любой дурак в доспехах - рыцарь.

      Глаза словно выжигали раскалёнными углями. Солнце безжалостно и нагло пробиралось сквозь незакрытые с вечера шторы — простыни были насквозь мокрыми, а сам Уилл всё ещё будто приклеен к матрасу.

«С темнотой не уходит холод, ты просто одет теплее»

      Он лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, будто проверял, всё ли на месте.       Странно, но Уилл… улыбался? Разобрать подлинную эмоцию было сложно, но это чувство было в разы теплее всего, что отражалось на его лице в последнее время.       — С днём рождения, мой драгоценный… - в щёлке между дверью и косяком появилась мама. Она шептала поздравления, прикрывая свечку ладонью.       Уилл сел на кровать — лохматый, ещё не до конца проснувшийся. Он морщит нос и щурит глаза, когда Джойс бережно гладит его по голове и целует в макушку. Несколько слезинок скатываются по её щекам, и она, неловко смеясь, смахивает их одну за другой.       — Мам… - тянет Уилл и прижимается к ней.       Джойс коротко кивает. Она обещала так сильно не переживать. Обещала не плакать каждый раз, когда смотрит на Уилла. Очень даже вернувшегося. Не блуждающего по Изнанке Уилла.

6 ноября 1983

      Даже когда они сбежали из Хоукинса и давно осели в Леноре, она часто вскакивала посреди ночи и, тихо приоткрыв дверь в комнату сына, молча смотрела на него. Она так боялась снова его потерять.

Девять часов.

      Лишь спустя девять часов Джойс заметила пропажу Уилла. Она корила себя за это каждый день — клеймила ужасной матерью, вбивала в голову, что если бы тогда сразу поднялась к нему, то, может быть, ему не пришлось бы так долго быть одному в том ужасном месте.

«Страх не утоляет голод, не делает тебя сытнее»

      Байерс прикрывает веки. Они тяжёлые, будто требующие ещё сна. Теперь он не видит пламени — лишь догадывается, как оно танцует на конце свечи, словно насмехается, издевается над ним, выжидая желания.       Это оказалось сложнее, чем он думал.       Раньше всё было просто. Велосипед. Восковые мелки. Кассета. Произносить вслух то, что хотел, то, что по-настоящему желал, было легко — как ткнуть пальцем в понравившуюся игрушку.       Сейчас внутри было пусто. Не потому что нечего хотеть — наоборот. Потому что то, чего хотелось на самом деле, не помещалось в слова. И уж точно не в этот маленький, дрожащий огонёк.       Мысль всё же появляется. Тихо. Осторожно. Она всегда появляется именно сейчас — словно свечка и вправду способна исполнить любое желание. Даже такое глупое.       Уилл медлит.       Если ничего не загадывать, то ничего и не произойдёт. Его устраивало это «ничего».       Он выдыхает.       Уилл открывает глаза и смотрит на пустую свечу. Тонкая струйка дыма уносит его молчание куда-то под потолок.       Когда дверь за спиной Джойс закрывается, Уилл осторожно спускает ноги на пол. Теперь он тёплый. Солнце успело нагреть его после ночи, и от неё почти ничего не осталось.       Байерс поднимает глаза. Картина всё та же — громкая, смелая, честная. Совсем не похожая на своего хозяина. Уилл подходит ближе и кончиками пальцев проводит по сухим, шершавым следам краски.

«Когда не просишь — не отнимут, пустые руки не болят»

