Странная дружба

Время за дверью кабинета текло иначе. Для Дженны – тягуче и мучительно. Каждая минута проживалась осознанно, под звук собственного сердцебиения и гулкой тишины из-за двери. Для Эммы оно распалось на осколки, вонзившиеся в сознание. Она не лежала. Она сидела на полу, в углу, между книжным шкафом и холодной стеной, и смотрела на свои руки. Руки, которые когда-то ещё посылали мяч в атаку, а сегодня были бесполезны. Они не могли вернуть время. Они не могли отменить звонок. В ушах, поверх тишины, стоял навязчивый, вымышленный звук: визг тормозов, который она никогда не слышала, но уже ненавидела. Он был громче любых воспоминаний. Он заглушал отцовский смех и мамины слова. А когда звук на секунду стихал, его место занимал голос. Чужой, холодный, её собственный, но извращённый горем. «Ты их позвала. Ты приказала. “Приезжайте, знакомьтесь”. Они сели в машину из-за тебя. Координаты их смерти – это твой адрес. Твой выбор. Твоя вина. А теперь ты сидишь тут, в своей крепости, и заставляешь Дженну стеречь дверь. Ты – тюрьма. Ты – её обуза. Твоё горе – это клетка для неё. Зачем ты её держишь? Чтобы ей тоже стало плохо? Чтобы у неё тоже всё отнялось?» Мысли кружились, как ядовитый ураган, не оставляя просвета. Она схватилась за голову, пытаясь физически выдавить их, но они лишь звенели громче. Ей нужно было их остановить. Зафиксировать. Вытащить из себя, как занозу. Она поднялась с пола, движения деревянные, и опустилась в кресло перед столом. Ноутбук казался чужим, враждебным. Вместо этого её рука потянулась к старой, потрёпанной тетради в толстом переплёте – когда-то туда записывали тренировочные схемы и тактики. Последние страницы были пусты. Она открыла её. Перо в пальцах казалась тяжёлой, как штанга. Первое слово, которое она вывела, было таким корявым, что его было не разобрать. Она с силой зачёркивала его, рвала бумагу кончиком стержня. А потом потекло. Не стихи ещё, а сломанная проза, крики, записанные строчками. «Они ехали по мокрому асфальту. Я читала это в сводке. Мокрый асфальт. Я представила отражение фар. Они говорили, наверное. Обо мне. О Дженне. Смеялись. Мама поправляла банки на заднем сиденье. А потом свет. Другой свет. Чужой. Я не хочу это представлять. Я не могу это не представлять. Остановитесь. Остановитесь в моей голове. Пожалуйста». Страница быстро заполнялась таким бредом, короткими, обрывистыми фразами, кляксами от слёз, которые она даже не чувствовала. Писание не приносило облегчения. Оно было актом самобичевания, заточением кошмара на бумаге, чтобы он не расползался дальше. А вместе с кошмаром на бумагу начало переливаться и другое. «Дженна сидит за дверью. Я слышу, как она дышит. Ровно. Она живая. Она здесь из-за меня. Она должна ненавидеть этот день. Она должна ненавидеть мой голос, который их позвал. Она не скажет. Она слишком добрая. Она будет молчать и гнить рядом со мной. Я её гроб. Я её якорь. Я...» Она замерла, глядя на последнюю фразу. «Я её якорь». Это было не просто чувство вины перед родителями. Это было новое, стремительно растущее чувство – вины перед живым человеком, который был здесь и сейчас. Любовь и благодарность к Дженне изгибались в её измученном сознании в чудовищные формы. Любовь превращалась в страх причинить боль. Благодарность – в ощущение неоплатного долга. А долг – в убеждение, что она лишь обременяет того, кого любит больше всего. Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Не для сна. Сон был теперь для неё другим полем боя, куда она боялась ступить. Она просто сидела, и пустота, которую она так жаждала, наконец начала заполняться. Не тишиной, а густой, тяжёлой тьмой, сотканной из одной-единственной, навязчивой мысли, которая теперь пустила корни и начала прорастать во все стороны: «Я – её обуза». А за дверью Дженна, прижавшись спиной к дереву, слушала не тишину, а неостанавливающийся, навязчивый скрип пера. Этот звук был страшнее молчания. Он говорил о том, что за дверью не происходит исцеления или покоя. Там идёт работа. Безостановочная работа по перемалыванию боли в какие-то знаки на бумаге.

И она сидела, понимая, что её стена – это не просто стена. Это фронт, линия обороны, которую она не знала, как удерживать