись, уже начинали приобретать тот самый, чудовищный оттенок. Они не умерли вообще. Они умерли по пути к ней. Потому что она их позвала. Чтобы познакомить с Дженной. Я — точка на карте, куда они ехали и где их не стало. Я — причина. А Дженна... Дженна теперь связана с этим навсегда. Из-за меня. Она докурила до фильтра, ощущая, как яд медленно заполняет пустоту, превращая острую боль в тяжёлое, свинцовое онемение. Потом раздавила окурок в пепельнице, сделанной из её же старого спортивного кубка — жестокий и идеальный жест прощания с прошлым. — Я полежу, — монотонно сказала она, голос безжизненный и чуждый. Она обошла Дженну, не встретившись с ней взглядом, и направилась не в спальню, а в свой маленький кабинет, где стоял стол с ноутбуком и стопками книг. Дверь закрылась. Не громко, не хлопнула. С тихим, чётким щелчком защёлки, который в звенящей тишине квартиры прозвучал громче любого крика. Дженна замерла посреди комнаты. Внезапная пустота вокруг была почти физической. Она смотрела на тонкую полоску света под дверью в кабинет. Не было слышно ни рыданий, ни стука, ни звука шагов. Только эта давящая, всепоглощающая тишина, исходящая оттуда. Она понимала, что за этой дверью не «отдыхают». Туда ушли, чтобы раствориться, чтобы исчезнуть. Она сделала шаг вперёд, рука сама потянулась к ручке — открыть, ворваться, обнять, заставить дышать, говорить, чувствовать. Но пальцы замерли в сантиметре от холодного металла. Инстинкт, более глубокий, чем беспокойство, остановил её. Сквозь дверь веяло таким холодным, таким абсолютным отчаянием, что любое вторжение казалось теперь нарушением. Или было бессильным. Вместо этого она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к этой двери. Её спина чувствовала не дерево, а ледяную пустоту по ту сторону. Она обхватила колени руками, прижалась лбом к ним и закрыла глаза. Слёзы текли по её щекам тихо и бесконечно. Она не могла войти. Но она могла остаться здесь. На этом холодном полу, став живой, дышащей преградой между ней и тем абсолютным никуда, в которое та так отчаянно пыталась провалиться. Она сидела и слушала тишину, ставшую теперь их единственным общим языком...