Странная дружба

Три дня растворились в серой, беззвучной массе. Время в квартире потеряло привычный ход. Оно измерялось не часами, а редкими звуками: скрипом двери ванной, тихим стуком чашки о стол, прерывистым дыханием за дверью кабинета, которая теперь открывалась и закрывалась, но не для того, чтобы выпустить Эмму в мир, а чтобы впустить в неё чуть больше изоляции. Эмма стала призраком в собственном доме. Она выходила из кабинета, двигаясь бесшумно, не поднимая глаз. Её фигура, всегда такая собранная и спортивная, будто сжалась, ссутулилась под невидимым грузом. Она бродила по комнатам, иногда останавливаясь посреди гостиной, бесцельно глядя в стену, будто забыв, зачем пришла. Затем разворачивалась и так же медленно удалялась обратно. Она почти не ела. Дженна оставляла на столе бутерброды, суп в термосе, нарезанные фрукты. Нетронутая еда покрывалась плёнкой, засыхала, выбрасывалась. Эмма пила воду – стакан за день, и всё. Иногда она могла машинально взять яблоко, откусить один раз, подержать его в руке и забыть, положив на ближайшую поверхность, где оно темнело и сморщивалось. Физические изменения были ужасающи и наступали с пугающей скоростью. Кожа, всегда сияющая от жизни на свежем воздухе, стала мертвенно-бледной, почти прозрачной, с проступающими у висков голубоватыми прожилками. Но самым страшным были глаза. Вернее, то, что их окружало. Глубокие, фиолетово-синие тени легли под ними, похожие на синяки от удара. Эти «синяки горя» были настолько густыми и тёмными, что казалось, она не смыкала глаз все три дня. Возможно, так и было. Сон стал для неё полем битвы с образами, которые она боялась встретить, и она бессознательно отказывалась от него, предпочитая изматывающее, бодрствующее оцепенение. Дженна пыталась осторожно нарушать этот ритуал саморазрушения. Говорила тихим, ровным голосом: «Эмми, давай закажем доставку?» или «Может прогуляемся?». Чаще Эмма просто отворачивалась или уходила, не произнеся ни слова. Единственным признаком, что она всё ещё где-то внутри, была небольшая, едва заметная дрожь в руках, которая не прекращалась никогда. Её мир сузился до размеров квартиры, а затем до размера тетради. Она писала. Каждый день. Страницу за страницей. Это был не дневник в привычном смысле. Это был свод доказательств её вины и обузы, выверенный до мелочей монолог отчаяния, обращённый то к родителям, то к Дженне. Письма-прощания, письма-мольбы об освобождении. Она писала их, как завещание, не понимая ещё до конца, зачем. Просто это был единственный способ хоть как-то существовать, не сойдя с ума окончательно. А Дженна жила рядом с этой тенью. Она ходила на работу, отвечала на соболезнующие звонки родственников Эммы, покупала еду, которая потом выбрасывалась. Она превратилась в смотрителя музея горя, где единственным экспонатом был медленно угасающий человек. Её собственная усталость копилась, тяжёлая и глухая, но отступала перед леденящим страхом, который она читала в пустом, остановившемся взгляде Эммы. Страхом, за которым, как ей начинало казаться, зрело какое-то тихое, окончательное решение. И вот, на четвертый день, ближе к вечеру, когда предзакатный свет окрашивал пыль в квартире в кроваво-золотой цвет, Дженна, вынося мусор, услышала не скрип пера, а другой звук из-за двери кабинета. Металлический, звенящий звук. Звук ключей...