Странная дружба

День тянулся, превращаясь в подобие ночи. Сквозь шторы пробивались косые, пыльные лучи заходящего солнца, разрезая полумрак комнаты на полосы. Скрип пера за дверью не стихал. Дженна не сдвинулась с места. Спина затекла, ноги онемели, но она чувствовала себя часовым, которого нельзя сменять. Мозг лихорадочно перебирал все возможные слова, все ключи, которые могли бы открыть эту дверь. Вспомнила совет из какой-то психологической статьи: «Говорите не об их боли, а о светлом. О том, что любил человек». Она глубоко выдохнула. Её голос, хриплый от молчания и слёз. — Эмми... Помнишь крышу? — Она говорила медленно, осторожно, будто ступая по тонкому льду. — Ты тащила меня туда в первую же ночь... Говорила, что у них... у них было такое правило. Каждую пятницу, если ясно. Взбирались по той старой лестнице... брали с собой два пледа и термос с чаем... и просто лежали, смотрели на луну. Она замолчала, прислушиваясь. Скрип пера на секунду прервался. Сердце Дженны ёкнуло от слабой надежды. — Твой папа, — голос её дрогнул, но она продолжила, — он... он показывал созвездия. Говорил, что большая медведица – это их семейный талисман. А мама... мама всегда засыпала первой под его рассказы. Ты говорила, что её дыхание становилось таким ровным... как у ребёнка. За дверью была тишина. Густая, полная. Не враждебная, но пугающе бездонная. Дженна прижалась лбом к коленям, сжимая их так, что суставы побелели. — Они... они были так счастливы там, вдвоём. Так спокойны. И... и я думаю... — она сглотнула комок в горле, — я думаю, что они теперь... они теперь всегда на той самой лучшей своей крыше. Там, где тихо, и звёзды яркие, и... и ничего не болит. Она сказала это. Самую утешительную, самую красивую, самую невыносимо-болезненную ложь, на которую была способна. И замолчала, затаив дыхание, ожидая хоть какого-то звука: рыдания, шороха, стука – знака, что её слова долетели. Что они пробили лёд. Но из-за двери донёсся лишь один звук. Тихий, чёткий, безжалостный. Звук рвущейся бумаги. Один раз. Потом второй. Третий. Медленно, с неким леденящим душу вниманием. Это не был звук отчаяния. Это был звук отвержения. Эмма не плакала над воспоминанием. Она рвала его. Рвала тот самый образ – крышу, звёзды, счастье – на мелкие, не подлежащие склейке кусочки. Потому что он был теперь ядовит. Потому что любая светлая память тут же упиралась в стену: «Этого больше никогда не будет. И это твоя вина. Ты лишила их всех их пятниц. Навсегда». Скрип пера возобновился. Теперь он звучал ещё более отчаянно, более машинально, будто Эмма пыталась заполнить разорванной бумагой какую-то бездонную яму внутри себя. Дженна поняла всё. Её слова не просто не помогли. Они стали топором, которым Эмма рубила последние мосты между прошлым и настоящим. Они причинили новую, немую боль. Она больше не пыталась говорить. Она просто сжалась в комок на холодном полу, и тихие, бессильные слёзы текли по её лицу безостановочно. Она предложила свет, но Эмма выбрала тьму. И теперь ей оставалось только быть здесь. Дышать напротив этой двери. Быть живым свидетелем того, как человек, которого она любит, добровольно хоронит себя заживо в собственном горе. И ключ от этой двери был только внутри... А на улице тем временем медленно, неумолимо поднималась настоящая луна. Та самая, на которую они больше никогда не посмотрят. Её холодный свет заглядывал в окно, ложился на пол рядом с Дженной, но не мог дотянуться до щели под дверью в кабинет. Там царила своя, рукотворная ночь...