      У Уилла очень хорошая фантазия.       «Уиллу Премудрому, создателю вселенной», — шутливо подписывал Майк краешек очередной записки, как бы случайно оставленной на столе. Это было в Хоукинсе. Это было дома.       Сам Байерс так не считал. Ну какой из него создатель вселенной. Он скорее тот, кто её разрушит — не нарочно, просто потому, что всё, к чему он прикасается, почему-то трескается. В Хоукинсе. Там, где он оставил всё, что любил.       И кого любил.       Лучше бы это была Калифорния.       Уилл ненавидел Калифорнию.       Иногда ему хотелось, чтобы огромная трещина растянулась от запада до востока и весь этот чёртов штат затянуло в пасть Изнанки. Тогда Уилл вернулся бы в Хоукинс. Домой.       Он закусывает фалангу большого пальца и хмурится. Оди слишком часто проходит мимо его комнаты, и каждый раз он вздрагивает, рефлекторно закрывая картину ладонями.       Глупо.       Очень глупо.       Он жмурится и снова смотрит на холст. Набирает на кисть белую краску и тонко проходит по мечу, оставляя блики — осторожно, почти нежно.       «Отважному Майку, сразителю монстров».       Карандаш знает эти слова наизусть. Он выводил их на мелко сложенных бумажках и оставлял там, где они всегда находили друг друга.       Больше он ничего не пишет. Все письма остались там — в Хоукинсе, где-то в подвале дома Уилеров, под слоем пыли и паутины. Там, где их никто не найдёт. И где они, возможно, со временем исчезнут вместе с воспоминаниями.       Как бы Уилл ни хотел этого, внутри всё равно теплилась глупая надежда на что-то большее, чем сухое: «Майк передаёт тебе привет» — от Оди, получившей очередное письмо от «самого-лучшего-бойфренда-на-свете».       Мысль появляется — и сразу становится тяжело дышать.       Обида собирается где-то в груди — вязкая, липкая. Поднимается всё выше, сжимая горло и лишая воздуха.       Майк ему ничего не должен.       Уилл Майку больше не нужен.       По крайней мере, так он думает. Потому что если бы это было не так, Майк бы написал. Спросил, как дела. Как школа. Не завёл ли он тут кого-нибудь. Но от него не было ни слова — почти за целый год под этим калифорнийским солнцем.

«Я не требую том откровений

мне достаточно пустого листа»

      В проходе появляется Оди.       — Ты готов? Через пять минут выезжаем!       Уилл вымучивает улыбку и, глядя поверх холста, кивает. Он очень рад. Почти. Сомнительное удовольствие — провести каникулы в компании этих двоих.       «Третий лишний» будто горит у него на лбу.       Уилл устало садится на кровать и снова поднимает взгляд на картину.       «Ну и какой из меня создатель вселенной», - думает он. — «Я просто трус».       Как бы поступил Уилл Премудрый? Сидел бы он так, сжавшись, боясь собственных чувств? Он бы сказал Майку всё. Что ему больно. Что он скучает. Что дружба больше не кажется прежней.       Но бывают вещи, которые не могут произнести даже самые смелые и могущественные волшебники.       Уилл переворачивает картину и наспех, неровно черкает подпись, после чего сворачивает холст.       Сегодня он решает попробовать быть Уиллом Премудрым.

***

      Даже зная, как пройдут эти каникулы, Уилл дрожал от желания увидеть его. Он скучал — сильно, почти до боли. Пальцы нервно постукивали по колену, пока дорога ускользала за окном.       Джонатан вёл аккуратно, спокойно. Напряжение выдавали лишь приподнятые плечи. Он знал, что Нэнси не приедет, но где-то глубоко внутри всё равно ждал. Иногда он коротко смотрел на брата, легко считывая его состояние.       Старший накрывает ладонь Уилла своей и слегка сжимает. Дрожь унимается. Уилл безмолвно благодарит и снова смотрит в боковое зеркало.       Кажется, не волновалась только Оди. Она сдвинулась на край сиденья и ёрзала от нетерпения.       Подъезжая к аэропорту, все трое замечают яркое пятно у входа.       — Майк! - выдыхает Оди, почти на ходу выбираясь из машины.       Он стоит в больших солнечных очках и странной кепке, натянутой на лоб.       Уилл смотрит через стекло. Решимости не хватает даже взяться за ручку двери. Он замирает, наблюдая за ними.       Сердце бьётся чаще, чем нужно, будто оно пытается убежать отсюда, не оглядываясь, но всё равно возвращается обратно.       Что-то мягко касается его спины. Уилл оборачивается. Джонатан протягивает ему картину. Потом легко задерживает ладонь на плече и выходит.       Уилл сжимает холст чуть крепче.

«Шагни, не боясь, что там пропасть,

Рискни, даже если болит —

Иногда, чтобы просто остаться,

Нужно всё-таки сделать вид.»