Странная дружба

Дженна влетела в подъезд, ободрав плечо о косяк. Кровь выступила тёплой полосой, но она не почувствовала. Лифт всё ещё висел на верхних этажах – пятнадцатый, четырнадцатый, тринадцатый – насмехался, не спешил. Она рванула вверх по лестнице. Ступени, ступени, бесконечные ступени. Лёгкие горели. Сердце билось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Только бы успеть. Только бы не поздно. Только бы... Шестой этаж. Дверь. Ключ не слушался –руки тряслись так сильно, что он царапал металл вокруг скважины, но не попадал внутрь. Слезы заливали глаза, горячие и злые. — Давай же, давай, сука, пожалуйста... Щелчок. Дверь распахнулась. И тишина. Та самая тишина, которая бывает только в пустом доме. Гулкая, холодная, равнодушная. — Эмма? — позвала Дженна, и её голос прозвучал тонко, по-детски, будто она снова стала маленькой девочкой, потерявшей маму в супермаркете. — Эмми?

Никто не ответил.

Куртка висела на вешалке? Нет. Шлем стоял на полке? Нет. Чёртова пустота там, где должны быть вещи. А потом сквозь открытое окно донёсся звук. Низкий, набирающий обороты рокот. До боли знакомый. Она слышала его в сотне ночей, когда Эмма возвращалась с поздних тренировок. Она узнала бы его из тысячи других звуков – рычание её байка. Хромированного, черного, мощного. Дженна бросилась к окну, распахнула створку, высунулась в холодный воздух, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки. Внизу, во дворе, мелькнула фигура. Пригнувшись к рулю, в чёрной куртке, с тёмным шлемом – не разглядеть лица, не окликнуть, не догнать. Мотоцикл взревел громче, переключил скорость и вылетел со двора, нырнул в поток машин, исчез за поворотом. Дженна открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял где-то в груди, превратившись в беззвучный, разрывающий лёгкие всхлип. Она отшатнулась от окна, и в этот момент её взгляд упал на дверь в кабинет. Приоткрыта. Всегда закрытая. Всегда неприступная. А сейчас – приоткрыта ровно настолько, чтобы тот, кто войдёт, увидел. Чтобы не мог не увидеть. Дженна шагнула туда, не чувствуя ног. В кабинете было темно. Только полосы уличного света сквозь жалюзи резали полумрак на куски. И в центре одного такого светового прямоугольника, на столе, открытая, лежала она.

Тетрадь.

Дженна подошла. Колени подогнулись, и она опустилась на пол перед столом, потому что стоять больше не могла. Пальцы коснулись страниц – бумага была тёплой, будто Эмма только что держала её в руках. Будто её тепло ещё жило здесь, на этих строчках. Она начала читать...

---

Батареи перестали греться

Стало холодно внутри

Снова не могу укрыться

Я прогнила от тоски

Но не могу опять понять

Снова ночь, а вот и день

Мне как будто бы всё лень

Я совсем не улыбаюсь

Зачем мне жить, и в чем тут смысл

Если не могу я повлиять...

Терпкий взгляд смотрел в глаза

Пронзая их в ночи

Вокруг была лишь темнота

А крик души твердил «молчи»

Было больно, сильно, но..

Стало просто жутко

И настолько всё равно

Как будто без рассудка

И чувство тела сожжено

Ощущалось как пустая шутка..

---

Страница за страницей. Стихи сменялись прозой, проза – обрывочными фразами, молитвами, проклятиями, признаниями в любви, перемешанными с самообвинениями. Дженна видела, как менялся почерк: от аккуратного, в начале – к нервному, рвущемуся, срывающемуся в каракули к концу. Видела кляксы от слёз, расплывшие чернила на самых горьких строчках. «Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что мне больно дышать. Но я не имею права любить тебя здесь. Я не имею права тянуть тебя в эту яму. Ты – свет. А я – тень, которая только гасит. Уходи. Беги. Спасайся. Пожалуйста». «Оставь меня. Забудь меня. Вычеркни. Я разрешаю. Я даже не обижусь – я буду рада, честно. Потому что ты будешь жить. А это единственное, чего я ещё хочу в этой жизни – чтобы ты жила. Даже без меня». «Прости меня за это письмо. За этот дневник. За то, что ты его читаешь. За то, что я делаю это с тобой. Ты не заслужила такой любви – больной, сломанной, эгоистичной. Ты заслужила кого-то целого. А я – только осколки. Прости. Прости. Прости.. » Дженна читала и задыхалась. Слёзы текли так сильно, что она переставала видеть строчки, размазывала их рукой, пытаясь проморгаться, и снова читала. Каждое слово было ударом. Каждая фраза – пощёчиной. И последняя страница. Самая страшная. «Я ухожу. Не ищи меня. Не звони. Не пиши. Просто живи. Живи за нас двоих. Ешь эту дурацкую еду, которую ты так любишь готовить. Смейся своим громким смехом, от которого у соседей люстра качается. Бегай по утрам, плавай, дыши. Просто дыши, Джен. Ради меня. Потому что я больше не могу. Потому что каждый вдох – это напоминание, что я живу, а их нет. Потому что каждый раз, глядя на тебя, я вижу, как я тебя разрушаю. Я не хочу разрушать тебя. Я хочу любить. Но у меня получается только это – разрушать. Поэтому я ухожу. Прощай. Прощай. Прощай. Я люблю тебя больше жизни. Но моя жизнь убивает всё, к чему прикасается. Прощай...» Дженна захлопнула тетрадь и закричала. Громко, навзрыд, не сдерживаясь, как раненый зверь. Крик разлетелся по маленькому кабинету, ударялся о стены и возвращался, множился, становился громче. Телефон. Где телефон. Она нашарила его в кармане, пальцы не слушались, экран был мокрым от слёз, отпечаток не срабатывал, она вводила код вслепую, ошибалась, снова вводила. Вызов. Эмма. Гудок. Гудок. Гудок. Сброс. — Нет, нет, нет, пожалуйста, возьми трубку, возьми, умоляю... Повтор. Гудок. Гудок. Тишина. Сброс. — Эмма, Эммочка, маленькая моя, пожалуйста... Повтор. Гудок. Гудок. Гудок. Сброс. Четыре. Пять. Дженна сидела на холодном полу, сжавшись в комок, прижимая телефон к уху так сильно, что заболело ухо. Всхлипы сотрясали тело, не давая дышать. Она шептала в трубку между гудками: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я не могу без тебя, не могу, не уходи, не смей, слышишь, не смей... Шестой. Щелчок...